Текст книги "Эликсир жизни"

Автор книги: Николай Векшин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Профессионалы и дилетанты

Ученый исследует окружающий мир как ребенок: радостно и нахально. Исследовать неизвестное невозможно, так как неизвестное для нас – ничто. Чтобы найти неизвестное, нужно исследовать известное. Откуда берутся открытия? Сначала у ученого на основании случайного наблюдения возникает идея, которую он называет моделью, а его коллеги гипотезой; потом все они жутко радуются, пересказывая идею и наблюдение друг другу в разных вариантах и называя всё это теорией; и вот, откуда ни возьмись, в учебниках появляется новый всеобщий закон природы.

Часто открытия делаются теми, кто просто не в курсе, что это сделать невозможно. Тут встречаются разные личности: странные типы, мечтатели, авантюристы, фанатики, шизики и психопаты, в общем – дилетанты всех мастей. Например, известна история, случившаяся со Шлиманом. Он был коммерсантом, но, зачитавшись Гомером, решил найти легендарную Трою. Начал поиск Трои, опираясь на «Илиаду» и «Одиссею», как на учебное руководство. С точки зрения здравого смысла это была абсолютно идиотская затея; с точки зрения археологии – безнадежная дилетантская авантюра. Но точка зрения делает профессионалов близорукими. Хотя познания Шлимана в археологии были почти нулевые, этот энтузиаст умудрился раскопать такие богатства, подобных которым никому найти не удавалось. Оказалось, что Гомер был скурпулезно точен; он был скорее историк, чем поэт. Шлиман стал в археологии величиной номер один. Его заслуги были вынуждены признать даже самые-пресамые профессионалы.

Другой пример. Эйнштейн работал в патентном бюро. Фактически он был околонаучным клерком. В свободное время размышлял об энергии, свете и пространстве. Когда ознакомился с работами Макса Планка, то взял да и постулировал квантование световой энергии, вследствие чего объяснил фотоэффект (выбивание электронов фотонами). Постулат – научное слово, позволяющее напечатать статью хоть о вечном двигателе. Постулаты всесильны, ибо не нуждаются в доказательствах. А потом Эйнштейн выдумал еще кучу нового, включая теорию относительности. Так рядовой патентовед стал великим физиком. И создал целую школу выдающихся физиков. Кстати, научная школа это не кучка школяров, подобострастно роящихся возле солидного мэтра; школа это когорта независимых исследователей, осознавших важность сделанного открытия, подтвердивших реальность его и ушедших дальше первооткрывателя.

Основополагающий физический закон – закон сохранения энергии – придумал не физик, а врач Майер; он пришел к своему открытию, наблюдая за пищевым балансом пациентов. Еще пример. Циолковский был школьным учителем, причем, без высшего образования, а стал отцом ракетостроения и космонавтики. Этим он опроверг тезис о том, что с унитаза в космос не стартуют. Мичурин был всего лишь садовод, а понаоткрывал в растениеводстве столько, сколько не сделал целый ботанический институт. Чижевский, один из пионеров в изучении связи земных явлений с солнечными и изобретатель ионизатора воздуха, был по образованию архитектор. И т. д.

Какие из всего этого выводы? Первый. Три высших образования не заменят одного начального самообразования. Второй. Когда мечта сталкивается с реальностью, изменяется реальность. Третий. Стать могущественным помогают воля и случай, а стать великим – биографы и летописцы.

Я вовсе не говорю, что открытия совершаются дилетантами. Когда за дело берется дилетант, жди не открытия, а потехи. Дилетант характерен творческим подходом к таблице умножения. Начинающий – всегда дилетант. Но рано или поздно он приходит к дилемме: либо стать профессионалом, либо лжецом. Шлиман, Эйнштейн, Майер и многие другие стали профессионалами. Имена лжецов история обычно не сохраняет.

Не нужно только делать вывод, уважаемые читатели, что наличие большого количества ошибок и иногда вранья означает, что науку нужно вообще ликвидировать. Многое из того, что делает большинство ученых является некоторым интеллектуальным навозом, без которого не бывает выдающихся изобретений и вообще прогресса.

Ошибки совершать может каждый; но ошибиться так, чтобы возглас удивления замер на губах у миллионов – вот что отличает гениев от рядовых смертных. Заблуждения – привилегия думающих. Великие люди отличаются от простых просто масштабом своих ошибок. Не обращать внимания на свои ошибки свойственно не только глупцам; так поступают и великие, когда чувствуют, что ошибаются не напрасно.

Как-то раз мне попалась в руки книга «100 великих изобретений». Я был поражен простым фактом: человеческая цивилизация обязана своим возникновением и развитием всего сотне великих умов: Пифагор, Галилей, Ньютон, Ломоносов, Максвелл, Фарадей, Менделеев, Пастер, Планк, Бор, Эйнштейн… – небольшая горстка гениев и талантов. Причем, чем масштабнее гений, тем ничтожней его современники. Гениальные мысли великих тиражируются мозгами убогих.

Христос смог накормить свой народ одной булкой; богоподобный же гений одной мыслью насыщает духовной пищей всё человечество на многие века. Великие умирают, но великое остается. Гений, как скульптор, отсекает всё лишнее и придает природе красоту и гармонию. Талант из обыденного извлекает великое (а бездарь низводит великое до обыденного). Время уничтожает мелкое и увековечивает великое. Талант неудержим: он словно снаряд в пушке, словно штопор в бутылке, словно шило в заднице. Талант в науке подобен мощному ледоколу, за которым тянется караван судов, груженных всякой всячиной.

Кто обеспечивает научно-техническую революцию и закладывает фундамент для прогресса культуры? Научные сотрудники и инженеры. Знайте, друзья мои, что не шумные актеры политических балаганов являются благодетелями человечества, а тихие исследователи природы, жизни свои сгноившие в стенах лабораторий.

Ученые снисходительны к невеждам, а невежды ученых высмеивают или даже ненавидят. Где утрачивается снисходительность, там возникает злоба. Ученый! Будь снисходителен к неснисходительным. Тронешь струну – «дзинь!», тронешь невежу – «гав!». Обыватели посмеиваются над храмами науки, полагая блага цивилизации само собой разумеющимися, и при этом молятся в церквях, хотя не видели от богов реальной помощи. Невежды! Они вынуждены доверять всему, не веря ничему.

Научная работа – резьба по камню; любая другая работа – черчение на песке. Многие миллиарды людей, обитавших на планете Земля, – всего лишь почва, питательная среда, не более. Каждый человек делает, что попало, а в итоге получается развитие цивилизации. Впрочем, большинство вообще ничего не делает. Разве что – питается, размножается и испражняется. Не трудно подсчитать, что каждый человек выкакивает за свою жизнь примерно 20 тонн! От большинства людей остается только навоз – единственное свидетельство того, что они жили.

Синхротрон близ Парижа

Как-то раз один знакомый биофизик, приехавший на побывку из Германии, свалился мне на голову перед выходными как снег в сентябре: «Кеша! Срочно помоги померить люминесценцию». – «Ну, ты даешь! Я на охоту на уток назавтра собрался, а ты – срочно…». – «Выручай! Мне в понедельник надо к немцам с результатами вернуться». Пришлось отложить охоту и в выходные работать с белковыми препаратами. Пока я проводил измерения, приятель восторженно рассказывал о своей сладкой жизни за рубежом (кстати, сладкая жизнь – как сладкая вода: утоляет жажду только пока глотаешь). «А ты что тут сидишь, не уезжаешь?», – спросил он под конец. «Мне здесь нравится. Недавно французы к себе пригласили на синхротрон. Пожалуй, я бы съездил на пару месяцев, да денег на билет нет». – «А они не могут оплатить?». – «Нет. Грант для меня на полгода получили, а о билетах написали, что за мой счет». – «Тогда вот тебе 100 баксов за работу и 100 баксов в долг. Покупай билет. Долг вернешь потом». Я поблагодарил приятеля, взял деньги, наскреб по друзьям в долг недостающее и купил авиабилет до Парижа. Между прочим, кредиторы – самые бескорыстные из друзей.

Французы Жак и Мишель заждались. Жак встречал меня в аэропорту, но не встретил. А получилось это так. Летел я с одной спортивной сумкой, без багажа. Поэтому в аэропорту, выйдя из самолета в числе первых, двинулся не в сторону выдачи ручной клади, как все, а сразу на выход. Увидев перед собой спины двух пилотов и трех стюардесс, двинулся вслед, уверенный, что уж они-то знают кратчайший путь. Они прошли через многочисленные переходы и куда-то вошли. Я приоткрыл дверь и заглянул. Служебное помещение. На меня уставились. Я смутился, не решившись войти, зачем-то сказал «бонжур!», прикрыл дверь и принялся плутать по переходам. После долгих скитаний выбрался из здания аэропорта и сел на подошедший автобус. Короче говоря, попал во Францию, минуя таможню. А Жак, не обнаружив меня среди выходящих с терминала пассажиров, обратился в Аэрофлот. Там подтвердили, что Викентий Никишин летел именно прибывшим рейсом. Но французские диспетчеры и таможня заверили, что никакой Никишин не прилетел. Жак подумал, что русский коллега с борта самолета попросту испарился.

Пока Жак сходил с ума в аэропорту, я пересел с автобуса на электричку и доехал до Орсе. Отыскал здание биологического отдела и сообщил секретарше свою фамилию. Она попросила написать, по буквам. Я написал, как в загранпаспорте: Nikichine. Поскольку chine в переводе означает «китаец», то секретарша недоуменно вытаращилась. Пожав плечами, позвонила по телефону в лабораторию и сообщила Мишелю: приехал странный белый китаец. Мишель пришел, всё разъяснилось, и мы вместе посмеялись над моей «китайской» фамилией. Когда же из аэропорта Мишелю позвонил Жак и сообщил, что Никишин из самолета исчез, Мишель, пряча улыбку в черных усах под гасконским носом, серьезным тоном сообщил, что Никишин давно приземлился в Орсе на парашюте.

Синхротрон был небольшой, всего сотня метров в диаметре. По кольцу синхротрона разгоняется поток электронов. В течение 4-х часов поток теряет энергию в виде излучения (рентгеновского, ультрафиолетового, видимого, инфракрасного). Когда интенсивность излучения спадает вдвое, синхротрон останавливают и через час запускают вновь. В кольце имеется много окошек, через которые физики, химики и биологи собирают нужный вид излучения. Жак и Мишель собирали ультрафиолет, пропускали его через светофильтр и монохроматор, а затем направляли на раствор белка в кварцевой кюветке. Белок начинал люминесцировать – высвечивал ультрафиолетовые кванты меньшей энергии. Эти кванты улавливались детектором, после чего сигнал усиливался и обрабатывался на компьютере.

Назавтра после прибытия я приступил к работе. Проблема была только одна: компьютер. Я не умел им пользоваться (в то время большинство советских ученых знало о персональных компьютерах лишь понаслышке). Главная трудность была в том, что мышка никак не хотела слушаться. Я суетливо водил ей по коврику, пытаясь поймать момент, когда стрелочка на экране монитора остановится в нужном месте. Жак и Мишель понимающе улыбались. Подыхая от смеха, они принесли мне толстенную инструкцию на английском языке по пользованию компьютерами «Макинтош». По достоинству оценив их юмор, я попросил Жака научить меня компьютерной азбуке. Бородатый голубоглазый Жак, похожий внешне на рязанского крестьянина, в свитере с заплатками на рукавах, потратил на меня полдня, и вскоре я наловчился обрабатывать данные с такой скоростью, что почти не отставал. Впоследствии я случайно узнал, что Жак – большой начальник, шеф биологического отдела.

Спектральный прибор, пристроенный Жаком и Мишелем к синхротроновому окошку, позволял измерять наносекундную кинетику люминесценции. Это был хороший прибор. Но чтобы получить одну кинетику требовалось копить сигнал 4 часа. У меня с собой были зеркальные кюветки. Я поставил их вместо обычных и получил усиление сигнала в 4 раза. Это позволило получать кинетику всего за час. Когда я показал это французским коллегам, они в восторге начали меня обнимать и тут же купили 6 таких кюветок. Это позволило им не только измерять быстро, но и вчетверо экономить деньги за работу на синхротроне.

Однажды я заметил, что при 10-кратном разбавлении белка люминесцентный сигнал снижается не ровно в 10 раз, а меньше. Тогда я поставил в прибор кюветку без белка. Каково же было мое удивление: сигнал был. Не очень большой, но был. Убрал кюветку. Сигнал остался прежним. Какое-то паразитное излучение, вероятно рентгеновское, проникало с синхротрона прямо в детектор. Значит, измерения, проводимые ранее французами при малых концентрациях белка, были не вполне корректны. Но было еще одно: значит, в течение двух месяцев я ежедневно получал некоторую дозу радиационного облучения. Жак и Мишель от этой информации сначала онемели, а потом быстро-быстро заговорили друг с другом по-французски.

Французские развлечения

Вскоре Жак пригласил меня на дружеский вечер. Он пришел в ресторан с женой – яркой брюнеткой, кареглазой красоткой, причем, сильно моложе. Я непроизвольно позавидовал. Его жена с шоколадным цветом кожи выглядела испанкой. Поэтому я чуть не потерял дар речи, когда она обратилась по-русски: «Как там дела в России?». Совладав с удивлением, шутливо ответил: «Россия сегодня такова: запросы европейские, порядки азиатские, деньги американские, болезни африканские, язык австралийский, рождаемость антарктическая». Она ослепительно улыбнулась: «Я училась в ВУЗе в Ленинграде. Вообще в СССР была сильная наука, в отличие от моей Кубы. Только правительство у вас было без мозгов». Я кивнул: «Оно и сейчас такое. Наука – локомотив прогресса, невежественное правительство – тормоз. А страна без науки – как всадник без головы». Она спросила: «Нынешний президент не заботится о науке?». Я мотнул головой: «Вся страна в упадке, коль президент в припадке». Она снова очаровательно улыбнулась: «А гласность? Реформы?». Я насупился: «Гласность это не тогда, когда громогласно говорят и говорят, но тогда, когда есть с кого спросить за неисполнение. А реформы у нас сменяют одна другую, одна другую, как рекламные телеролики».

Жак, разрезая ножом бифштекс, деликатно спросил, правильно ли он понял, что беседа идет о российской внутренней политике. Я извинился и перешел с русского на Russian English. «Почему ваша такая богатая страна – такая бедная?», – спросил Жак. «Потому что воруют», – грустно признался я. «И правительство?», – удивился Жак. «В России самый главный уголовник – Его Превосходительство Чиновник», – выдал я рифму, причем, сильно исказив фразу, но Жак понял; и уточнил: «Чиновник есть существо неодушевленное. Бюрократизм проистекает от безнаказанности». Я подхватил: «Поэтому всех чиновников хорошо было бы ежегодно пороть принародно на городской площади, чтобы не забывали, что наказание неотвратимо. Однако у нас могут ведь и привыкнуть…». Жак с женой засмеялись. Жак заметил: «Каждая страна похожа на женщину тем, что хочет быть обеспеченной. Но не каждая страна, как и не каждая женщина, станет ради этого торговать собой. Россия сейчас собой торгует». Я кивнул: «Ну да, у нас рынок начался с продажи народных интересов». Жак добавил: «В новостях по телевидению я видел, как члены вашего правительства уверяют, что заботятся о бедных. Если правительство заботится о бедных, то его нужно менять: при хорошем правительстве бедных нет». Я пояснил: «Каждый правитель мечтает осчастливить свой народ; но традиционно начинает этот процесс с своей семьи и свиты. Аристократия, бюрократия, демократия, партократия… Во все времена и во всех государствах эти разные слова всегда обозначали примерно один и тот же круг избранных лиц».

«Ты не поддерживаешь демократов?», – осторожно спросил Жак. Я вздохнул: «Демократия! Это слово так нравится людям, что за него они готовы убивать и быть убитыми». «В России уже перестали строить коммунизм?», – ухмыльнулся Жак. «Коммунизм был прекрасной мечтой, теперь распятой и оплеванной, как ранее Христос», – отрезал я. «Ты наверно коммунист?», – заговорщески спросил Жак. «Не больше, чем ты. У тебя жена – кубинка, аспирант – болгарин, все стажеры – тоже из соцстран. Ты „красный“!», – улыбнулся я. «Кто „красный“, тот не „голубой“!», – весело рассмеялся он. Его шутка была не случайной: 15 % французов – гомики. Да что там! Планета Земля – и та голубая…

С Жаком у меня быстро установились приятельские отношения, даже где-то фамильярные. Спустя пару недель он пригласил к себе домой. Поскольку к тому времени все сувениры (водка, палехские шкатулки, фотоальбомы и открытки) были уже раздарены, то возникла проблемка: с чем идти в гости. Пошел в супермаркет.

Тут уместно вспомнить, что самое первое посещение супермаркета, в день приезда в Орсе, повергло меня в шок. В то время на пустых полках московских магазинов одиноко стоял березовый сок. А здесь полки ломились от груды товаров в ярких упаковках. У меня было такое ощущение, что французы сошли с ума и что у них типичный капиталистический кризис перепроизводства. Впрочем, так оно и есть. Зачем нужно 200 сортов сыра? Зачем нормальному человеку сотня штанов? В течение часа я в состоянии тихого помешательства бродил по супермаркету, не в силах ничего купить. Причем, деньги были: получил аванс 10 тысяч франков. Но когда я мысленно перемножал цену какого-нибудь товара на рубли, то аж дыхание останавливалось. Несчастная курятина стоила половину моей российской зарплаты! У меня вообще бывает иногда ощущение, что когда продаю, то чувствую, что продешевил, а когда покупаю – что разорился.

Шок постепенно прошел; я привык к супермаркетам. Поэтому подарок для похода в гости выбирал совершенно спокойно, не перемножая франки в рубли. Сначала купил бутылку с надписью «VINE», подумав, что Жак обрадуется вину. Потом взял белоснежный торт, чтобы порадовалась его жена. Когда пришел в гости, Жак удивил меня тем, что на книжных полках стояли русские классики, а рядом висела гитара (на которой, как оказалось, он играл виртуозно). Конечно, Жак выразил удовольствие по поводу бутылки. Однако выяснилось, что это не вино, а уксус. На этикетке было не «VINE», а «VINEgar». Я огорчился, но Жак, посмеявшись и потрепав меня по плечу, выставил на стол три бутылки виноградного вина. Когда мы поели лягушачьих лапок, жена Жака вспомнила о торте. Она открыла коробку. Я пришел в ужас: торта не было. То есть он вообще-то был, но весь растекся по дну коробки. Это оказался не торт, а огромное мороженое! Тут хозяева стали хохотать, и мне ничего не оставалось делать, как присоединиться. Мы взяли ложки и стали наперегонки хлебать прямо из коробки.

Разных казусов во время пребывания во Франции случилось немало. Как-то раз купил в рыбном магазине какую-то еду, нарезанную кружочками. Поскольку пакет был с надписями на французском, я не знал, что купил, но думал, что это кусочки рыбы. Открыл пакет и попробовал: противный вкус сырой резины. Решил сварить. Но сколько ни варил, кусочки оставались резиноподобными. Тогда стал жарить. После долгой жарки в масле кусочки потемнели, но стали гораздо жестче, а вкус был как у бумаги. Тогда я посыпал их солью и, давясь и запивая пивом, героически съел. Назавтра из любопытства спросил Жака и Мишеля, чего это я съел. Они подробно расспросили, какой был пакетик и что в нем было, а потом радостно сообщили, что это была морская змея. Я с трудом подавил рвотный рефлекс.

Другой случай чуть не испортил мне чудесные прогулки по Парижу. По субботам я обычно ездил туда на экскурсии по музеям. Однажды после дождя брел по Елисейским полям, смотря под ноги, чтобы не попасть в лужу и не вляпаться в кучки экскрементов, обильно усеявшими тротуар собачьими и кошачьими любимцами парижан. Попутно отмечу, что Елисейские поля это никакие не поля, а обычный городской проспект. Глядя под ноги, вдруг увидел на асфальте 100-франковую купюру. Она была мокрой, но целой. Поскольку улица после дождя была пустынна, то я с чистой совестью положил банкноту в карман. Вот тут-то и началось… Я перестал любоваться Парижем. Инстинктивно всё время смотрел под ноги. В результате нашел несколько монет, зажигалок и прочей фигни. В Орсе, идя на работу и с работы, тоже неотрывно глядел вниз. Самому над собой было смешно, но глаза сами собой уставлялись под ноги. Кончилось наваждение весьма прозаически: подняв какую-то коробочку, обнаружил в ней использованный презерватив; интерес к поискам сокровищ пропал.

В первый месяц во Франции я испытал еще один шок: от порно-индустрии. В СССР слово «секс» звучало почти как мат, а тут секс был образом жизни. Глянцевые обложки порножурналов, эротические фотки в витринах магазинов, порно-видеосалоны и интим-магазины буквально наводнили Париж. Эротика – нагие женщины; порнография – нагие хрюшки. Крутая порнография – живые кадры мусорной свалки будущих анатомических препаратов. На некоторых парижских улицах вечерами выстраивались колонны алчущих проституток. Среди них было много стервозных профессионалок, словно хищных птиц, высматривающих добычу. Вообще есть два рода шлюх: профессионалки и просто шлюхи – шлюхи по зову сердца. Тогда мне и в голову не могло прийти, что когда-нибудь Москва тоже станет большим борделем. Еще я увидел, что на Западе все красотки – на панелях, а все страшилки – в университетах.

Вот все восхищаются: «Ах, Лувр! Лувр!». Да ничего особенного по сравнению с Эрмитажем. Наши цари не скупились; в Эрмитаже всё золотое – золото, всё алмазное – алмазы. А Лувре кругом липовая позолота, всё какое-то экономно-скупердяйское. Живопись в Лувре тоже не вся хороша. Мазни навалом. Как я отличаю живопись от мазни? Проще простого: живопись мне нравится, а мазня нет. Два универсальных критерия в любом виде искусств: «нравится» и «не нравится».

К примеру, Рубенс. В Лувре в самом большом зале висят несколько его преогромных картин с пышнотелыми тетками. Все тетки – на одно лицо и с одинаковой фигурой; все картины – как картинки из серии на тему «найди 10 отличий». Каждое такое полотно Рубенс малевал со своей рыжей любовницы шутя, за пару дней. В общем, халтурил мастер помаленьку на королевских заказах. А ведь халтуру тоже надо делать хорошо.

Или вот еще: «Джоконда». Когда я в Лувре добрался до нее, меня постигло разочарование. Картина оказалась маленькая, размером всего 50 см. Она находилась за толстым стеклом, которое отсвечивало неприятным бликом. Краски на полотне виднелись тускло. Абсолютно статичная Джоконда безучастно смотрела куда-то в пространство. Никакой таинственной загадочной улыбки я не углядел. Картина как картина, каких в Лувре сотни. Перед ней, как перед иконой, стояла восторженная толпа. Что в ней такое видят? Может, неимоверную стоимость картины?

Во Франции я заработал кучу денег. У мужчины голова и руки – чтобы зарабатывать (у женщины – чтобы считать им заработанное). Деньги я вез домой в конвертиках: в одном франки, в другом доллары. Таможенник в Шереметьево-2, увидев в декларации сумму, попросил показать. Я вытащил из кармана оба конвертика и отдал. Он приоткрыл их, неловко перевернул и уронил. Доллары и франки рассыпались по столу и полу. Публика в очереди приятно оживилась. Как говорится, при виде больших денег даже статуя нервно глотает слюну. Таможенник и я стали собирать упавшие деньги, а очередь бросилась нам помогать. Удивительно: ни одна банкнота не пропала!

Из Франции я привез еще кое-что, получше денег: научные результаты, а также письмо Жака директору Института с предложением о сотрудничестве. Письмо я отдал в дирекцию. Там оно благополучно затерялось…