Текст книги "Принимаю бой"
Автор книги: Николай Бадеев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)
Девять суток отряд Сенявина, неся паруса, разыскивал врага.
Вечером 24 мая сигнальщики заметили силуэты трех неизвестных судов. Шведские или нейтральные? Сенявин объявил погоню. Ветер, как назло, дул встречный. Неопознанные корабли шли ходко, чувствовалось – их ведут опытные моряки.
Всю ночь, лавируя против ветра, русские корабли одолевали волны. Скрипели блоки, гудели ванты, порывистый норд рвал паруса. На рассвете догнали. Линейный корабль, фрегат и бригантина шли… без флагов.
С русского флагмана прогремел пушечный выстрел. Он означал приказ: «Поднять свой флаг».
В ответ неизвестные корабли поставили дополнительные паруса, наддали ходу.
Сенявин пустил вдогонку еще одно ядро. И только тогда на мачтах беглецов медленно, словно нехотя, поднялись шведские флаги, а на линейном корабле – это был 52-пушечный «Вахтмейстер» – затрепетал брейд-вымпел капитан-командора Врангеля.
Заняв наветренное положение, чтоб способнее было маневрировать, отряд Сенявина завязал бой. Шведы разом ударили из всех пушек по головному кораблю и сильно повредили ему рангоут. На помощь Сенявину бросился Конон Зотов. Он подошел к противнику на короткую дистанцию, принял огонь на себя. Продолжая сближаться со шведами, Зотов ворочал то вправо, то влево, используя всю мощь бортовой артиллерии. Когда до врага остался лишь один кабельтов, пушкари усилили огонь. Не выдержав шквала ядер, 34-лушечный фрегат «Карлскрон-Вапен» и 12-пушечная бригантина «Бернгардус» спустили флаги.
А «Вахтмейстер» расставил все свои паруса и пошел наутек. Сенявян приказал: «Гнать за противником». Более четырех часов русские корабли преследовали шведского флагмана. Настигнув врага, корабли зашли с левого и правого борта и взяли его «в два огня». Капитан-командор Врангель сдался…
На шведских судах было пленено 387 человек и найдено 50 убитых, а русские имели лишь девятерых раненых.
«Все сие сделано без великой утраты людей, – доносил Сенявин Петру. – Я иду со всею эскадрой и взятыми шведскими кораблями в Ревель».
Это была первая морская победа, которую русский флот одержал, не прибегая к абордажу, победа в открытом море. Петр назвал ее «добрым почином Российского флота».
Русский флот непрерывно рос. Его морякам, офицерам и матрасам требовался устав, который бы трактовал действия команд в артиллерийском и абордажном боях, при высадке десанта, в разведке. Сам Петр по четырнадцати часов в сутки трудился над составлением Морского устава. К этому делу он привлек и Конона Зотова.
Первой заповедью Устава было: «Все воинские корабли российские не должны ни перед кем спускать флаги…»
Молодому флоту, кроме Устава, нужны были и учебные пособия по устройству кораблей, навигации. По совету Петра Конон Зотов взялся за перо. Он написал работы «О погоне за неприятелем», «О морских сигналах», перевел с голландского лоцию Балтийского моря – «Светильник морской». Но самую большую известность у моряков снискала выпущенная в 1724 году его книга «Разговор у адмирала с капитаном о команде, или Полное учение, как управлять кораблем во всякие разные случаи. Начинающим в научение, от части знающим в доучение а не твердо памятным в подтверждение».
Эта книга (ею пользовались наши моряки в течение столетия) и лежит теперь в музее рядом с Морским уставом.
Именем выдающегося русского моряка был назван эскадренный миноносец, матросы которого штурмовали Зимний.
«При очах английских»
«…Остальные неприятельские суда, из которых на одном был вице-адмирал, ретировались; и хотя мы за ними и пустились в погоню, во абордировать их не могли, потому что они вышли уже из шхер в море, и погода стала прибавляться, и волны стали велики, только стрельбой их гораздо повредили так, чаю от кормы вице-адмиральского корабля видели отбитые доски».
– Бесподобно! – смеясь, вскричал Петр, читая донесение. – Поезжай, полковник, на «Фивру», скажи, что в Саикт-Питербурхе премного довольны.
Майор Шилов не верил своим ушам: полковник… Произвести через чин только за то, что доставил донесение – такого еще не бывало. Значит, там, при Гренгаме, действительно большая виктория, если сам государь так безмерно обрадован.
Шипов посмотрел на стоявшую в шкафу, за стеклом, модель корабля. Ну, долго будут помнить эту «Фивру» господа шведы…
27 июля 1720 года у Аландских островов, дружно ударяя тысячами весел, шла эскадра гребных судов. На шестьдесят одной галере и двадцати девяти лодках находилось десять тысяч «морских солдат».
В центре флотилии плыла длинная, остроносая, с надстройкой на корме галера «Фивра», на ее мачте развевался флаг начальника галерного флота генерала Михаила Голицына. Более полутораста гребцов старались вовсю.
– Живее, живее! – нетерпеливо приказывал генерал, расхаживая по куршее – помосту, соединяющему корму с носом. – Навались, братцы!
Сорокапятилетний генерал славился храбростью и воинским талантом. Вместе с Петром он участвовал в захвате Азовской крепости, дрался под Нарвой, штурмовал Нотебург, командовал гвардией в Полтавском сражении. Петр на поле боя вручил ему высшую награду – орден Андрея Первозванного.
И вдруг получить от государя упрек… А причина? Посланная на разведку лодка зашла слишком далеко, села на мель и захвачена шведами. Петр выразил недовольство: «Зело удивительно в отдалении от галерного флота такой азартный разъезд иметь». И повелел отбить лодку и «еще какой поиск сыскать».
Галеры бежали быстро. Матросы и солдаты, щуря глаза от солнца, наблюдали за горизонтом – не покажутся ли шведские паруса.
Ни много ни мало, а двадцатый год наши балтийцы сражались со свеями. Морское могущество Швеции было подорвано, но заключать мир она не хотела – надеялась на помощь Англии. Полтора месяца минуло, как в Финский залив вошла английская эскадра адмирала Норриса: заявилась якобы для «защиты торгового мореплавания и посредничества в заключении мира».
И тогда Петр послал галерный флот искать боя с противником: он хотел доказать шведам, что надежды на англичан не спасут их от разгрома.
И вот под вечер эскадра подошла к острову Дегере. Голицын выслал в разведку несколько лодок. Вскоре одна из них вернулась к «Фивре».
– У острова Лемланд шведы! – доложил командир лодки.
Галеры рванулись вперед. Вскоре моряки увидели вражеские паруса. В заливе стояли линейный корабль, четыре фрегата и девять других вооруженных судов.
Сила большая! Но Голицын хоть сейчас бы приказал атаковать. Вот уже абордажные команды изготовились к бою: галеры ощетинились пиками, топорами, похожими на заостренный зуб. Что же медлит начальник флота?
По морю гуляли белые барашки; галеры захлестывало соленой водой, солдаты едва поспевали вычерпывать ее ведрами и котелками. На крутой волне трудно подойти вплотную к вражеским кораблям. Надо переждать непогоду, а потом – атаковать.
С «Фивры» приказали: отходить к острову Гренгаму, в шхеры.
Шведы двинулись следом. Не мог вице-адмирал Шеблад упустить такую добычу. Он видел, как медленно, неуклюже переваливаются с волны на волну эти низкобортные суденышки, как смешно машут в воздухе веслами гребцы, когда пенные валы подкидывают лодки на свои гребни. Еще немного, и они перевернутся. Чего доброго, не удастся захватить ни одной галеры, все перетонут.
– Вперед! – торопил Шеблад.
Русские уходили в мелководный пролив. Уже выступали из-под воды гранитные лбы подводных скал, вокруг них яростно вихрила вода. Уже появилось столько отмелей, что и галерам приходилось лавировать.
– Курс ведет к опасности! – доложили Шебладу.
– Молчать! – взревел разъяренный адмирал. – Мы еще успеем догнать!
Голицын расхаживал на палубе «Фивры», думал: «Горяч, горяч Шеблад… Забыл господин адмирал пословицу: морем плыть – вперед глядеть».
Среди островков, в шхерах, было спокойнее, и Голицын приказал атаковать неприятельский флот. Галеры и лодки повернули и ринулись на врага. Фрегаты стали маневрировать, чтобы занять выгодную позицию для стрельбы. Но где было им развернуться в такой тесноте! Они походили на слонов, попавших в загон. Вот сел на камни 34-пушечный «Стор-Феникс». Вот затрещал корпус 30-пушечного «Венкера», налетевшего на мель. Галеры окружили оба фрегата, и на их палубы тотчас полетели привязанные к прочным канатам тяжелые, кованые «кошки». Шведы яростно отбивались: в упор палили из ружей, отталкивали лодки шестами, бросали в них ядра. Но было поздно – лихим броском русские захватили фрегаты.
Вице-адмиралу Шебладу ничего не оставалось, как поскорее уносить ноги. На линейном корабле появился сигнал: «Немедленно отходить». Осторожно продвигаясь между отмелями, флагманский корабль загородил путь фрегатам «Кискин» и «Данск-Эрн». Русские абордажные команды, несмотря на страшный огонь, взяли их в плен.
Наконец шведам удалось вырваться из шхер. Галеры их преследовали, ведя пушечный огонь. Но, выйдя из-под защиты острова, они начали зарываться в волны, принимая потоки воды. Пришлось вернуться.
На фрегатах было взято в плен 407 человек и найдено 163 убитых. Русские в этом бою потеряли 82 человека.
27 июля от «Фивры» отошла самая быстроходная галера. Майор Шипов повез в столицу пакет с донесением Голицына Петру.
Но где же в это время была британская эскадра? Оказывается, она спешно ушла к Стокгольму, намереваясь защищать его от русских галер.
По насмешливому выражению Петра, победа над шведами была одержана «при очах английских, которые равно обороняли как их земли, так и флот».
Вскоре моряки галерного флота ввели в Неву четыре трофейных фрегата. На берегах реки стояли войска. Петропавловская и Адмиралтейская крепости произвели сто четыре залпа – по числу пушек, захваченных на шведских кораблях.
После победы у Гренгама русские высадили крупный десант на побережье Швеции, который разрушил железные заводы, приблизился к Стокгольму. В свейской столице началась паника.
Шведы убедились: сухопутная «Московия» стала могучей морской державой. 30 августа 1721 года в финском городе Ништадте был подписан мирный договор. Россия прочно утвердилась на берегах Балтики.
А модель галеры «Фивра», изготовленная еще при жизни Петра, до наших дней сохранилась в музее.
«Играть до последнего!»
Это произошло в конце прошлого века. Русский военный корабль совершал учебное плавание по Эгейскому морю. В Хиосском проливе, недалеко от старинной турецкой крепости Чесма, он застопорил ход. Команда высыпала на верхнюю палубу: здесь, в этом самом месте, русская «обшивная» эскадра некогда насмерть билась с флотом «Крокодила морских сражений».
За борт спустили водолаза. Многие сомневались, удастся ли найти следы знаменитой баталии, ведь минуло век с четвертью!
Но водолаз вернулся с находками. Моряки передавали из рук в руки изъеденные морской солью медный штурманский инструмент, эфес от шпаги, монеты времен Екатерины.
– С «Евстафия», – негромко сказал командир.
И все обнажили голову.
Атлантический ревел. Корабли тяжело переваливались на белых гребнях огромных волн. Потоки холодной воды с грохотом обрушивались на палубы.
Головным шел 66-пушечный линейный корабль «Евстафий» под флагом адмирала Григория Андреевича Спиридова.
Год назад – в октябре 1768 – турецкий султан, подстрекаемый западными державами, решил завоевать русские земли до Киева и Астрахани. Войска под командованием фельдмаршала П.А. Румянцева дали отпор султанским полчищам и вышли к Дунаю. А русская эскадра отправилась из Кронштадта в Средиземное море, чтобы ударить по Турции с тыла, а также помочь грекам и славянам в их борьбе против турецкого ига.
Это был первый поход балтийских кораблей в южные моря.
Океан устроил эскадре Спиридова суровый экзамен. Ураганный ветер рвал паруса в клочья, ломал рангоут. Из-за страшной качки моряки неделями не могли приготовить горячую пищу и питались сухарями да солониной.
Изнуряла не только борьба со стихией. Корабли готовились к походу в спешке, во всем сказывалось пренебрежение к флоту, укоренившееся после смерти Петра. Корпуса судов пропускали воду. Не хватало парусов, канатов, не хватало помп доля откачки воды.
На кораблях было тесно: кроме экипажей, в поход шли десантные сухопутные войска, мастеровые для ремонта судов и оружия. Люди спали вповалку среди огромных бочек с солониной, треской, пресной водой.
То на одном, то на другом корабле печально приспускали флаги, и падали, падали за борт покойники, завернутые в парусину.
Но корабли шли вперед.
В середине ноября 1769 года «Евстафий» и вся русская эскадра появились в Средиземном море.
Турецкий султан Мустафа III вначале не поверил этой вести. Он долго не мог понять, как русские добрались вокруг Европы до западных берегов его империи.
Приход балтийцев вызвал бешенство «Блистательной Порты», как называли тогда турецкое правительство.
– Первая порядочная буря эту странную эскадру опрометчивого русского, не знающего здешних вод, непременно истолчет в щепки и разметет по морю, – утверждал один из турецких министров.
– Не владея ни одним портом, они скоро будут принуждены оставить архипелаг с полным бесчестием, достойным безумного предприятия, – вторил главнокомандующий турецким флотом адмирал Ибрагим Хосамеддин.
Турки возлагали надежды на морских червей: они, мол, быстро источат корпуса судов, не приспособленные для плавания в южных водах. Но адмирал Спиридов еще в Кронштадте приказал обшить подводную часть кораблей дюймовыми досками с прокладкой из овечьей шерсти. Поэтому эскадра и называлась «обшивной».
Султан повелел потопить дерзких пришельцев. Но адмирал Хосамеддин осторожничал; он не торопился завязывать решительное сражение с кронштадтской эскадрой.
Русские тем временем высадили десанты в южной Греции, вышвырнули неприятеля из нескольких крепостей и тем вынудили турок срочно оттянуть с Дуная значительные сухопутные силы.
И тогда к султану Мустафе прибыл помощник Хосамеддина вице-адмирал Гассан-паша. Это был смелый и опытный моряк. За многие победы султан дал ему устрашающую кличку «Крокодил морских сражений». Свирепый Гассан-паша и в Стамбуле и на кораблях неизменно расхаживал с львицей на поводке.
– Я найду русских и устрою из их судов фейерверк, – заверил он султана.
А Спиридов и сам искал встречи с вражеским флотом.
Вечером 23 июня 1770 года русские обнаружили эскадру «Крокодила» между островом Хиос и побережьем Малой Азии: 16 линейных кораблей, 6 фрегатов и свыше полусотни других судов, на которых было 1430 орудий и 16 000 моряков.
Русская эскадра состояла из 9 линейных кораблей, 3 фрегатов, бомбардирского корабля и 4 вспомогательных судов, которые насчитывали 736 орудий и 5000 моряков.
Превосходство врага не устрашило Спиридова. Всю ночь команды готовились к бою. На рассвете 24 июня эскадра снялась с якорей и направилась в Хиосский пролив. На «Евстафии» взвился красно-белый флаг и раздался пушечный выстрел. Это означало: «Гнать на неприятеля!»
Адмирал Спиридов, в парадном мундире, при всех орденах, с обнаженной шпагой, отдавал приказания. Канониры стояли у заряженных орудий, держа в руках фитили. За высоким фальшбортом укрылись солдаты с пиками и абордажными топорами в руках.
Турецкие суда стояли в три линии. Впереди линейные корабли, за ними фрегаты, каравеллы, бригантины…
Расстояние быстро сокращалось. Гассан-бей дивился и недоумевал: это безумие вступать в бой с флотом, превосходящим русских вдвое числом кораблей и пушек и втрое числом моряков.
Кронштадтские корабли приближались. Осталось всего три кабельтовых, а они почему-то не стреляли. Гассан-паша не выдержал, приказал открыть огонь: надо остановить этих отчаянных северян, остановить во что бы то ни стало!
Грохнули пушки, и у бортов русских кораблей упали сотни ядер.
– Подходить ближе! – приказал Спиридов.
Когда до противника осталась дистанция пистолетного выстрела, эскадра окуталась дымками выстрелов. На корме «Евстафия» грянул оркестр.
– Играть до последнего! – крикнул адмирал.
«Евстафии» стрелял в упор по адмиральскому кораблю «Реал-Мустафа», и ядра насквозь прошивали врага.
Гассан-паша стоял на шканцах, и в ярости грозил кулаком командиру «Евстафия».
Гонцы на быстрых шлюпках доставили его приказ всем кораблям – сосредоточить огонь по «Евстафию».
Корпус «Евстафия» содрогался от ударов тяжелых ядер. Рухнули паруса, загорелись снасти. Корабль начало сносить течением на «Реал-Мустафу».
Сильный удар, треск ломающегося дерева… «Евстафии» навалился на турецкого флагмана.
– На абордаж! – приказал Спиридов. – Вперед, ребята!
Более пятисот солдат и матросов бросились на палубу «Реал-Мустафы». Началась яростная рукопашная схватка. Бились насмерть.
А на палубе «Евстафия» играл оркестр.
Русский матрос прорвался к кормовому флагу турецкого корабля. Защищая знамя, турки прострелили ему правую руку, отсекли кисть левой руки. Матрос зубами вцепился в полотнище и сорвал его с флагштока. Изорванный в клочья флаг доставили Спиридову.
Турки стали бросаться за борт.
– Назад! – закричал Гассан-паша. – Аллах поможет нам!
С саблей в руке «Крокодил морских сражений» рванулся в гущу боя, но, получив удар топором, прыгнул за борт и поплыл к ближайшей шлюпке.
«Реал-Мустафа» горел, пламя перекинулось на «Евстафии». Русские матросы пытались на шлюпках оттянуть «Евстафии» от турецкого судна, но безуспешно. Тогда Спиридов перешел на другой корабль, продолжая руководить сражением.
Вскоре на палубу «Евстафия» с грохотом упала горящая грот-мачта турецкого корабля. Ее обломки угодили в пороховой погреб, и корабль взорвался. Но вслед за ним взлетел на воздух и «Реал-Мустафа».
Турецкие корабли в беспорядке отходили в Чесменскую бухту под прикрытие береговых батарей. Русская эскадра стала у входа в гавань, заперев выход вражескому флоту.
Подвиг экипажа «Евстафия» вызвал всеобщее восхищение.
«Все корабли с великой храбростью атаковали неприятеля, все с великим прилежанием исполняли свою должность, – говорилось в донесении в Петербург, – но корабль адмиральский «Евстафии» превзошел все прочие. Англичане, французы, венециане и мальтийцы, живые свидетели всем действиям, призналися, что они никогда не представляли себе, чтоб можно было атаковать неприятеля с таким терпением и неустрашимостью».
Моряки издревле считали, что лучший памятник погибшему кораблю – его имя на борту нового. Таких памятников «Евстафию» было четыре. Последний – линкор «Евстафии» вступил в состав Черноморского флота в 1910 году. 5 ноября 1914 года он принудил к бегству германо-турецкий линкор «Гебен», обладавший двойным превосходством в артиллерии.
Реликвии с чесменского «Евстафия», поднятые водолазом со дна Хиосского пролива, вот уже семьдесят пять лет украшают Морской музей.
«Честь Всероссийскому флоту»
Под стеклом – пожелтевшая старинная грамота. Выцветшие строки говорят о том, что она пожалована Дмитрию Сергеевичу Ильину по поводу награждения его орденом Георгия IV степени за мужество и храбрость в Чесменском сражении. И подпись: «ЕКАТЕРИНА».
Стоп! Кто-то недавно интересовался Ильиным. Вспомнил: письмо из Владивостока. Матросы одного из кораблей Тихоокеанского флота просили сообщить, какие материалы имеются в музее о лейтенанте Ильине, рассказать о судьбе героя.
Почему тихоокеанцы интересовались человеком, жившим два века назад?
Никогда еще не было так тесно в Чесменской бухте, как 25 июня 1770 года. Свыше семидесяти турецких кораблей стояли почти вплотную друг к другу. Командующий флотом Гассан-паша с перевязанной головой всматривался в узкий пролив. Все-таки он, «Крокодил морских сражений», перехитрил русских. Эскадра Спиридова не пойдет сюда – в такой тесноте нельзя ни маневрировать, ни сражаться. Постоит, постоит у входа в бухту, кончится продовольствие, пресная вода – и уйдет. И тогда он, Гассан-паша, выведет свой флот в открытое море и разгромит пришельцев из Кронштадта.
А в это время на флагманском корабле адмирала Спиридова шел военный совет. Мнение было одно – уничтожить турецкий флот. Но как? Размеры бухты не позволяют разбить противника силами всей эскадры. Однако можно атаковать его брандерами. А для поддержки их двинуть отряд кораблей капитан-командора Самуила Грейга. Артиллерийским огнем, с предельно близких дистанций, они приведут турок в замешательство.
Бригадир морской артиллерии Иван Ганнибал (сын известного «арапа Петра Великого», дед великого русского поэта А.С. Пушкина) тотчас направился на небольшие парусные суда, пожертвованные греками для борьбы с поработителями. И началось… Матросы обливали палубы кораблей скипидаром, обматывали мачты и надстройки парусиновыми шлангами, начиненными порохом.
На кораблях кликнули добровольцев для брандеров. Первым вызвался идти на рискованное, смертельно опасное дело тридцатидвухлетний лейтенант Ильин с бомбардирского корабля «Гром».
Ильина знали на эскадре как отличного и храброго офицера. Сдержанный, спокойный, он не терялся в самых тяжелых обстоятельствах боевой обстановки.
Спиридов, ни минуты не сомневаясь, назначил Ильина командиром брандера.
В ночь на 26 июня отряд капитан-командора Грейга двинулся в бухту. За ним пошли, ощетинившиеся железными крюками, четыре брандера, каждый вел на буксире по десятивёсельному катеру.
На палубе концевого брандера находился лейтенант Ильин. Он удовлетворенно осматривался: отменно потрудились матросы Ганнибала! Вдоль бортов стояли бочки и ящики с порохом, на реях висели обвязанные просмоленными веревками холщовые мешки с селитрой, на палубе – «ковер» из промасленных тряпок и пакли. Ильин заглянул в трюм – там лежал слоями сухой плавник, обсыпанный тертым пушечным порохом; через прорубленные в бортах отверстия гудел ветер. Не судно, а плавучий зажигательный снаряд…
Проверив брандер, Ильин вернулся на «Гром» – командовать батареей.
В начале второго ночи корабли с дистанции двух кабельтовых открыли по туркам артиллерийский огонь. Турки не остались в долгу.
Брандеры лежали в дрейфе позади русских кораблей, вне огня противника. Моряки неотрывно наблюдали за линейным кораблем «Ростислав»: там находился Грейг, оттуда дадут сигнал атаки.
Отряд Грейга усилил огонь. Снаряд с «Грома», возможно выпущенный батареей Ильина, вызвал пожар на вражеском корабле. Его соседи стали отходить. Пожар отвлек турков от наблюдения за бухтой.
С «Ростислава» взметнулись три ракеты: брандерам идти в атаку. Ильин быстро спустился на шлюпку и направился к своему «снаряду».
Вскоре из-за громадных корпусов линейных кораблей выскользнули три парусника. Но их подстерегали неудачи: первого перехватили турецкие галеры, он взорвался, не дойдя до крупного корабля; второй сел на мель и был сожжен береговой батареей; третий навалился на горевший корабль. Остался брандер Ильина.
– Не зажигайте, пока не сцепитесь с неприятелем! – крикнул Грейг, когда суденышко проходило мимо «Ростислава».
Опасаясь расстрелять брандер, русские прекратили огонь.
Ильин взял курс к 84-пушечному линейному кораблю. Дул попутный ветер, брандер бежал быстро.
Освещенный с одной стороны луной, с другой багрово-красным заревом пожара, брандер был виден как на ладони, но турки не стреляли. Гассан-паша решил, что парусник везет известие о капитуляции русской эскадры. Адмирал уже приказал приготовить кандалы; посланцы русских будут немедленно отправлены к султану, их провезут по Константинополю в железной клетке.
И вдруг моряки 84-пушечного корабля завопили от ужаса: на мачтах парусника раскачивались мешки с порохом. Турки бросились к пушкам, но брандер уже навалился на корабль. Ильин и его матросы крюками прикрепили суденышко к высокому деревянному борту. Матросы прыгнули в шлюпку, а Ильин поджег порох. И вот уж пламя лизнуло просмоленные доски. Тогда лейтенант пересел в шлюпку, и матросы тотчас налегли на весла.
Вскоре раздался грохот – в воздух взлетели и брандер, и линейный корабль. Горящие обломки обрушились на палубы турецких кораблей.
В бухте стало светло как днем: горели линейные корабли, фрегаты, каравеллы. Как гигантские свечи, пылали десятки мачт. То на одном, то на другом корабле взрывались крюйт-камеры.
А Ильин уже подошел на шлюпке к своему «Грому». Лейтенанта обнимали, горячо поздравляли с победой. Но тот спешил на свою батарею. Вместе с другими кораблями «Гром» возобновил бомбардировку скопища турецких судов.
К трем часам ночи Чесменская бухта напоминала кратер гигантского вулкана. В воздух беспрерывно взлетали обломки палуб, мачт, надстроек. Заглушая выстрелы, ревело пламя.
«Пожар турецкого флота сделался общим, – записал в своем журнале капитан-командор Грейг. – Легче вообразить, чем описать ужас, остолбенение и замешательство, овладевшее неприятелем. Турки прекратили всяческое сопротивление даже на тех судах, которые еще не загорелись. Целые команды, в страхе и отчаянии, кидались в воду; поверхность бухты была покрыта бесчисленным множеством спасавшихся и топивших один другого. Страх турок был до того велик, что они не только оставляли суда… и прибрежные батареи, но даже бежали из замка и города Чесмы, оставленных уже гарнизоном и жителями».
Турецкий флот был уничтожен. Шестьдесят три корабля сгорели, шесть захвачены в плен.
«Честь Всероссийскому флоту! – писал адмирал Свиридов в Адмиралтейство-коллегию. – В ночь с 25-го на 26-е флот турецкий атаковали, разбили, разгромили, подожгли, в небо пустили и в пепел обратили…»
Подвиг Дмитрия Ильина, ускоривший уничтожение турецкого флота, был отмечен скромно: героя наградили орденом Георгия IV степени и присвоили чин капитан-лейтенанта. Но современники по достоинству оценили храбрость моряка. Поэт Херасков, воспевая Чесменский бой, писал:
Окамененье им Ильин навел и страх,
Он бросил молнию в их плавающие домы,
Ударили со всех сторон от россов громы.
Там бомба, на корабль упав, разорвалась,
И смерть, которая внутри у ней неслась,
Покрыта искрами, из оной вылетает,
Рукою корабли, другой людей хватает,
К чему ни коснется, все гибнет и горит;
Огонь небесну твердь, пучину кровь багрит;
Подъемлют якори, от смерти убегают;
Но, кроясь от огня, друг друга зажигают…
В 1776 году корабли вернулись в Кронштадт. Как свидетельствует старинный документ, Екатерина, будучи на «Ростиславе», «пригласила к своему столу участников Чесменского боя, причем пила из хрустального бокала здоровье Ильина».
Это не понравилось приближенным императрицы: они увидели в моряке (он уже был капитаном 1-го ранга) возможного соперника. Случай очернить героя вскоре представился.
Екатерина однажды дала Ильину аудиенцию. Скромный офицер, не знакомый с придворным этикетом, растерялся: не так подошел, не так поклонился… Завистники истолковали это как дерзость и непочтение к «матушке-государыне».
Герой Чесмы был неожиданно уволен со службы и отправлен на поселение в захолустную новгородскую деревеньку.
Кибитка, в которой находился оклеветанный Ильин, катилась мимо строившегося на окраине Петербурга Чесменского дворца – он сооружался там, где Екатерина встретила фельдъегеря с донесением о разгроме турецкого флота, – мимо воздвигавшейся в Царском Селе Чесменской колонны, мимо высившегося в Гатчине Чесменского обелиска…
Здоровье Ильина, подорванное семилетним плаванием, еще резче пошатнулось от несправедливости. Дмитрий Сергеевич тяжко заболел. Он «до смерти влачил свою жизнь в полнейшей бедности».
На его могиле друзья возложили плиту с надписью: «Под камнем сим положено тело капитана первого ранга Дмитрия Сергеевича Ильина, который сжег турецкий флот при Чесме. Жил 65 лет. Скончался 1803 года».
Балтийские моряки сохранили память о герое: в 1887 году вступил в строй минный крейсер «Лейтенант Ильин»; он плавал до 1911 года. А через три года сошел со стапеля эскадренный миноносец «Лейтенант Ильин»; он участвовал в Великой Октябрьской социалистической революции, в гражданской войне. В 1936 году перешел на Тихий океан, а через девять лет за храбрость и мужество, проявленные экипажем в боях с империалистической Японией, получил орден Красного Знамени. С этого корабля и было получено письмо с просьбой рассказать о лейтенанте Ильине.
Штандарт герцога
В июне 1788 года на борт линейного корабля «Принц Густав», стоявшего недалеко от Гетеборга, прибыл командующий шведским флотом герцог Карл Зюдерманландский. Тотчас под звуки барабанов и труб на мачте был поднят его штандарт – большое синее полотнище с тремя белыми коронами.
Генерал-адмирал был возбужден, по лицу пробегал нервный тик.
– Бог и король призывают нас к битве, – порывисто жестикулируя, обратился он к офицерам. – Настала пора изгнать русских с берегов Балтики. Мы сокрушим русский флот, захватим Петербург и там продиктуем условия мира! – И многозначительно добавил: – Нас поддерживают Англия, Пруссия, а на Черном море с русскими сражается доблестный турецкий флот.
А в это время на русский линейный корабль «Ростислав», стоявший на якоре у Ревеля, съезжались командиры боевых судов. В просторной каюте их ожидал контр-адмирал Самуил Грейг. Флагман выглядел усталым: последние недели он напряженно готовил эскадру к походу в Средиземное море, чтобы, как восемнадцать лет назад, нанести удар по Турции с тыла. Но вдруг все переменилось: шведский король Густав III предъявил России ультиматум: разоружить Балтийский флот, возвратить Швеции территории Финляндии и Карелии.
– Господа шведы, – говорил Грейг своим офицерам, – видимо, позабыли Гангут, Эзель, Гренгам. И времечко выбрали, когда турки пошли на нас войной.
И далее сообщил, что шведский флот движется к Финскому заливу. Командует им брат короля, герцог Зюдерманландский, а эскадру ведет вице-адмирал граф Ганс Вахтмейстер – потомок адмирала Вахтмейстера, что командовал несколько лет шведским флотом в пору Северной войны.
В дверь каюты постучали: пакет из Петербурга. Грейг сломал толстые печати. Приказ гласил: «Следовать вперед. Найти неприятельский флот и оный атаковать».
6 июля 1788 года эскадра Грейга обнаружила шведов на подходах к острову Гогланд. Положив подзорную трубу на плечо матроса, Грейг пристально рассматривал противника. Шестнадцать линейных кораблей, семь фрегатов, восемь других вооруженных судов… Шведы превосходили русских и в числе судов, и количеством орудий. Но где, на какой палубе герцог? О, вот он, штандарт командующего, – синее полотнище с тремя белыми коронами. Итак, его высочество осчастливил 74-пушечного «Принца Густава».
Грейг подозвал командира «Ростислава» и что-то ему сказал…
День уже клонился к вечеру, когда эскадры сблизились настолько, что слышно было, как на шведских кораблях раздавались отрывистые команды артиллерийских офицеров.
И грянул бой. Плавучие крепости обменивались тысячами ядер. Воздух гудел от выстрелов, море заволокло черным пороховым дымом.
«Ростислав», «Ярослав», «Память Евстафия» сосредоточили огонь по шведскому флагману. От «Принца Густава» отлетали доски, корабль, получив несколько пробоин, стал опасно крениться. К нему подошел гребной катер.
