Текст книги "Принимаю бой"
Автор книги: Николай Бадеев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)
Гитлеровцы «засекли» лодку, в бомбежку включались новые корабли. Неужели отказаться от атаки? А что, если нырнуть под головной пароход, укрыться под ним от бомбежки, вынырнуть с другого борта – и по концевому транспорту ударить кормовыми торпедными аппаратами?
– Держать глубину тридцать метров! – приказал Щедрин. – Кормовые аппараты к выстрелу изготовить!
Лодка пошла под головной пароход. Сторожевики яростно месили бомбами море, а Щедрин, вынырнув с противоположного борта, поджидал концевой транспорт. Вот он появился в прицеле.
– Залп!
Из аппаратов вырвались две торпеды. Раздались взрывы, лодку качнуло. Пароход накренился и, показав покрытое ржавчиной днище, пошел ко дну.
За четыре часа преследования сторожевики сбросили более двухсот глубинных бомб, но лодка улизнула.
А вскоре «С-56» обнаружила новый караван. По морю важно шествовали огромный танкер и транспорт; их эскорт составляла восьмерка сторожевых кораблей и тройка самолетов.
«Такой танкер «напоит» топливом целую бронетанковую дивизию», – подумал Щедрин, разглядывая конвой.
Лодка поднырнула под конвой, командир лишь на несколько секунд поднял перископ – уточнить расчеты, и торпеды забуравили воду. Взрыв, еще один – танкер и сухогруз потоплены.
Взбешенные потерей судов, фашисты неистовствовали: бомбы сыпали десятками. От сотрясения на лодке стали выходить из строя приборы, корпус дал течь. Неужели конец? В мрачных глубинах океана лодка бросалась из стороны в сторону, стараясь уйти от преследования.
И вдруг бомбежка прекратилась. Акустик докладывал: сторожевик ходит совсем рядом. Но почему ж он не бомбит?
Через некоторое время лодка всплыла на перископную глубину. И тогда стало понятно молчание фашистов: лодка находилась рядом с… огнем. Горел разлившийся по воде бензин из торпедированного транспорта. Над волнами приплясывали огненные языки, все кругом было окутано клубами пара и дыма. Фашистские корабли не осмеливались приблизиться к пылавшим волнам, под которыми затаилась лодка.
Победы не давались легко. Однажды фашисты преследовали Щедрина двадцать шесть часов кряду. В отсеках иссяк кислород, моряки задыхались, но продолжали стоять на боевых постах, и лодке удалось уйти от врага.
В другой раз «С-56» запуталась в снастях транспорта, который она потопила накануне. Щедрин сумел вырвать корабль из цепкой ловушки.
Берлинское радио объявило: «Большевистская подводная лодка, пришедшая в Баренцево море из Азии, уничтожена». На этот преждевременный «некролог» моряки отвечали словами Марка Твена: «Слухи о моей смерти сильно преувеличены».
А затем решительно опровергли «некролог» – потопили еще несколько гитлеровских кораблей.
Когда закончилась война, экипаж «С-56» стал готовиться к возвращению во Владивосток.
– Не торопитесь, придется продлить вашу командировку, – сказали морякам в штабе Северного флота. – Идет молодое пополнение, надо передать боевой опыт, а у вас есть чему поучиться.
Несколько лет лодка плавала в полярных морях. Ветераны боев обучали новичков искусству меткой торпедной стрельбы, плаванию в тумане, в шторм, ночью.
Но, как говорится, в гостях хорошо, а дома лучше. Настал день возвращения. И снова на лодку грузили тяжелые рулоны «проездных документов».
Выйдя из Полярного, «С-56» взяла курс на восток. Путь домой лежал по морям Северного Ледовитого океана.
Было стылое безмолвие Карского моря, проходы сквозь льды, пурга. Были встречи с белыми медведями и моржами.
Когда «С-56» вернулась во Владивосток, экипаж отчитался за командировку.
Совершено кругосветное плавание. Пройдено (с учетом боевых действий) около 80 тысяч миль.
Потоплено 10 и повреждено 4 фашистских корабля общим водоизмещением 85 000 тонн.
За боевые заслуги перед Советской Родиной лодке присвоили гвардейское звание и вручили орден Красного Знамени.
Командир лодки Г.И. Щедрин стал Героем Советского Союза и первым кавалером ордена адмирала Нахимова на Северном флоте.
Личный состав получил более трехсот орденов и медалей…
В примечании к отчету говорилось: «В период командировки по просьбе Центрального Военно-морского музея ему передан на вечное хранение гвардейский Краснознаменный флаг, под которым экипаж сражался с фашистскими захватчиками в Баренцевом море».
В 1972 году дальневосточники отмечали 30-летие начала командировки «С-56» вокруг света. По просьбе рабочих и служащих, моряков Краснознаменного Тихоокеанского флота Министерство обороны СССР и Владивостокский городской Совет депутатов трудящихся решили сделать лодку мемориальным кораблем. Знаменитая путешественница поднялась на вечный пьедестал на Корабельной набережной Владивостока.
Как закалялась сталь
На черноморском катере «МО-065» была небольшая библиотечка. Одну из книг матросы особенно любили и берегли. А попал этот томик на корабль необычно.
12 января 1942 года после сурового боевого похода катер зашел в Сочи.
– Пойдемте, друзья, в гости к Николаю Островскому, – предложил командир.
В доме № 47 по Ореховой улице моряков приветливо встретили сотрудники музея-квартиры писателя-бойца. Они провели их в комнату, где несколько лет назад, тяжело больной, прикованный к постели, лишенный возможности двигаться и видеть, Николай Островский по четырнадцать часов в сутки трудился над книгой.
– Не забыли? – Сотрудница музея сняла с полки томик «Как закалялась сталь» и негромко прочитала: – «Медленно, строчка за строчкой, рождались страницы. Все, что писал, он должен был помнить слово в слово… Ему приходилось по памяти читать целые страницы, иногда даже главы…»
Матросы с волнением слушали рассказ о бурной комсомольской юности Николая Островского, о его жизни-подвиге.
– А что за корабль, на котором вы служите? – полюбопытствовали в музее.
– Малый охотник за подводными лодками. Но мы всё делаем: и десанты высаживаем, и с авиацией сражаемся, и вражеский берег обстреливаем…
– Словом, катерок ваш маленький, да удаленький, – улыбнулась сотрудница. – Надеюсь, мы еще услышим о нем…
На прощание сказала:
– Николай любил моряков. Его учителем был «обветренный морскими шквалами» большевик, балтийский матрос Федор Жухрай.
Морякам вручили книгу «Как закалялась сталь» с надписью на обложке: «Пограничному кораблю от Музея Н. Островского».
– Будьте такими, как Павел Корчагин.
Книгу Островского моряки хранили как драгоценность. В перерывах между походами ее читали вслух, многие места матросы знали наизусть. И не уставали восхищаться Павкой Корчагиным. Какой отважный парень! Как беззаветно любил свою Родину, свой народ!
Стоянки в базах были недолгими, катер почти беспрерывно выполнял боевые задания. Сражался под Севастополем, Керчью, Новороссийском. На молодых, почти мальчишеских лицах залегли суровые складки. Матросы уже не «кланялись» вражеским снарядам и бомбам, дрались хладнокровно, расчетливо. У многих на форменках сверкали ордена и медали. А командир катера старший лейтенант Павел Сивенко упорно продолжал закалять моряков. Мало того, что они отбивали атаки фашистских бомбардировщиков, он беспрерывно тренировал комендоров в наводке орудий, даже когда катер находился в базе и моряки могли бы отдохнуть.
Весной 1943 года катер конвоировал к линии фронта транспорты с войсками, оружием и боеприпасами, танкеры с топливом для самолетов. Было трудно… Переходы совершались по ночам, в штормовую погоду. Большим судам качка не помеха, а «МО-065» как скорлупка прыгал по волнам, черпая бортами воду. Мокрые с головы до ног, матросы помногу часов выделывали ногами замысловатые па, чтобы сохранить равновесие и удержаться на ногах у орудий и пулеметов. И при этом неотрывно наблюдать за морем и воздухом, а часто вести бой с катерами и самолетами.
Когда было особенно тяжело, Сивенко напоминал морякам: «А ты забыл, как под Новоград-Волынском семнадцать раз в день в атаку ходили и взяли-таки наперекор всему?»
И настал день, когда экипаж «МО-065» тоже одержал победу «наперекор всему».
25 марта 1943 года катер получил приказ отконвоировать в прифронтовую базу транспорт «Ахиллеон» с оружием и три шхуны с боеприпасами. Всю ночь конвой без огней двигался к месту назначения, всю ночь под леденящим, порывистым ветром стояли моряки у орудий.
Утром послышался гул моторов, из-за облаков показалась восьмерка самолетов с черными крестами на крыльях. Гитлеровские бомбовозы стали заходить в атаку на транспорт. Катер, находившийся в сотне метров от судна, мог бы стрелять со своей позиции. Но командир направил его почти вплотную к «Ахиллеону» – оттуда лучше бить по самолетам, когда они бросятся в пике.
Катер шел под бомбы, шел, чтобы принять удар врага на себя.
Фашистские самолеты напоролись на кинжальный огонь, один «юнкере» задымил и ушел в сторону моря, остальные не рискнули пикировать, бомбили с высоты.
Вокруг маленького кораблика рвались тяжелые фугаски, осколки дырявили корпус.
Едва успела отбомбиться первая группа, как на горизонте появилась вторая. Несколько «юнкерсов» устремились к транспорту. Перед ними тотчас встали бурые облачка разрывов – стрелял «МО-065». Его орудия били в упор – в моторы, в кабины летчиков. И гитлеровцы не выдержали, отказались от пикирования.
Самолеты кружились среди облаков, сбрасывая бомбы. Одна из них взорвалась рядом с «морским охотником», его подбросило, горячая воздушная волна смела несколько матросов в воду. Контуженные, оглушенные, они, борясь с волной, подплыли к катеру, забрались на борт и снова встали к орудиям и пулеметам.
Действовали все, даже тяжело раненные. Одни отбивали атаки, другие заделывали пробоины в корпусе, третьи тушили пожар.
К конвою подошло еще тридцать бомбардировщиков. Шестерка самолетов теперь занялась только катером – видимо, летчики предыдущих групп предупредили по радио командира полка. Ведя пушечно-пулеметный огонь, «юнкерсы» заходили на кораблик то с кормы, то с носа.
«МО-065» защищался только маневром – командир бросал его то вправо, то влево, а орудия и пулеметы неистово били по самолетам, бомбившим транспорт.
Катер принял на себя сотню фугасок. Разрушены рубка и мостик, разбит мотор, перебита мачта, повреждена рация… Корабль погружался в воду. Неужели конец?
«Ты все сделал, чтобы вырваться из железного кольца?»
Сквозь завывания моторов моряки услышали голос командира:
– Приказываю сражаться до конца!
Из двадцати двух членов экипажа восемнадцать были ранены, но продолжали драться.
У боцмана Дмитрия Антоненко осколки прошили обе руки, но он вел огонь из пулемета до тех пор, пока не упал, обессилев от потери крови, а пулемет принял тяжело раненный секретарь партийной организации лейтенант Яков Мазлер.
Командир отделения минеров старшина второй статьи Григорий Куропятников получил осколки в грудь и голову. Кровь заливала глаза, струилась по лицу, но моряк продолжал вести огонь из пулемета. Вдруг он вскрикнул: осколок оторвал левую руку выше локтя. Пулемет умолк лишь на секунду – прижавшись к нему всем туловищем, Григорий стрелял одной правой рукой.
С кормы потянуло едким дымом. Куропятников оглянулся: горели дымовые шашки, находившиеся возле глубинных бомб. Если бомбы взорвутся, катер разнесет на куски.
«Спасти корабль, спасти во что бы то ни стало…» Оставляя на палубе кровавый след, Григорий, превозмогая боль, дополз до нормы. Он попробовал правой рукой сбросить шашки за борт, но безуспешно – они были закреплены по-штормовому. А ножа с собой не было. Тогда моряк стал зубами рвать пеньковый конец. Он задыхался от дыма, пламя обжигало лицо, мутилось в глазах, но он рвал и рвал трос, пока не освободил шашки. Столкнув их головой за борт, Куропятников потерял сознание.
Когда «МО-065» подняли на берег для ремонта, в нем насчитали около 1600 пробоин.
В советском Военно-Морском Флоте гвардейское звание присваивалось дивизионам катеров. Для «МО-065» сделали исключение, единственное за всю Великую Отечественную войну, – его удостоили этого звания персонально.
Всем двадцати двум морякам были вручены боевые ордена и медали. На груди старшины второй статьи Куропятникова засверкала Золотая Звезда Героя Советского Союза.
В бою с фашистской авиацией каюта, в которой находилась корабельная библиотечка, получила повреждения. Был «тяжело ранен» и томик «Как закалялась сталь»: осколок пробил книжку, обложка ее обгорела, листы обагрились кровью героев.
Черноморцы передали книгу-оружие в Морской музей.
Балтийский «Варяг»
Однажды я встретил в зале музея рослого капитан-лейтенанта.
Он задумчиво рассматривал материалы о подводной лодке «Щ-408».
Где же я видел это открытое лицо, этот внимательный прищур глаз?
Осенью 1961 года позвонили из горсовета: сказали, что есть намерение назвать новую улицу в Кировском районе именем моряка, погибшего в боях за город Ленина. И предложили узнать мнение ветеранов минувшей войны: чьим именем назвать?
В тот же день в музее собрались убеленные сединами участники боев на Балтике – подводники, катерники, морские пехотинцы, летчики.
Обсудили несколько кандидатур, потом постановили: просить Ленинградский горсовет присвоить новой улице имя капитан-лейтенанта Павла Семеновича Кузьмина.
Прошло немного времени, и на фасадах многоэтажных жилых домов, школ, детских садов, построенных на южном берегу Финского залива, появились таблички: «Улица подводника Кузьмина».
Рождение новой улицы в музее почувствовали сразу. Кто был Кузьмин? Откуда родом? Где учился и работал до военной службы? Какой подвиг он совершил? Эти вопросы задавали многие посетители, а с улицы Кузьмина в музей приходили семьями, классами, пионерскими отрядами.
Мы решили подготовить стенд, посвященный герою-подводнику. Но откровенно сказать, мы мало знали о довоенном Кузьмине.
– У Павла Семеновича была жена и сын, – оказал кто-то. – Они как будто бы здесь, в Ленинграде.
С помощью старых моряков мы нашли адрес Кузьминых. В старинном доме на улице Рубинштейна нас встретила Мария Оскаровна.
– Еще немного, и не застали бы нас, – сказала она. – Переезжаем в новый дом на улице Кузьмина.
В комнату вошел молодой человек, представился: Валерий Кузьмин, сын Павла Семеновича.
Рассказать о юности мужа? Мария Оскаровна задумалась. Самая обычная… Родился на Северном Кавказе, в школе стал пионером, потом комсомольцем. Окончив десятилетку, работал машинистом на электростанции в городе Орджоникидзе. Как видите, ничего особенного… Правда, там, в Орджоникидзе, Паша уже показал, что он человек не робкого десятка. Сам-то не рассказывал, я уж после от его друзей узнала…
Случилось так, что на электростанции вышла из строя топка котла, предприятиям города грозила остановка. И тогда Павел Кузьмин надел асбестовый костюм, густо намазал лицо вазелином и полез в пышущую жаром «преисподнюю». Обжигая легкие раскаленным воздухом, он работал там до тех пор, пока не исправил повреждение.
Об остальном мы знали. Кузьмин обратился в обком комсомола с просьбой о путевке в военно-морское училище. Окончив его, плавал на балтийских кораблях. В начале Великой Отечественной войны Павла Кузьмина назначили командиром подводной лодки «Щ-408».
– Ну, а ты, Валерий, какой курс в жизнь возьмешь?
Он не раздумывал ни минуты:
– Хотелось бы подводником…
Заговорили о музейном стенде. Передать в музей вещи мужа? Мария Оскаровна развела руками: лодка была для Павла Семеновича родным домом, а то, что было на берегу, погибло в годы блокады.
– Осталась одна реликвия – медаль «За оборону Ленинграда». Павел получил ее перед последним походом, весной 1943 года. Ему тогда было двадцать девять лет…
Корабли умирают по-разному. Одни в жестоком бою, другие на судо-разделочной базе.
«Щ-408» погибла от удушья. Несколько суток висела над ней восьмерка фашистских сторожевиков. В лодке нечем было дышать, концентрация углекислоты достигла предела. Моряки едва передвигались, жадно хватая ртом остатки воздуха. В отсеках было сумрачно, лампочки мерцали тусклым красноватым светом. Аккумуляторы так «сели», что нельзя было запустить помпу, трюмы наполнялись водой…
Вот уже две недели, как «Щ-408» покинула кронштадтскую гавань. Опасности подстерегали ежечасно: лодку обстреливали вражеские береговые батареи, бомбили самолеты и корабли.
Перед походом Кузьмина предупредили: фашисты поставили в Финском заливе более десяти тысяч мин. Напуганные большими потерями, понесенными от советских подводных лодок в минувшем году – сорок с липшим транспортов лежали на дне Балтики, – они перебросили в залив полторы сотни дозорных кораблей.
Но то, с чем встретился экипаж, превзошло все ожидания. Гитлеровцы перегородили Финский залив двумя рядами тяжелых стальных сетей, опущенных до самого дна. На поверхности воды их держало множество металлических бочек, поставленных на якоря. У этих «заборов» день и ночь дежурили сторожевики с полным запасом глубинных бомб.
И все-таки лодка, прижимаясь ко дну, шла вперед. О ее борта скрежетали минрепы, где-то высоко, у поверхности воды, рвались мины.
Как обнаружили лодку фашисты? После войны в наши руки попали трофейные документы: оказывается, «Щ-408» заметил гидросамолет по масляному следу. Вероятно, от близкого разрыва мины дала течь топливная цистерна, и за кораблем увязался масляный шлейф. Тогда-то я накинулась на нее эта проклятая восьмерка.
Утром 22 мая 1943 года, когда над морем висела туманная дымка, лодка на минуту всплыла, и радист быстро отстукал в штаб флота депешу: «Противник непрерывно бомбит, не дает возможности всплыть для зарядки. Прошу оказать помощь авиацией».
Заметив лодку, фашистские корабли бросились к ней, стреляя из орудий и пулеметов. «Щ-408» легла на дно. Началась бомбежка. Взрывные волны приподнимали и с силой ударяли лодку о камни.
А моряки задыхались, некоторые теряли сознание. Неужели конец? Погибнуть от удушья… Нет, лучше всплыть и дать последний, решительный бой, погибнуть, но нанести врагу урон.
Корабли кружили над лодкой, сбрасывая бомбы. Потом стопорили машины, ожидая ее всплытия. И снова бомбили.
Вдруг к глухим раскатистым взрывам «глубинок» прибавились частые выстрелы орудий, резкие взрывы авиабомб. Наша авиация! Пора…
– К всплытию! – раздался голос Кузьмина. – Комендоры, к бою!
Стрелка глубиномера показала двадцать, десять, пять метров… Кузьмин рывком приподнял крышку люка, в глаза брызнуло солнце, голова закружилась от свежего воздуха.
Гитлеровцы прекратили стрельбу: наконец-то русские сдаются. Сторожевики бросились к лодке, каждый стремился подойти к ней первым – поднять флаг со свастикой.
А на палубу лодки выскочили комендоры. Они молниеносно развернули пушки в сторону ближайшего катера.
– Огонь! – скомандовал Кузьмин.
Раздались выстрелы, и тотчас же море потряс сильный взрыв: снаряд попал в глубинные бомбы, лежавшие на корме сторожевика. Корабль разнесло в щепки.
Фашисты растерялись. Но вот и они открыли огонь.
На лодке было две пушки, у врага – двадцать восемь. И еще четырнадцать пулеметов. Но первый успех окрылил моряков. Даешь, балтийцы!
Заработали дизели, «Щ-408» пошла. На маленьком флагштоке трепетало бело-голубое полотнище.
Вокруг лодки рвались снаряды, падали сраженные комендоры, на их место вставали другие.
Воздух дрожал от гула моторов и выстрелов. Советские самолеты снижались чуть не до палуб вражеских кораблей – и бомбили, бомбили… Два сторожевика запылали.
Лодка, маневрируя, продолжала бой. Комендорам удалось поразить еще один корабль. Накренившись, он быстро погружался.
Но и «Щ-408» получила много прямых попаданий. Рубка и надстройки были искорежены, корпус пробит, внутрь врывалась вода. По палубе прокатывались волны, но комендоры стреляли до тех пор, пока лодка с развевающимся флагом не ушла под воду.
Как стало известно после войны, фашистские гидроакустики двое суток слышали звуки ударов: экипаж «Щ-408» заделывал пробоины, боролся за жизнь корабля.
И все это время лодку бомбили. Гитлеровцы надеялись, что она всплывет, запросит пощады.
Подводники не сдались, они погибли.
«Щ-408» назвали балтийским «Варягом».
– Не узнаете? – улыбнулся капитан-лейтенант, подойдя ко мне. – Валерий, сын Павла Семёновича. Подводник Кузьмин с улицы подводника Кузьмина.
Кораблик
Вот это флаг! Не флаг, а флажище – больше пятидесяти квадратных метров! Бело-голубое полотнище закрывает почти всю стену музейного зала. В годы войны оно развевалось над самым большим кораблем Краснознаменного Балтийского флота – линкором «Октябрьская революция».
А рядом флаг размером в четверть метра. Его носил один из самых маленьких кораблей Балтики – катер-тральщик, или, сокращенно, КТЩ. Он настолько мал, что по водоизмещению тысяча таких составила бы один линкор.
Когда комсомольца старшину Григория Давиденко назначили командиром КТЩ, он приуныл. Мечтал о линкоре, крейсере или миноносце, мечтал о «солидном» корабле, а тут – пожалуйте на скорлупку с экипажем в шесть душ. Даже безымянная скорлупка, лишь номер на борту. А вооружение? Один пулемет.
Но Давиденко огорчался напрасно: на флоте важны все классы кораблей, каждый решает свою боевую задачу. Линкор «Октябрьская революция» дальнобойными орудиями громил фашистские батареи, укрепления, уничтожал живую силу и технику, а КТЩ…
Катер-малыш был кораблем на все руки: он высаживал десанты в тыл врага, нес дозор, выслеживал фашистские суда, доставлял боеприпасы на острова, возил почту… Но главное – тралил вражеские мины.
За катером шли канонерские лодки, сторожевики, плавучие базы, шли спокойно, уверенно. Знали: маленький кораблик надежно расчистит фарватер.
В июле 1944 года Григорию Давиденко за боевые подвиги была вручена Золотая Звезда Героя Советского Союза. А месяц спустя он устроил знаменитый кронштадтский «парад».
19 августа 1944 года по главной улице крепости плелась колонна пленных фашистов. Трусливо косясь на жителей города-крепости, по булыжной мостовой шагали офицеры, фельдфебели, матросы. Вид у гитлеровцев был жалкий: мокрые, взъерошенные, выпачканные мазутом. Несколько часов назад всю эту братию выудили из воды.
В те летние дни сорок четвертого года наши войска, стоявшие на побережье Финского залива, готовились к освобождению Эстонии. Их должны были сопровождать канонерские лодки. Гитлеровцы из кожи лезли, чтобы задержать выход советского флота в Балтику. Каждую ночь, крадучись, фашисты сбрасывали сотни мин.
18 августа катер главного старшины Давиденко находился у входа в Нарвский залив. Минувшей ночью здесь были замечены силуэты фашистских кораблей: наверное, опять ставили мины. И теперь матросы зорко приглядывались к неспокойному морю.
– Прямо по курсу неизвестный предмет! – доложил сигнальщик.
Давиденко вскинул бинокль: меж волн приплясывала металлическая бочка. Откуда здесь буй? Вчера его не видели…
Давиденко подвел катер к бочке. Точно, немецкий буй…
– А что, если фашисты поставили его на границе своего минного поля, чтобы в следующую ночь не напороться на собственное заграждение? – произнес Давиденко.
– Вроде приметного столбика, – сказал моторист Николай Хаевский. Он улыбнулся и добавил: – Давайте-ка перенесем этот столбик на минное поле? Пусть они свои мины поцелуют. А?
– Верно, – согласился командир. – Только вот якорь-то у этого буя, наверное, будь здоров!
– А у нас табун добрых коней, – пошутил моторист. – Выжмем из двигателя до последней лошадиной силы.
О риске подорваться на минах не говорили: риск, понятно большой, да ведь волков бояться – в лес не ходить.
Завели швартов, дали ход. Стальной трос как струна, а буй ни с места. Тогда мотористы увеличили число оборотов.
– Пошел! – закричали матросы. – Пошел!
На поверхность всплыли водоросли – якорь, волочась по дну, вырывал их с корнями. Буй оттащили на четыреста метров, потом выбрали швартов и ушли.
А ночью гитлеровское командование направило в Нарвский залив четыре новейших эскадренных миноносца типа «ягуар», каждый нес по шестьдесят мин. Корабли и покрашены были под хищников – борта и надстройки в темных пятнах и кольцах.
Когда отряд подошел к Нарвокому заливу, командир флотилии Копенгаген приказал отыскать буй. Сигнальщики обнаружили его, и вскоре на корабли поступила команда ставить мины.
И вдруг под днищем головного «ягуара» раздался взрыв. Эсминец повалился на правый борт, люди, мины, шлюпки – вое полетело в воду. Через минуту корабль исчез в пучине.
Остальные корабли застопорили ход, но поздно. Под бортом второго миноносца полыхнула багровая вспышка, корабль переломился. Наскочил на мину и третий.
По воде разлилась горящая нефть, повсюду носились обломки и барахтались немецкие моряки. Борясь с волнами, они поплыли к оставшемуся «в живых» четвертому «ягуару», но тот с покривившейся мачтой и вмятинами в бортах – ему тоже крепко досталось – взял курс на запад, ничуть не заботясь о спасении утопающих.
Но и этому «ягуару» далеко уйти не удалось – тоже напоролся на мину.
А со стороны южного берега Финского залива, роя носом волну, к месту гибели вражеской флотилии мчались советские катера. Рискуя жизнью, они вышли на минное поле, стали поднимать из воды немецких моряков, оказывать помощь раненым.
– Гитлер капут! – кричали пленные. – Гитлер капут!
Спасли сто семь человек, вытащили из воды и командира флотилии офицера Копенгагена. Пленных повезли в Кронштадт.
Так маленький катер с экипажем в шесть моряков отправил ко дну четыре больших корабля.
«Потонувшие миноносцы построены в 1942–1943 годах и принадлежат к наиболее современным кораблям этого типа, – сообщало Советское информбюро 21 августа 1944 года. – Скорость миноносца – 34 узла (свыше 60 километров в час). Каждый из них имел следующее вооружение: четыре 105-миллиметровых орудия, два автоматических 37-миллиметровых орудия, три 20-миллиметровых орудия и шесть торпедных аппаратов. Команда миноносца – 190 человек».
Эта история имеет свое продолжение.
После окончания Великой Отечественной войны катера-тральщики еще много лет воевали с «рогатой смертью». Они бесстрашно шагали по минным полям, открывая голубые дороги пассажирским, грузовым и рыболовным судам.
Но однажды в Нарвском заливе рыбаки неожиданно обнаружили несколько плавающих немецких мин. На Краснознаменном Балтийском флоте объявили тревогу: волны могли вынести «рогатую смерть» на главный фарватер, по которому суда ходят из Ленинграда в Таллин, Ригу, в зарубежные страны. Отряд катеров-тральщиков был послан на поимку сорвавшихся «с привязи» взрывчатых шаров.
Кораблик Григория Давиденко нашел среди волн две мины. Обе были «хвостатые»: волочили за собой большой кусок ржавого минрепа – стального троса, который совсем недавно удерживал их на якоре. Мичман подошел к ним на «тузике» – маленькой лодочке, – привязал к рогам подрывной патрон, поджег запальный шнур и скорее обратно, к своему КТЩ… Над морем прокатилось два взрыва.
«Откуда они здесь появились?» – думал Давиденко. Ведь Нарвский залив тралили очень тщательно, не должно быть «огрехов». Уж не повинны ли в этом те «ягуары», что наскочили на собственные мины в августе 1944 года?
На кладбище немецких кораблей спустились водолазы. Один из них коснулся тяжелыми свинцовыми ботами какого-то предмета, который тотчас ушел из-под ног в сторону. А через секунду в иллюминаторе скафандра показалась… мина. Моряк облегченно вздохнул: хорошо, что не наступил на ее рога…
Искореженные корпуса «ягуаров» были усыпаны минами. Рогатые смертоносные шары покачивались и вокруг кораблей на минрепах, размотавшихся на три, четыре, пять, десять метров.
Вдруг рядом с бортом спасательного корабля всплыла мина. Моряки оттолкнули ее шестом.
– Немедленно прекратите трогать мины! – приказали по телефону водолазам.
– Мы к ним не прикасаемся, – был ответ. – Они всплывают сами – рвутся проржавевшие минрепы.
Так была разгадана тайна Нарвского залива.
В штабе флота задумались: как уничтожить подводный минный арсенал? Тралить невозможно, обезвреживать каждую мину в отдельности и долго, и опасно.
«Кладбище» решили взорвать. Его оградили буями, ориентируясь по ним, самолеты-пикировщики сбросили тяжелые фугаски. Одновременно со взрывами бомб взрывались и мины.
Потом над местом гибели «ягуаров» прошли катера – «морские охотники». Они сбросили глубинные бомбы. Море гудело от взрывов, на поверхность выбросило спасательные круги, обломки деревянных трапов.
Когда водолазы вновь спустились на дно, они увидели лишь груды металлического лома: все мины сдетонировали.
Колокол с «речного танка»
Бом! Бом! Бом!
Израненный осколками и пулями, колокол прозвучал в музейном зале громко, тревожно, призывно. Как тогда, в грохоте июля сорок четвертого…
Пожилая женщина, с лицом строгим и скорбным, склонила голову. Это по ее просьбе я пробил в колокол – Юлии Владиславовне Ольховской очень хотелось услышать голос бронекатера № 92.
Олег Ольховский жил в Ленинграде, недалеко от Нарвской заставы. Отец его Петр Ефимович, служил механиком на судах торгового флота. Мальчишка любил слушать рассказы о дальних плаваниях. Где только не побывал Петр Ефимович: и в Северном Ледовитом, и в Атлантике, и в Индийском океанах. На знаменитом ледоколе «Красин» участвовал он в спасении экспедиции итальянского ученого Умберто Нобиле, летавшего на дирижабле к Северному полюсу.
В 1936 году летом Олегу исполнилось семь лет. Обычно отец в такой день дарил ему игрушки и книжки с яркими картинками. А в этот раз он подарил Олегу… морское путешествие. Самое настоящее – на теплоходе «Пионер», по маршруту Ленинград – Гамбург – Ленинград.
Капитан повесил на Олега тяжеленный морской бинокль, с которым юный мореплаватель не расставался даже ночью. Часами всматривался Олег в очертания берегов, разглядывал идущие пароходы. Спускался и в машинное отделение, где отец показывал ему, как работают механизмы.
Кильским каналом «Пионер» вышел из Балтийского моря и около сотни километров плыл по реке Эльбе. Какой огромный, шумный порт этот Гамбург! Олег с интересом смотрел, как могучие краны быстро разгружают суда. Вдруг послышалась команда. По причалу, стуча сапогами, шел отряд – все в коричневых рубашках, на рукавах повязки со знаком, похожим на паука. Молодчики горланили какой-то марш.
– О чем они поют? – спросил Олег у отца.
– Хвастаются, что завоюют весь мир.
После путешествия Олег окончательно решил стать моряком. Но вот началась война, отец ушел на фронт, а Олег с матерью эвакуировались из осажденного Ленинграда под Кострому.
Петр Ефимович служил механиком на бронекатере Волжской военной флотилии. Писал редко: шла великая битва за Сталинград. Из газет Олег знал, что бронекатера доставляли оружие и боеприпасы, обстреливали фашистов из пушек и пулеметов.
Весной сорок третьего года Олег узнал: в Костроме набирают ребят в Бакинскую школу юнг.
