Текст книги "Принимаю бой"

Автор книги: Николай Бадеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

– Без вожа им не обойтись, – сказал Борисов.

Через некоторое время Рябова и Борисова опять повели в каюту. Борисов толмачил, то есть переводил со шведского. Шведы опять сулили Рябову большие деньги за проводку эскадры. И снова, избив поморов, отправили их под замок.

А потом внезапно открылся люк, трюм осветили солнечные лучи. Солдаты вытолкали поморов на палубу, провели к командиру фрегата.

– Указывайте путь в Архангельск. Если что случится…

Швед показал на пеньковую петлю, свисавшую с реи.

Четыре вражеских корабля остались в заливе, а два фрегата и яхта направились в Северную Двину.

Иван Рябов был хорошим, опытным лоцманом. Он много раз водил по своенравной реке «торговые разных земель корабли». Но теперь на родной дом шел враг… Нет, не бывать свеям в Архангельске! У вожа созрел дерзкий план.

Рябов перекрестился и встал рядом с рулевым.

– Мало лево!.. Мало право!..

Попутный ветер туго надувал паруса.

Посадить корабли на мель можно было в любом месте, лишь опоздай малость с подачей команды. Но рядом дрейфовала эскадра, шведы снимут суда с камней и уйдут безнаказанно. Рябов решил повременить до Новодвинской крепости, расположенной в самом узком месте речного фарватера. Из разговоров со шведами вож понял, что они не знают о том, что уже год как на берегах реки «градодельцы и всякие вымышленники к городскому строению» денно и нощно возводят грозные бастионы. И хотя крепость не была закончена постройкой, пушкари стояли в полной готовности.

Показались очертания каменных башен. «Пора», – подумал Рябов и приготовился дать команду, как вдруг его схватили за плечи, потащили, втолкнули в каюту. Вслед за ним бросили туда и Борисова.

– У, опять… опять обманом взять думают, – волнуясь, проговорил Борисов. – Ты видел? А? Видел, как от крепости баркас-то отошел? Вот они нас и убрали с палубы.

На подходах к крепости шведские солдаты попрятались, а морские офицеры, скинув мундиры, напялили кафтаны.

– Что за фрегаты? Куда идете? – окликнули русские.

Шведы что-то ответили. Снова послышались удары весел, баркас подходил. «Неужели и этих пленят?» Рябов мучительно раздумывал: «Что предпринять? Вырваться из каюты? Но рядом дюжие молодцы…» И тут с баркаса грохнули выстрелы. «Заметили обман, заметили!..»

Дверь каюты распахнулась, несколько шведов с искаженными от ярости лицами чуть ли не волоком потащили Рябова с Борисовым к штурвалу.

Вражеские солдаты в зеленых мундирах и медных касках, лежа на палубе, вели огонь по баркасу.

– Веди в Архангельск! – приказал Рябову шведский офицер. – Быстрее!

Отряд кораблей двинулся вперед.

– Лево руля! – отчетливо и зычно скомандовал Рябов.

Борисов перевел, но швед-рулевой медлил. Рябов, оттолкнув его, сам крутанул огромный штурвал, и тут… тут фрегат с ходу врезался в песок, по палубе с грохотом покатились ядра и бочки. Следом выскочила на мель неприятельская яхта, а третий корабль едва успел отвернуть в сторону.

– Расстрелять! – бешено рявкнул командир фрегата.

Раздались выстрелы. Борисов был убит наповал. Рухнул и Рябов. Он услышал, как открыли огонь русские крепостные пушки, и смежил веки.

Вскоре шведы сбросили поморов за борт. Студеная вода ожгла тяжело раненного Рябова, но он, напрягая последние силы, поплыл…

А крепость посылала ядро за ядром. И уже ринулись на врага десятки больших лодок с солдатами.

Бой длился более суток. Оставив убитых, шведы бежали на шлюпках. Русским достались пять флагов, новехонькие пушки, много ядер и гранат.

Прозоровский не поверил в столь быструю и решительную победу, ему привезли неприятельский флаг и ядро с плененного фрегата, и только тогда воевода потрусил в Новодвинскую крепость.

Шведские суда были сняты с мели и торжественно приведены в Архангельск. Царь Петр написал: «Зело чудесно, что отразили злобнейших шведов».

Весь Архангельск праздновал победу, а Рябов сидел… в сыром каземате: князь Прозоровский обвинил его в нарушении запрета на плавание. Напрасно корабельный вож доказывал, что он не по своей воле отправился за рыбой – его послал настоятель монастыря, что он, рискуя жизнью, посадил вражеские корабли «напротив пушек»…

Рябова били палками, били плетьми, заковали в кандалы, объявили изменником.

Летом 1702 года в Архангельск приехал Петр I. Он вручил Новодвинской крепости боевое знамя, офицеров повысил в чинах, солдат наградил деньгами.

– А где ж тот лоцман, что посадил шведов на мель? – поинтересовался Петр.

Ему ответили: в тюрьме, мол, Иван Рябов.

– Он поступил, как Публий Гораций Коклес, – молвил Петр и приказал немедленно освободить лоцмана.

(По легенде, прославленный древнеримский герой один защищал переправу через Тибр от этрусков; защищал до тех пор, пока мост не разобрали, отрезав врагов от Рима.)

Рябова привели, Петр поцеловал его в голову, подарил кафтан со своего плеча, навсегда избавил от всех повинностей и податей.

– Ну вот, здесь и должен быть этот флаг, – сказал работник музея, вволя архангельских матросов в хранилище знамен.

Ого, сколько же тут трофейных флагов! Одни обернуты вокруг штоков и упрятаны в брезентовые чехлы, другие лежат стопками. Больше всего шведских. И не удивительно: только во время Северной войны 1700–1721 годов свыше шестидесяти шведских кораблей сдались в плен русским.

А самые первые трофейные флаги достались благодаря Рябову. Но где же они?

К сожалению, из множества шведских флагов, хранящихся в музее, только семь имеют историческую аттестацию – только о семи можно с точностью сказать, что они захвачены в таком-то или таком-то сражении. А все другие снабжены пометкой: «Взят со шведского корабля в одну из войн России со Швецией в восемнадцатом или начале девятнадцатого века». Это объясняется просто: в музей флаги поступали не сразу после боев. Они десятки лет находились в крепостях, портовых арсеналах, в церквах и соборах. Так было, очевидно, и с «рябовскими» флагами, этими прямоугольными синими полотнищами, пересеченными прямым желтым крестом.

– Будем искать, – пообещал архангельским гостям хранитель знаменного фонда. – Возможно, они в другом музее.

– Если разыщете, сообщите, пожалуйста, – попросили матросы.

– А куда писать?

– Архангельск. Экипажу корабля «Иван Рябов».

Сержант Щепотьев

Модель-горельеф 4-пушечного шведского бота «Эсперн»…

Трофей? Нет, «изготовлена русскими умельцами в начале восемнадцатого века».

«Образцовый кораблик»? Нет, российские корабелы не копировали иностранные боты.

Модель появилась в музее благодаря подвигу сержанта Михаила Щепотьева.

Осенью 1706 года русские войска приступили к осаде Выборга, служившего шведам опорной базой для действий против Петербурга.

На транспортных судах шведы подбрасывали выборгскому гарнизону пополнение людьми, боеприпасы, продовольствие. Русские задумали перехватить хотя бы одно судно – нужен был «язык».

На поимку вражеского корабля решили послать отряд лодок под командованием сержанта Преображенского полка Михаила Ивановича Щепотьева, гвардейца, не раз с отменным успехом выполнявшего опасные дела. Петр любил расторопного и смелого сержанта, ходившего вместе с ним еще в азовские походы и умевшего не только хорошо драться на суше, но и водить корабли.

В ночь на 12 октября пять небольших лодок (самая крупная вмещала пятнадцать человек), покачиваясь на волнах, вышли в залив. Суденышками командовали товарищи Щепотьева: бомбардиры Автомон Дубасов, Наум Ходанков, Петр Головков, флотские унтер-офицеры Наум Сенявин, Ермолай Скворцов – все люди бывалые, испытанные в жарких сражениях. А всего на лодках было пятьдесят один человек.

Гребли молча, не курили. Щепотьев, стоя на носу головной лодки, пристально вглядывался в густую темень. Где-то здесь проходили в Выборг шведские суда, проходили бесшумно, как призраки.

Время от времени гребцы сушили весла, командиры притаивали дыхание – не послышится ли шведский говор, не скрипнут ли уключины? И вдруг совершенно внезапно перед ними обозначился корпус вражеского судна.

– Вперед, братцы! – крикнул Щепотьев. – На абордаж!

Лодки стали окружать парусник, но тут с его палубы рявкнули пушки. Пламя на мгновение выхватило из мрака силуэт корабля, и Щепотьев понял: негаданно наехали на военный бот «Эсперн». Что ж, тем хуже для шведа! Солдаты цепляли баграми за борта бота, закидывали на его палубу «кошки».

Щепотьев одним из первых взобрался на палубу и при вспышках выстрелов заметил: шведов в два раза больше. Но бой уже начался.

Крепко зажав в руке абордажный топор, Щепотьев бросился в гущу врагов.

Шведы дрались яростно. Убиты Дубасов, Головков, тяжело ранен Сенявин… Щепотьев получил несколько ранений, но продолжал сражаться.

И шведы не выдержали натиска, кинулись с палубы вниз. Русские захлопнули люки, наложили засовы.

– Еще один! – раздался чей-то крик. – Швед идет!

К «Эсперну» приближался другой вооруженный вражеский бот. Услышав выстрелы, его капитан спешил узнать, что случилось.

– Скорее к пушкам! – приказал Щенотьев. – Не подпускайте ворога!

Солдаты зарядили орудия и почти в упор пальнули по боту. Тот, огрызнувшись несколькими выстрелами, поспешно повернул назад.

Русские стали подбирать брошенное шведами оружие, перевязывать раненых. Но где же Щепотьев? Почему не слышно его команды?

Сержант Щепотьев лежал на палубе… Он был мертв.

На берегу, в лагере русских, тревожно ждали возвращения отряда лодок. В лагере слышали пушечные выстрелы. Что случилось с лодками? Ведь на них не было ни одного орудия, значит, стреляли шведские корабли.

И вдруг на рассвете показался… шведский бот. Солдаты, схватив ружья, залегли за гранитные валуны, пушкари зарядили орудия. Но с бота закричали:

– Свои! Свои! Не стреляйте!

На берегу раздалось «ура».

– А сколько живых «языков» взяли? – спрашивали солдаты.

– Сейчас подсчитаем…

Открыли люки. На палубу, щуря глаза от света, вылезли двадцать шесть шведских матросов.

А всего на «Эсперне», как сообщили пленные, было сто три моряка, из них пять офицеров.

Из русских в живых осталось тринадцать человек, из них только семь не были ранены.

Петр, будучи восхищен этим, по его выражению, «преудивительным и чудным боем», в награду за неустрашимость произвел всех оставшихся в живых солдат в офицеры.

Петр глубоко скорбел о гибели сержанта Щепотьева. «С неслыханною славою живот свой окончил», – писал он о Щепотьеве Меншикову.

Тело Щепотьева было доставлено в Петербург. Целый полк со знаменем и пушками сопровождал гроб на кладбище Невского монастыря.

Под орудийные залпы были преданы земле тела и других героев сражения.

А на «Эсперн» пришли мастера-корабельщики. По приказу Петра они тщательно осмотрели и обмерили бот и изготовили его модель для «памяти, на вечную славу».

Загадка якоря

Когда на Неве работали водолазы, сотрудники нашего музея мечтали раздобыть доспехи воинов Александра Невского, старинные пушки или какие-либо предметы с петровских кораблей.

И вот однажды в музей пришел старшина водолазов.

– Старинный якорь возьмете? – спросил он. – Лежит на дне, напротив домика Петра.^[1]

– Поднимайте скорее! – обрадовались сотрудники. – Поставим на самое видное место.

Когда плавучий кран вытащил с восьмиметровой глубины облепленный илом якорь, даже видавшие виды старые матросы ахнули: вот это громадина! Стержень из кованого железа превышал четыре с половиной метра, почти такой же шток мореного дуба, а вес – шесть тонн!

Находку окружили знатоки морской истории. Начались споры: кому принадлежал двухлапый великан?

В холодный, ветреный день 5 декабря 1709 года на Адмиралтейской верфи было многолюдно. Закладывался новый корабль. На торжестве присутствовал Петр. Он деловито осматривал массивный дубовый брус – киль будущего судна, расспрашивал мастеров о запасах смолы, канатов, гвоздей.

Пять лет назад было создано Адмиралтейство. С его верфей сошли десяток поворотливых, легких и прочных бригантин, вооруженных малыми пушками, 32-пушечный фрегат «Олифант». Но для выхода в Балтийское море нужны были корабли намного крупнее. Назывались они линейными, так как перед сражением выстраивались в линию, и каждый имел не менее пятидесяти орудий. У шведов было сорок два линейных корабля, у русских – ни одного. А без этих плавучих крепостей не отвоевать у свеев морской путь в Европу.

Пока гремели пушки на суше, было не до линейных кораблей. Но Петр непрестанно думал о них. Давно уже написал он «Рассуждение о пропорции кораблям», в котором устанавливались типы боевых судов, их длина, ширина, осадка, количество пушек. Давно из-под Казани по водным и сухим путям в устье Невы волокли стволы вековых дубов. Более десяти тысяч разных мастеровых было собрано в Адмиралтейство, а еще многие тысячи людей лили медные пушки, ткали прочное полотно для парусов, делали порох.

Полтавская баталия решила исход борьбы на суше. Теперь настала пора строить могучий Балтийский флот, чтобы разгромить врага на море.

Первому линейному кораблю в честь победоносной битвы было дано имя «Полтава».

Так зародилась традиция называть боевые корабли в честь выдающихся побед.

«Полтаву» строил Федосей Скляев. Искусного корабела называли «мастером доброй пропорции».

Но всеми делами на верфи руководил сам Петр. Вот как описывает его рабочий день и посещение Адмиралтейства иностранец, побывавший в то время в Петербурге: «Встает очень рано, так что в три или четыре часа утра… Идет на верфь, где смотрит за постройкой кораблей и даже сам работает, зная это мастерство превосходно.

Нас пригласили в Адмиралтейство, где ожидал царь. Пройдя мост на канаве и ворота, мы вошли через сени в громадное помещение, где строятся корабли; здесь мы осматривали нововыстроенный большой, красивый корабль, затем отправились в кузницу, оде было 15 горнов и при каждом 15 кузнецов с мастером. Мы осматривали все корабельные принадлежности: были там канаты, навощенные, насмоленные, намазанные разным жиром, некоторые толщиною в половину человека; гвозди для прибивки досок лежали большими кучами. Несколько палат завалены были большим количеством тяжелого, как олово, дерева, привезенного из Ост-Индии; это дерево употреблялось для выделки колес, вращающих канаты; затем увидели множество меди, взятой у шведов, и царь при этом сказал послу, что «это шведы ему пожаловали». Несколько комнат было занято готовым платьем разного цвета, на 24 000 человек. Видели, где цирюльники приготовляют мази и пластыри для ран; было здесь около восьмисот портных, работающих над парусами».

Внимание гостей привлекло также «здание большое и широкое, на сваях, в два этажа – здесь приготовляли модели кораблей».

15 июня 1712 года «Полтава» была спущена на воду. На ее двух палубах, верхней – открытой, и нижней – закрытой, стояло 54 орудия. Корму украшала искусная резьба. На мачте корабля впервые взвилось белое полотнище с косым синим крестом – то был учрежденный в том году российский военно-морской флаг.^[2]

Вскоре над «Полтавой» был поднят штандарт Петра: корабль стал флагманом Балтийского флота.

А в Адмиралтействе с рассвета дотемна стучали топоры. Один за другим закладывались корабли, названные в честь победоносных сражений: «Нарва», «Ревель», «Шлиссельбург»…

Петр торопил кораблестроителей. Он издал «Регламент о управлении адмиралтейства и верфи», в котором, наряду с указаниями, где лучше принимать пеньку, смолу, лес, как сделать пробу железа, советовал «везде употреблять машины», а если их нет – «измышлять».

Для постройки судов нужно было много леса, в особенности дуба. Готовясь к созданию флота, Петр еще в 1702 году приказал произвести опись лесов. Порубка корабельного леса считалась тягчайшим преступлением. «За дуб, буде кто хотя одно дерево срубит, учинена будет смертная казнь», – говорилось в указе.

Большие суда требовали много умелых моряков. Экипаж линейного корабля в то время составлял около полутысячи человек! Московская навигацкая школа из года в год увеличивала выпуск морских специалистов. На флот набирали «добрых и молодых», «неувечных и не дураков», «свычных в морском и речном хождении» мужиков, а также «робят малых» – в юнги.

В Петербурге была учреждена Морская академия.

Чтобы скорее усилить мощь Балтийского флота, Петр закупил несколько кораблей за границей, но вскоре отказался от этой затеи. «Смотрел покупные корабли, которые нашел подлинно достойными звания приемышей, ибо подлинно столь отстоят от наших кораблей, как отцу приемыши от родного сына, – писал он, – ибо гораздо малы перед нашими, хотя пушек столько же числом, да не таких… и зело тупы на парусах».

Русские корабли завоевали славу лучших в мире. Французский офицер Шарье рекомендовал приобрести их для Франции. «Русские корабли во всех отношениях равны наилучшим этого типа, какие имеются в нашей стране, и притом более изящно закончены», – писал английский адмирал Норрис.

Особенно хорош был 64-пушечный линейный корабль «Ингерманланд», названный так в честь отвоеванных у шведских захватчиков исконно русских земель на побережье Финского залива. Он нес на двух палубах 64 пушки от 14 до 30-фунтовых. Корабль отличался исключительно высокими мореходными качествами, на свежем ветре он развивал скорость до восьми узлов. «Ингерманланд» был любимым кораблем Петра, четыре года на нем развевался его вице-адмиральский флаг.

А Петр уже работал над чертежами 100-пушечного корабля, таких и в иностранных флотах было один-два – и обчелся.

В кампанию 1714 года в составе Балтийского флота насчитывалось уже более двух десятков многопушечных кораблей.

А строительство плавучих крепостей продолжалось. Тысячи мастеровых, собранных со всей России, и день и ночь трудились на верфях. Люди жили в наспех сколоченных бараках, недоедали, болели, выносили жесточайшие наказания.

Флот рос. Он превращался в грозную силу.

– Я предчувствую, – обратился Петр к своим соратникам на торжестве спуска на воду линейного корабля «Шлиссельбург», – что россияне когда-нибудь пристыдят самые просвещенные народы успехами своими в науках, неутомимостью в трудах и величеством твердой и громкой славы.

Знатоки морской старины пришли к выводу, что якорь, найденный на дне Невы, принадлежал многопушечному линейному кораблю Петровской эпохи. Под барабанный бой его «выхаживали» из воды сорок матросов.

А как же он оказался на дне? Это – загадка. Возможно, оборвался канат «толщиною в половину человека», а может быть, корабль снесло с места при сильном внезапном порыве ветра или наводнении… Ясно одно: он стоял на рейде перед домом основателя русского регулярного флота.

Ныне якорь установлен на берегу Невы, рядом с крейсером «Аврора».

«Морская Полтава»

– Про Полтавскую битву, конечно, знаете, а известно ль вам про «морскую Полтаву»?

Экскурсовод указал на весло в углу музейного зала. Посетители запрокинули головы: экая махина, метров четырнадцать!

– Вот такое помогло выиграть эту «вторую Полтаву» – подлинное весло русской галеры. Двенадцать пудов. Управлялись с веслом шестеро силачей-гребцов. А выделано оно из цельного ствола многолетней ели.

В Северной войне 1700–1721 годов балтийские моряки деятельно поддерживали армию. Сражаться со шведами приходилось вдоль северного берега Финского залива, где на ширину до 15 миль тянется великое множество каменистых островков и отмелей, так называемые шхеры. Там крупному кораблю не разгуляться. Поэтому сооружалось большое количество гребных судов – галер. Уж эти-то могли маневрировать в узких, извилистых проливах, на мелководье, среди камней и рифов. Длинные, с приподнятым острым носом, они имели до двадцати пяти пар весел, на каждом – пять-шесть гребцов. Такой корабль «мощностью» в 200–250 человеческих сил развивал скорость до семи узлов. Он нес десяток легких пушек, абордажную команду, запасы ядер, пороха, продовольствия. Галеры поменьше – до восемнадцати пар весел – назывались скампавеями. Гребные суда имели мачты – в открытом море можно было идти под парусами.

Шведы, обладатели сильного флота, относились к постройке русских галер высокомерно-пренебрежительно: куда этим «сороконожкам» тягаться с многопушечными линейными кораблями! В России думали иначе…

Солнечным майским утром 1714 гада Петербург провожал в боевой поход галерную эскадру генерал-адмирала Федора Апраксина. На девяноста девяти судах находился десантный корпус – пятнадцать тысяч солдат. Их предстояло доставить на восточный берег Ботнического залива. А оттуда до шведской столицы рукой подать…

На скампавеях находились Семеновский, Московский, Воронежский, Рязанский, Вологодский, Нижегородский и другие полки. Одетые в зеленые мундиры мужики шли пробивать для России выход в Балтийское море.

Впереди бежали дозорные лодки, чтобы, как образно говорил Петр, «безвестно не въехать в рот неприятелю».

Так дошли до длинного, лесистого полуострова Гангут, которым оканчивается северный берег Финского залива. И там на зыбкой линии горизонта увидели частокол мачт: тридцать один корабль привел шведский вице-адмирал Густав Ватранг. У него был строжайший приказ короля ни в коем случае не выпускать русских из залива.

Линия шведских кораблей вытянулась от полуострова в сторону моря на пять миль. Как сказочные замки, высились окрашенные в черный цвет корпуса пятнадцати линейных кораблей, словно облака парили паруса фрегатов. С палуб судов грозно глядели жерла 1127 орудий.

В небольшой защищенной островами бухте Тверминне, что в одиннадцати верстах от Гангута, галеры отдали якоря: драться с такой армадой плавучих крепостей невозможно.

И тогда из Ревеля на галерную эскадру прибыл Петр или, как приказывал он называть себя, шаутбенахт Петр Михайлов – это контр-адмиральское звание он получил за победу в Полтавской битве. На самой быстроходной галере шаутбенахт лично разведал позиции шведов и задумал «разволочь» неприятельский флот.

Петр велел перетащить по суше в самой узкой части полуострова несколько скампавей, чтобы устроить «конфузню» в тылу врага. Перешеек огласился стуком топоров. Полторы тысячи солдат рубили деревья, растаскивали гранитные валуны, настилали помост.

Получив донесение о готовящемся «переволоке», Ватранг собрал адмиралов и объявил:

– Положение русских безвыходное. Мы разгромим их по частям.

Десять кораблей под командованием контр-адмирала Эреншильда направились к западному берегу полуострова, туда, где русские будут спускать свои суда на воду. Другой отряд из четырнадцати судов под флагом вице-адмирала Лиллье вышел к бухте Тверминне, чтобы запереть в ней и уничтожить оставшиеся галеры артиллерийским огнем.

Петр зорко наблюдал за действиями шведов.

26 июля на море стоял мертвый штиль. Прекратив устройство переправы, моряки на двадцати скампавеях вышли в залив. Гребцы дружно налегали на весла.

Галеры как птицы пронеслись мимо кораблей вице-адмирала Лиллье. Те не шевелились – их паруса беспомощно повисли.

Вице-адмирал Ватранг встревожился. Куда идут галеры? Неужели убегают в Ревель? Какая досада! Он дал королю слово полностью уничтожить или пленить петровский флот. Жаль, что нет ветра – фрегаты быстро настигли бы эти суденышки.

И вдруг лицо его вытянулась: скампавеи круто повернули на запад, они обходили эскадру.

– Не пропускать! – спохватился Ватранг. – Открыть огонь!

Но ядра не долетали до галер. Если бы задул ветер и линейные корабли могли сделать хотя бы четыре-пять кабельтовых мористее!

А из-за островов показалось еще пятнадцать скампавей.

– Спустить шлюпки! – распорядился Ватранг.

Шесть шлюпок пытались сдвинуть 90-пушечный «Бремен» (на нем держал флаг шведский адмирал) к месту прорыва галер. Но они уже обогнули мыс и скрылись из виду.

В это время Эреншильд – его флаг развевался на фрегате «Элефант» – нетерпеливо всматривался в берег перешейка: русские суда не успеют коснуться воды, как будут расстреляны из орудий.

– Русские! – раздался чей-то возглас. – Нас отрезали!

Ошеломленный Эреншильд не поверил глазам своим: на расстоянии чуть больше пушечного выстрела стоял отряд галер…

В ночь на 27 июля линейные корабли Ватранга с помощью шлюпок отошли подальше в море, встали в две линии; Ватранг был уверен, что теперь-то русским ни за что не прорваться на запад.

Случилось то, что шведский адмирал не ожидал… Рано утром, когда над водой еще висела туманная дымка, галеры вышли из бухты Тверминне. Но не пошли в залив, а, почти вплотную прижимаясь к берегу, рискуя налететь на подводные камни, стали обходить мыс.

Ватранг понял свою оплошность: он слишком далеко отвел эскадру от мыса. Пытаясь исправить ошибку, он приказал спешно буксировать корабли к берегу.

Шлюпки потянули плавучие громады к мысу. Корабли выпустили по гребным судам две с половиной сотни ядер, но галеры успели проскользнуть за полуостров, лишь одна застряла на камнях.

В тот же день в полдень, к «Элефанту» подошла русская шлюпка с парламентерским флагом. Генерал Ягужинский передал Эренпшльду предложение Петра, «чтоб оный отдался без пролития крови». Шведский адмирал отказался: где это видано, чтобы большие корабли спускали флаги перед галерами? У него 116 пушек, к тому же Эренишльд с минуты на минуту ждал помощи от Ватранга.

На шведских кораблях почти до верхушек мачт натянули противоабордажные сети.

Узкий пролив не позволял русским атаковать противника всем флотом. В бой двинулись двадцать три скампавеи. Их вел сам Петр. Впереди шли маленькие лодки, на которых с обнаженными шпагами стояли командиры абордажных отрядов.

Удар намечался по центру шведской эскадры – 18-пушечному фрегату «Элефант».

На галерах играли горны, раскатывалась барабанная дробь. Гребцы во всю мочь работали веслами. Главное, подойти к неприятельским кораблям, зацепиться за их борта крюками и «кошками», а там уж солдаты довершат дело.

Шведы бешено отстреливались. Ядра крошили деревянные корпуса галер, картечь поражала гребцов и солдат.

По приказу Петра галеры отошли, передали убитых и раненых на другие суда, и снова горны возвестили атаку. Над водой стоял грохот орудий, стлался черный пороховой дым. Шквальным огнем шведам опять удалось остановить русских.

Корабли Эреншильда стояли полумесяцем, вогнутой стороной к русским. Петр решил перенести удары на фланговые суда. В третий раз запели горны, призывая к бою. Когда галеры прорвались к крайним кораблям, шведы ослабили огонь, опасаясь попаданий в свои же корабли. Галеры подошли вплотную, солдаты взобрались на палубы. Яростные крики, звон сабель, лязг топоров…

Бой длился три часа. Шведы упорно сопротивлялись, но под натиском русских солдат шаг за шагом уступали палубы и ускользали в трюмы.

Все десять шведских судов спустили флаги.

«Воистину нельзя описать мужество российских войск, как начальных, так и рядовых, – писал Петр, – понеже абордирование так жестоко чинено, что от неприятельских пушек несколько солдат не ядрами и картечами, но духом пороховым от пушек разорваны».

Шведы потеряли только убитыми 361 человека, около 600, в том числе адмирал Эреншильд, попали в плен. Потери русских – 124 человека.

А что же Ватранг? Вместо того чтобы оказать помощь Эреншильду, он поспешно ушел к берегам Швеции, защищать столицу: в Стокгольме известие о прорыве петровского флота в Балтику вызвало переполох.

Бой у Гангута явился первой крупной победой русского флота и переломным моментом в морской войне со шведами. Петр сравнил его с Полтавской битвой.

На медали, посвященной Гангутскому бою, были отчеканены слова: «Русский флот впервые». Офицерам вручили золотые медали, солдатам и матросам – серебряные.

Контр-адмирал Петр Михайлов стал вице-адмиралом.

9 сентября 1714 года моряки галерного флота торжественно ввели в Неву плененные суда. На их мачтах развевались русские флаги, а шведские волочились по воде. Звонили колокола, гремел салют.

«Добрый почин…»

На Октябрьский праздник в школу пришел старый рабочий Кировского завода. Он показал ребятам потрескавшуюся от времени фотографию участников штурма Зимнего дворца 25 октября 1917 года, среди которых были люди в морской форме.

– Матросы эскадренного миноносца «Капитан Конон Зотов», строившегося на Путиловской судоверфи, – объяснил гость. – Храбрые были ребята, всей душой преданные революции.

– А кто был Зотов?

– Участник «доброго почина», – улыбнулся рабочий. – Сходите-ка в Морской музей, там расскажут подробно.

А в музее ребят подвели к витрине с двумя старинными книгами. Одна из них называлась «Устав морской о всем, что касается доброму управлению в бытность флота в море», она была издана в Петербурге в 1720 году.

– В этой книге – опыт морских сражений, накопленный нашим молодым флотом в Северной войне, – услышали школьники. – И конечно, Эзельского боя, где отличился Конон Зотов.

15 мая 1719 года на русских кораблях, стоявших у Ревеля, раздались звуки рожков: они призывали матросов ставить паруса. Сотни моряков мгновенно взбежали на реи. Вскоре корабли, оснащенные белыми крыльями, стали покидать рейд. На мачте головного развевался брейд-вымпел командира отряда капитана второго ранга Наума Сенявина. Вторым шел 52-пушечный линейный корабль под командованием капитана третьего ранга Конона Зотова.

Отряд отправился на поиск шведских кораблей. Совсем недавно их заметили у южного берега Балтики: они охраняли суда, доставлявшие хлеб в Стокгольм.

В Швеции в то время не хватало не только хлеба. Длительная война с Россией разоряла хозяйство страны. Даже самонадеянный упрямец Карл XII склонился к мирным переговорам, но пуля скосила его во время осады норвежской крепости, а к занявшей престол королеве Ульрике-Элеоноре зачастили посланцы английского двора. Доверительно нашептывали о слабости русских, о том, что мир заключать рано. Обещали помощь: английская эскадра уже идет к шведским берегам. И удалось-таки сынам туманного Альбиона уговорить королеву продолжать войну.

Властительница Швеции не желала видеть, как вырос и окреп русский военный флот. Боевые суда теперь строились не только в Петербурге. В отряде Сенявина были многопушечные корабли, искусно сработанные в Архангельске и совершившие переход вокруг Скандинавии.

А как возмужали русские моряки! Взять того же Конона Зотова. Десяти лет поступил он в навигацкую школу, а в 1704 году, когда Петр отправлял за границу группу молодых людей научать морское дело, Конон первым добровольно изъявил желание ехать в чужие края. Петр был восхищен: совсем еще юнец, а вот не убоялся отправиться в заморские страны!

Восемь лет Коноя плавал на разных морях; затвердели ладони от корабельных канатов, задубело лицо от солнца, ветра, соленых брызг.

Петр интересовался, как служит «первый охотник», а узнав, что тот преуспевает, пожаловал Конону свою «персону» – свой портрет.

Вернувшись на родину, Зотов плавал на кораблях, а в 1715 году Петр послал его во Францию, познакомиться с тамошним флотом. А потом двадцативосьмилетний моряк принял под свою команду линейный корабль.