Текст книги "Даниил Кайгородов"

Автор книги: Николай Глебов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

ГЛАВА 20

По совету отца Василия Сысоич определил надзирателем рудников вместо Гурьяна бывшего кричного мастера Автомона Лупановича Усольцева. Славился он когда-то как лучший литейщик, но, потеряв руку на работе, жил теперь на свои маленькие сбережения. Ехать на рудники большой охоты у Автомона не было, но и сидеть без дела не хотелось.

– В рудничном деле я разбираюсь плохо, – говорил он Сысоичу, – но, может, попривыкну.

– Твое дело только смотреть, чтоб на пожоги вместо чистой руды породу не складывали, да за батами гляди. Дай им только палец, так они последнюю руку у тебя отхватят. Народ таежный, – усмехнулся Сысоич.

– Знаю, – мужики прижимистые. Дешевле рубля не буди. Но как-нибудь справлюсь, – отвечал Автомон.

Вскоре за Усольцевым потянулись на рудники оставшиеся без дела работные люди. Сысоич всячески помогал им в отъезде. Знал, что лучший железняк уходит уже далеко в землю и добывать его ребятам не под силу.

Возле старой казармы выросли новые дома и прямой улицей потянулись по склону Шуйды. В тайге вырос поселок Рудничный.

Дурасов и Мейер по-прежнему проводили все время на охоте и в заводские дела не вмешивались. Сысоич был доволен.

– Пускай себя тешат рябчиками да тетеревами. А с заводом и рудниками как-нибудь один управлюсь.

В горах вместо старой таежной избушки был построен небольшой охотничий домик. Дурасов с Мейером изредка наведывались на завод и, пополнив запасы провизии, возвращались обратно. Густав Адольфович всячески потакал хозяину в его причудах. Одно беспокоило Мейера: старый мясниковский слуга каждый день суетился то на заводе, то в конторе, вел какие-то разговоры в своем флигеле с Неофитом и барочниками. Была поднята вся заводская отчетность за последние два года, и в один из летних дней Сысоич после долгих поисков положил в карман документ, подписанный Мейером о тайной продаже большой партии железа уфимскому купцу Виденееву. Боясь «вспугнуть дичь», старик, не доверяя Дурасову, с большой осторожностью повел дело сам. Немец был настороже.

– О, это старый лис, – говорил он жене в один из своих приездов на завод. – Его нужно остерегаться. Дурасов что? Пхе! – Густав Адольфович презрительно махнул рукой. – Большой младенец.

Назначение Усольцева на рудник вывело из равновесия Мейера, и он пожаловался Дурасову:

– Сысоич начинает забывать, что на заводе есть хозяин.

Петр Сергеевич, прищурив левый глаз, долго смотрел через ружейный ствол на солнце и наконец лениво спросил:

– В чем дело?

– Старик без нашего ведома назначил на рудники нового надзирателя.

– Ну и что? Пускай занимается заводскими делами. Посмотри-ка, мне кажется, что Фролка вычистил плохо.

Мейер мысленно выругался и взял из рук Дурасова ружье.

…Под напором ветра глухо шумела тайга. Роняла листья черемуха, обнажались кустарники и поблекли травы. Сыро и холодно. В тоскливом безмолвии тайги глухо плескались о камни торопливые волны реки. Осенняя печаль лежала на всем: на могучей лиственнице, которую, точно саваном окутывал туман, на красавице пихте, на запоздалых цветах, горестно припавших к земле. Унылая, хватающая за сердце картина.

В один из таких дней Серафима увидела из окна дорожный возок, который с трудом тащила по липкой грязи пара усталых коней. Возница, лениво помахивая кнутом, безучастно смотрел по сторонам, обращаясь порой к седоку, одетому в кафтан немецкого покроя. Возок повернул в переулок, где стоял дом Неофита. Серафима поспешно протерла запотевшее окно рукой и припала к стеклу. Лошади остановились у ворот дома магазинера. Соскочив с сиденья, приезжий энергично постучал. На стук вышла Марфа и, всплеснув радостно руками, повисла на его шее. Серафима в глубоком волнении отошла от окна. Машинально подойдя к зеркалу, она поправила волосы.

«Морщины появились, – подумала горько женщина. – Чего жду, на что надеюсь, старая, глупая баба». Тяжело вздохнув, шагнула к буфету, открыла дверцы и, вынув графин с настойкой, наполнила два граненых стаканчика. Затем вяло опустилась за стол и, чокнувшись с невидимым собеседником, произнесла вслух:

– С приездом, Данилушка.

Подперев щеку рукой, долго сидела в глубокой задумчивости. «Что же, выпью пока одна за твой приезд, сокол мой ясный. Скорей бы встретиться, увидеть, какой ты теперь, как на меня взглянешь…» Серафима неуверенными шагами вновь подошла к окну, но в переулке было пусто.

День тянулся мучительно долго. Не раз подходила к окну, хотя бы издали посмотреть на Данилушку, но все напрасно. Начинался дождь. По оконному стеклу, затянутому водной пеленой, одна за другой, оставляя светлые полоски, скатывались крупные капли. Ветер шумел в голых ветвях тополя.

На сердце у Серафимы стало еще тяжелее. «Господи, за что такая мука? – Женщина упала на колени перед иконой и, сложив молитвенно руки, долго смотрела с тоской на потемневший лик старинного письма. – Спаси, сохрани, пречистая. Укрой животворящей десницей своей. – Серафима вздрагивала от глухих рыданий. – И зачем только я, несчастная, родилась на свет. О-о, господи, как тяжело…»

Потолок и стены, казалось, давили Серафиму; поднявшись на ноги, она, точно больная, вновь подошла к окну.

Вечерело. Сумрак наступающей ночи окутал землю. Дождь не переставал. Теперь он глухо барабанил по железной крыше дома, шумел в заводском саду и безжалостно хлестал о стены построек. Где-то далеко на окраине выла собака. Все это еще сильнее угнетало Серафиму. Отойдя от окна, она легла на кровать и закрыла голову подушкой.

Утром встала рано. Подоила корову, выгнала в стадо и постояла на улице в надежде встретить Марфу. Но та не показывалась. Зябко кутаясь в платок, Серафима вернулась в дом и вновь заняла место у окна. Видела, как из дома Неофита вместе с хозяином вышел Даниил. Молодое, с правильными чертами, волевое лицо, стройная фигура, казалось, притягивали к себе. Опершись плечом на оконный косяк, Серафима, не спускала глаз с приближающегося Даниила. Заметила, как он, бросив взгляд на окна ее дома, что-то сказал Неофиту. Вскоре они исчезли за углом.

«Неблагодарный», – с горечью и обидой подумала Серафима и отошла от окна.

Кайгородов расстался с Неофитом у крыльца конторы. Поднявшись на ступеньки, он окинул взглядом Юрюзань. Вот заводской пруд, где он рыбачил с ребятами. Вот сад. Как он разросся, гуще стали кустарники, не видно дорожек, по которым он бегал когда-то. Улицы с прокопченными от дыма стенами – все это давно знакомо. Вот на пригорке дом Серафимы. Толкнув дверь, Кайгородов вошел в контору. Мейер встретил его сухо. В тот день он был не в духе. Пришла весть, что на проданное когда-то тайком от наследников Мясникова железо наложили арест, а это грозило большой неприятностью. Виновником грозящей ему беды Мейер считал Сысоича. Недаром этот старикашка шныряет, как мышь, в архивах и шепчется со служащими. Просмотрев бумаги Кайгородова, Мейер процедил сквозь зубы:

– Ошшень рад. В Симбирске у Петра Сергеевича были?

– Вот его письмо, адресованное вам, – Кайгородов подал конверт с большой сургучной печатью.

Дурасов писал, что на совете наследников решено поручить поиски железных и медных руд заморскому выученику, крепостному Даниилу Кайгородову. Для пользы дела дозволить оному брать на поиски нужных ему людей по своему хотению. Приписать Кайгородова к Юрюзанскому заводу с присвоением ему звания обер-штейгера и выдать провиант: два фунта соли, пуд ржаной муки, а на платье и прочие расходы – пятнадцать рублей в месяц.

«Не жирно», – усмехнулся про себя Мейер и, посмотрев неласково на продолжавшего стоять перед ним штейгера, спросил:

– На совете наследников вы присутствовали?

– Да, я имел честь там быть, – скромно ответил Даниил.

– А мне вы доставите большую честь скорейшим выездом в тайгу, – поднимаясь со стула, заявил Мейер.

Откланявшись, Кайгородов вышел. Заметив расстроенное лицо молодого штейгера, письмоводитель, оформлявший его документы, спросил участливо:

– У Сысоича были? В боковушке он занимается, – служащий кивнул на маленькую комнатушку, – обязательно зайдите, – посоветовал он.

Старик принял Даниила с нескрываемой радостью.

– Вот и хорошо, что вернулся в свои края, – потирая зябнувшие руки, заговорил он оживленно, – своих ученых людей у нас мало. А для пользы дела они, ой-ой, как нужны. Немцам да бельгийцам что? Поднажили денежек и укатили за границу. Где остановился? – Даниил ответил.

– К родителям заезжал?

– Был.

– Стариков забывать не надо, – сказал он наставительно и подвинул Кайгородову табурет. – Давай, садись, рассказывай, чему учился.

Даниил обстоятельно рассказал о своей жизни в Германии.

– Вот бы немецкую ученость да нашу смекалку – скорее бы дело с заводами и рудниками пошло. У Мейера был? – заметив сумрачное лицо штейгера, Сысоич поднялся из-за конторки и подошел к юноше.

– Им, немцам, нелюбы русские-то грамотеи. Не по нутру. Сам должен понимать.

От Сысоича Кайгородов вышел повеселевшим.

«Нашлась хоть добрая душа здесь, в конторе, – подумал он. – И впрямь, что мне Мейер. Уеду в тайгу, буду искать руду».

Даниила потянуло на Шуйду.

«Может, из ребят кого-нибудь встречу. Может, с Ахмедом в тайге увижусь, – шагая по улице, думал он и, подойдя к дому Серафимы, в раздумье взялся за козырек фуражки. – Заглянуть разве? Зайду», – решил он и постучал в дверь.

– Данилушка! – Серафима с сияющим лицом встретила Кайгородова. – Наконец-то я тебя дождалась, – и провела гостя в комнату. Даниил огляделся. Все было знакомо. Большое овальное зеркало, старинный комод, стулья, стоявшие чинно возле стен, полукруглый стол. Портрет Мясникова в дорогой раме. Задержав на нем взгляд, Кайгородов с улыбкой произнес:

– Не забываете благодетеля.

– Висит, мне не мешает, – небрежно ответила Серафима и подумала: «Надо было убрать».

Ей показалось, что Даниил нарочно кольнул ее Мясниковым.

– Давно приехал? – стараясь замять неприятный разговор, спросила она.

– Вчера. А вы, Серафима Степановна, еще пригляднее стали.

Хозяйка довольно улыбнулась.

– Стареть начала я, Данилушка, – оглядывая мимоходом в зеркале свою статную фигуру, ответила она кокетливо и стала собирать на стол.

– Напрасно вы хлопочете, Серафима Степановна, обедать я буду у дяди. Слово Марфе дал, – заметил гость.

– Ничего, подождут. Садись за стол.

Наполнив стаканчики, она подняла один из них.

– Со свиданием.

Чокнувшись с хозяйкой, Даниил выпил. Серафима подвинула ему холодную телятину. После третьего стаканчика Даниил поднялся из-за стола.

– Домой пора.

– Никуда ты не пойдешь, – решительно заявила Серафима и, подойдя к дверям, повернула ключ и спрятала его за лиф. – Садись, – сказала она властно.

– Серафима Степановна, – Даниил опустил слегка охмелевшую голову на грудь.

– Что, Данилушка?

– Домой мне надо. Зачем закрыла дверь?

Серафима порывисто подошла к юноше, прижала к себе его голову и стала страстно его целовать. Казалось, в ней трепетала каждая жилка. Ее горячее дыхание пьянило Даниила, но он мягким, движением отстранил женщину.

– Серафима Степановна, гостем я буду завсегда, но твоим полюбовником никогда! – и, повернувшись, вышел через черный выход.

Домой Даниил вернулся пасмурный. На расспросы Марфы, обеспокоенной его видом, сослался на головную боль и, раздевшись, улегся в постель.

ГЛАВА 21

Утром Даниил долго плескался холодной водой из пузатого рукомойника, висевшего у крыльца, и освещенный вошел в избу. Марфа хлопотала возле печки. Неофит ушел уже на работу.

– Что, все еще голова болит? – участливо спросила она племянника, подавая полотенце.

– Садись за стол, выпей с похмелья стаканчик медоухи, может, пройдет. Где вчера был?

– У Серафимы, – неохотно ответил Даниил и опустил глаза.

Марфа сердито задвигала ухватом.

– Вот трафа, – проворчала она. Было непонятно, относилась ругань к Серафиме или к корчаге, которую Марфа с трудом вытаскивала из печи. Собрав на стол, старая женщина уселась рядом с Даниилом и, положив руку на его плечо, сказала проникновенно:

– Не ходи ты, ради бога к ней. Заманит она тебя, как русалка в омут, не выберешься, погибнешь.

Вздохнув, Марфа затеребила бахрому скатерти.

– Говорю, как сыну. Оставь ее, змею подколодную. Один ведь ты у нас. – Голос Марфы дрогнул, губы задрожали и, смахнув рукавом слезу, она продолжала уже спокойнее:

– Неофит всю ночь не спал. Ворочался, жалко ведь тебя. Старик так и подумал, что ты к этой беспутной зашел. Завлекёт она тебя, опутает.

Даниил сидел за столом, подперев рукой голову. На душе было нехорошо.

– Не пойду я больше к ней, – Даниил прихлопнул рукой по столу.

– Ну вот, – обрадованная Марфа подвинула ему ватрушки, – ешь, пока горячие. На рудниках-то не знаю, кто тебя покормит. Разве Усольцевы? Ты погляди у них девку. Хоть и двоеданка[5]5
  Двоеданы – местное название старообрядцев.


[Закрыть], а народ ее хвалит. Умница, хозяйственная такая, и родители живут, слава богу, неплохо. Смотри не прогадай. Ведь пора тебе и жениться. Пора и свое гнездо свить, – наставительно заметила Марфа. – Налить еще чайку? – видя, что племянник поднимается из-за стола, спросила она.

Даниил отказался.

– Постой-ка, что я тебе скажу. Садись, торопиться тебе некуда. – Марфа опасливо посмотрела на окна. – Бают, Пугач какой-то появился на Яике. От заводских слыхала. – Понизив голос, Марфа продолжала: – Называет себя ампиратором; народу с ним тьма-тьмущая. Казаки да башкиры толпой стекаются к нему. Да и наши заводские того и гляди переметнутся к Пугачу. Ванька Кузнецов, крепостной Твердышевых, их мутит. Еще слышала, в Белорецке поймали степного человека, пытали, зачем явился, умолчал. – Голос Марфы перешел на шепот: – Говорят, башкирский атаман правой рукой у Пугача, Салаватко какой-то и с ним Ахмед с Шуйды объявился.

Даниил обрадовался.

– Ахмед с Шуйды? Ты правду говоришь, тетя?

– За что купила, за то и продаю, – Марфа обидчиво поджала губы. Помолчав, женщина продолжала: – Слышала от добрых людей. Теперь этот Ахмед тысяцким у Пугача. Того и гляди как бы на Юрюзань не нагрянул. Наш-то управитель солдат затребовал. Разбойника Гурьяна, что Сысоич с рудников выгнал, да варнака. Сеньку, Мясниковского служку, к себе приблизил. Без них даже до ветру не ходит. Боится мужиков.

Даниил задумался. Еще когда он переезжал Волгу, то слышал, что какой-то самозванец-казак Емельян Пугачев объявил себя императором. Кайгородов большого значения слухам не придал. И вот теперь, слушая Марфу, он вспомнил свою встречу с Ахмедом и его подругой Фатимой. Встревожило появление Гурьяна на заводе. Бывший каторжник, о котором он не слышал несколько лет, стал теперь приближенным Мейера.

«Лучше уехать отсюда скорее на рудники». Даниил поспешно оделся и вышел на улицу. Утро было пасмурное. Обходя лужи, образовавшиеся от вчерашнего дождя, Кайгородов бросил беглый взгляд на окна дома Серафимы. Он увидел ее лицо, припавшее к стеклу, скорбные глаза и, опустив голову, прошел мимо.

Оформив в конторе бумаги, он зашел к Сысоичу.

– Что, руки чешутся до дела? – старик одобрительно похлопал его по плечу. – Двинемся вместе.

Часа через два они выехали из Юрюзани. Слякоть, бездорожье вымотали Сысоича и пришлось сделать остановку на кордоне. С тех пор как Даниил вместе с Ахмедом выручили Фатиму, здесь мало что изменилось. Только дом лесника казался как бы вросшим в землю, тополь, широко раскинув могучие ветви, точно жалуясь на непогоду, глухо шумел. Переночевав, путники двинулись дальше. Дорога круто пошла в гору. С трудом вытаскивая экипаж из грязи, кони шли шагом, постепенно поднимаясь на склон. Вот и Шуйда. Даниил с любопытством стал рассматривать знакомые места. Лес отступил. Там, где когда-то была опушка, торчали лишь пеньки. Начались отвалы пустой породы. Под ними лежали мощные пласты железной руды, добыча которой по-прежнему велась хищнически. Всюду виднелись разбросанные в беспорядке ямы, шурфы, глыбы кварцитов и срубленные деревья.

– Ты только посмотри, как хозяйничали, – качая головой, говорил сокрушенно Сысоич. Помолчав, старик продолжал: – В прошлом году, как приспичило с рудой, Мейер и забегал. Пришлось отрывать рабочих от завода, гнать мужиков на рудники. Получается так, – держась рукой за тарантас, который бросало из стороны в сторону, продолжал Сысоич, – пока руда идет на завод, хозяину заботы нет, как она разрабатывается. Получилась заминка, пошли в ход батоги да плети, рудокопы, дескать, виноваты, бить их нещадно. А вот сами не подумают, что ихним трудом богатство создают.

Даниил с удивлением посмотрел на Сысоича.

«Не пытает ли меня? Не похожи что-то его речи на речи хозяйского доверенного». Как бы угадывая мысли молодого штейгера, старик поднял указательный палец вверх и произнес наставительно:

– Все зиждется на работных людях, потому и заботу надо иметь о них. К примеру, запряги тощую лошадь, что она повезет? Самую малость, а на сытого коня наваливай сколь хошь. Теперь смекай, корми рабочего и требуй от него, что бог на душу положит, отсюда отечеству польза и хозяину прибыль. Так-то.

…Кони медленно стали спускаться с крутой горы. Вот и Рудничное.

При виде старой казармы, стоявшей посредине села, Даниила охватили воспоминания о безрадостных днях ранней юности. Сколько раз он вот здесь, на пороге казармы, был порот, сколько безутешных слез пролито… И вот теперь он возвращается штейгером. Из раздумья вывел голос Сысоича: «Вот и приехали». Старик, кряхтя, вылез из тарантаса и засеменил на ревматических ногах к калитке небольшого домика. На стук вышел Автомон.

– Вот тебе помощника ученого привез, – сказал Сысоич хозяину, показывая глазами на штейгера.

– Что ж, хорошо. – Ответил степенно Автомон. – Милости прошу, заходите в дом.

Пройдя через широкие сени, они оказались в просторной горнице. Навстречу им поднялась высокая полная женщина – жена Автомона. Она, отвесив по-раскольничьи поясной поклон, произнесла певуче:

– Присаживайтесь, я сейчас пойду насчет самоварчика похлопочу.

– Китайское-то зелье водится у тебя? – весело спросил Сысоич хозяина.

– Храню для гостей. Сам-то не употребляю, да и семья держится устава.

– Фрося! – послышался голос жены Автомона.

– Сейчас выйду, мама.

Из маленькой горенки вышла дочь. Поздоровалась с Сысоичем, как со старым знакомым, и, слегка зардевшись, поклонилась Кайгородову. Юноша поднял глаза на девушку. Спокойная, величавая осанка, высокий, точно выточенный из мрамора лоб, правильные черты лица, большие темно-карие глаза, густая коса, перекинутая через плечо, – все это пришлось по душе Даниилу с первого взгляда. В отличие от бойких заводских девушек Фрося казалась замкнутой, неразговорчивой. На вопросы Сысоича она отвечала односложно, бросая порой взгляды на сидевшего за столом Кайгородова. Простая обстановка комнаты, белизна стен, обилие цветов, стоявших на подоконниках, ярко вышитые рушники по бокам старинных икон, запах сушеной мяты – все это создавало уют, располагало к покою, и Даниил в семье Усольцевых почувствовал себя, как в родном доме.

Закончив чаепитие, мужчины ушли на рудники. Беспорядочность разработок, которые велись с момента открытия рудников, сказалась на выработке. Даже при беглом взгляде, на Шуйду было видно, что здесь требовалось уже проведение вскрышных работ, а это удорожало стоимость добычи руды, значит, и выплавку чугуна, что в расчеты Сысоича не входило.

– Добывайте руду «на выходах», – говорил он Автомону, – на сотни лет ее хватит не только нам, но и внукам и правнукам нашим. А сколько руды на Зяр-Кускане, сочтешь. А ты говоришь, надо пустую породу отвозить на отвалы, – повернулся Сысоич к Даниилу.

– А кто платить будет? Пускай лучше лишнюю колышку[6]6
  Колышка – двухколесная тележка, на которой вывозят руду на пожоги.


[Закрыть] руды на пожог привезут, чем платить за вывозку породы. Выгоднее хозяину. – Убеждать Сысоича в том, что рано или поздно придется убирать отвалы пустой породы, под которой похоронены миллионы пудов руды, Кайгородов считал бесполезным.

– Надо начинать разработку на Бакале, отправлять подводы с рудой на заводы без промедления. Переселить с Рудничного к месту рудника отвальщиков и бирщиков. Юрюзанские и Катавские рудокопы пускай живут в селе. Места всем хватит. Что до шматов – не баре, в шалашах проживут, – продолжал распоряжаться старик. – Тебе, Даниил, надо побывать на Буландихе, слышал, руда там есть.

– Хорошо, – ответил Кайгородов, а когда Сысоич с Автомоном повернули в село, он сказал старику: – Думаю сходить на шихан, к вечеру буду дома.

Юноша отправился в знакомый путь.

Вот и Шуйда. По-прежнему хранит она в своих недрах большое богатство – тяжелый камень, но оно, как и раньше, принадлежит заводчикам и купцам. Почему же простой народ вынужден гнуть спину в непосильном труде для небольшой кучки праздных людей? Где же справедливость? Где тот солнечный город пресветлого мужа Кампанеллы Томазо, учение которого он узнал еще в Германии? Тяжела доля крепостного на Руси. Но и немецкие крестьяне вынуждены обрабатывать свои маленькие участки земли по ночам. Там такой же гнет, как и здесь. Даниил все это видел своими глазами.

Занятый этими мыслями, юноша не заметил, как добрался до подножия шихана. Форма скалы напоминала голову исполинского человека. Выдвинутый вперед полукруглый камень был похож на козырек фуражки, а лежавшие глубоко под ним две впадины – на глаза каменного гиганта. Причудливое наслоение кварцитов напоминало губы, нос и подбородок. Даниил посмотрел на вершину скалы.

«Разве взобраться? Попробую», – решил он. И, поставив ногу на первый выступ камня, цепляясь рукой за остальные, соблюдая осторожность, медленно, шаг за шагом стал подниматься на шихан. Достигнув «козырька», встал во весь рост и огляделся. Далеко, далеко виднелся мрачный хребет Суки. Ниже лежала пасмурная тайга. Ближе виднелись отроги Шуйды, Иркускан и Буландихи.

Упираясь остроконечными вершинами в небо, неясными контурами вырисовывались великаны Южного Урала: Яман-Тау и Темир-Тау.