Текст книги "Византийское государство и Церковь в XI в.: От смерти Василия II Болгаробойцы до воцарения Алексея I Комнина: В 2–х кн."

Автор книги: Николай Скабаланович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 54 страниц)

Определить точно момент, когда стала назревать вражда Комнина к Керулларию и когда запала в душу императора решимость устранить неприятного себе патриарха, мы не можем, главным образом потому, что с точностью неизвестно, к какому году и месяцу следует относить меру относительно монастырей, к концу 1057 или к 1058 г. Во всяком случае несомненно, что еще до 8 ноября 1058 г. были не только размолвки между императором и патриархом, но и попытки со стороны Комнина установить modus vivendi. Понятно, что попытки не могли увенчаться успехом, если условием полагалось, как говорит Пселл, подчинение патриарха императору, покорность всем его притязаниям. Император решился на более сильную меру, но открытием враждебных действий медлил из опасения народного волнения, – выжидал, пока патриарх выедет в какойнибудь пригородный храм, подальше от столичного населения. 8 ноября такой случай представился: патриарх отправился в основанный им монастырь, находившийся в пригородном месте, за западной городской стеной. Император и тут понимал, на какой опасный шаг он решается, и сделал последнюю попытку примирения: он отправил одного из приближенных к себе духовных лиц для переговоров с патриархом о некоторых секретных предметах и, если понадобится, для назначения времени свидания. Попытка и на этот раз ни к чему не привела, и вот явился отряд императорской лейб-гвардии, так называемых варягов, патриарх был насиль ственно совлечен с кафедры, посажен на мула и окольными путями привезен к влахернскому берегу: здесь ожидала хеландия, которая отвезла его в заточение на остров Приконис. Весть о событии скоро распространилась в столице, народ пришел в волнение. Император встревожился и стал размышлять о способах предотвратить неблагоприятные последствия. Приближенные советники указали ему единственный исход – соблюдение установленных законом на этот случай формальностей. Закон допускал два пути для устранения патриарха с престола – добровольное его отречение и низложение по суду в патриаршем синоде. Первый путь был проще и во всех отношениях надежнее, император к нему прежде всего и обратился. Некоторые митрополиты были отправлены к Керулларию на остров убедить его сложить достоинство добровольно, с тем чтобы не было нужды разбирать дело публично в синоде. Керулларий не сдался на убеждения и пристыдил митрополитов. Когда те возвратились и сообщили императору о неудаче, решено было начать процесс на соборе, собору же собраться не в Константинополе, где ежеминутно можно было ждать какой-нибудь вспышки разъяренной толпы, а в одном из городов Херсониса Фракийского. Сделаны были все приготовления, подобраны члены судебного трибунала, причем некоторые державшиеся прежде хорошего мнения о патриархе, из угождения к императору перешли в лагерь врагов, обвинительный акт должен был составить Пселл, старающийся заверить читателя, что нет в мире вещи, которой нельзя было бы истолковать и в хорошую, и в дурную сторону и по поводу которой, вооружившись риторикой, невозможно было бы говорить «за» и «против». Затем отправлен был корабль, который должен был взять Керуллария из его заточения и доставить на место соборных заседаний. Путь лежал через Геллеспонт, на европейском берегу Геллеспонта расположен был город Мадит, в котором почивали мощи угодника Божия, Евфимия, источавшие благовонное миро. Причалили к Мадиту, Керулларий вошел в храм, приложился к мощам святого, и так как был вечер, то весь кортеж расположился на ночлег. Во сне явился Керулларию св. Евфимий и возвестил ожидающее его в скором времени преставление в лучшую жизнь, о чем проснувшийся патриарх и сообщил сначала караулившему его солдату, а потом еще нескольким спутникам. Взойдя на корабль, поплыли дальше и пристали наконец к месту назначения. Но не привелось собору судить патриарха. Исполнилось бывшее ему в Мадите предсказание: изнуренный телесно голодом и лишениями во время приконисского заключения, еще более потрясенный душевно, с разбитыми идеалами, носителем которых и неодолимым защитником почитал он себя, Керулларий скончался, молясь в последнюю минуту за свой народ, им любимый и ему преданный; рука его так и застыла в форме для благословения, в чем его современники видели чудесное знамение. Впечатление от его смерти было потрясающее, – общественное мнение было наэлектризовано, кредит императора поколеблен, и гордый Комнин, предвкушавший победу при жизни патриарха, был им побежден после смерти: он публично раскаялся в своем поступке, оплакал свой грех, останки почившего перевезены были в византийское предместье и погребены в том же монастыре, в котором Керулларий был арестован варягами по приказу императора. Племянники Керуллария, возвышение которых было результатом императорской благосклонности к патриарху и которых постигла опала вслед за арестом их дяди, опять были приближены и восстановлены в прежнем положении.[2402]2402
  Psell., IV, 245 (Zern., IV, 194), 368-380; AttaL, 62-66 (Scyl., 644; Zern., IV, 193-194; Glyc., 601-602); Ephr., 404.


[Закрыть]

День смерти Керуллария неизвестен. Разумеется, обстоятельства его ареста, заточения, переговоров, приготовлений к собору и пр. потребовали не одного дня, прошло, может быть, несколько недель до окончательной развязки. Обычные формальности и некоторые особенные усложнения при избрании ему преемника тоже потребовали срока, так что возведение нового патриарха на престол падает на конец января или начало февраля 1059 г.[2403]2403
  Хронология определяется только приблизительно следующими данными. Константин Лихуд патриаршествовал 4 года и 6 месяцев. См.: Zon., IV, 201; Georg., 883. По смерти Лихуда кафедра оставалась праздной пять месяцев, а в пятый год царствования Дуки (начавшийся в декабре 1063), 1 января (следовательно, 1064 г.), был возведен на патриарший престол Иоанн Ксифилин. См.: Georg., 884. Таким образом, простое арифметическое вычисление дает вывод, что Лихуд вступил на престол в конце января или начале февраля 1059 г. и умер в конце июля или начале августа 1063 г.


[Закрыть] Новым патриархом, преемником Керуллария, был Константин Лихуд.

Константин Лихуд, подобно Керулларию, был уроженец Византии и принадлежал к аристократической фамилии, был наследственный сенатор. С ранних лет он обнаружил большие способности и легко усвоил науку. Особенную склонность он проявил к изучению риторики и законов, с их помощью развил свой природный дар слова и приобрел искусство управления. Он умел приноровлять свое красноречие к потребностям, слово его, блиставшее аттической красотой, становилось просто и удобопонятно, когда он говорил о делах государственных. Если к его происхождению и политическому образованию присоединить еще приятную наружность, статность и гибкость тела, звучность и ясность голоса, а также его благовоспитанность, умение вовремя промолчать, высказать свою мысль скромно, уважить свободу чуждого мнения, мягкость манер в обращении с людьми и строгость привычек в домашней жизни, то понятен будет успех, с каким этот человек сделал свою карьеру.[2404]2404
   Psell., IV, 188-189, 390-393, 395-397; PG, CXX, 1151.


[Закрыть] Начало его возвышения по службе относится ко времени Михаила Пафлагона, но на высоту положения он взошел при Константине Мономахе, назначившем его первым своим министром. Если при других императорах первые министры пользовались громадным влиянием, то при Мономахе, не любившем серьезных занятий, первый министр был как бы царь de facto, и Лихуду принадлежало решающее значение во всех гражданских и военных вопросах; не только в административной, финансовой и судебной сфере от него исходили решения, но, например, во время осады Константинополя Торником от него зависела диспозиция войск, оборонявших столицу, причем, как показали последствия, он обнаружил недостаточную стратегическую компетентность.[2405]2405
  Ср. выше, кн. I, с. 184, 302.


[Закрыть] Возвышение Лихуда не развратило его и не изменило его привычек, как это нередко бывало с другими. Он сохранил честность и неподкупность, естественность и простоту в отношении к ближним, снисходительность к их недостаткам, в пище и одежде умеренность, целомудренность в поведении; современники, привыкшие к другим примерам, удивлялись тому, что он неохотно носил даже присвоенные его званию пурпуровые нашивки и вел монашеский образ жизни. Женат он не был и детей не имел: известный своей печальной судьбой Стефан, управлявший Васпураканом, был его племянник, сын его сестры.[2406]2406
   Psell., IV, 398-404; 411; PG, CXX, 1151; Cedr., П, 563,570. Ср. выше, кн. I, с. 333-334.


[Закрыть] Но что Лихуд был евнух,[2407]2407
  Georg., 883; Ephr., 404.


[Закрыть] это недоразумение, обязанное, вероятно, своим происхождением тому обстоятельству, что Лихуд занимал при Мономахе и Исааке Комнине должность протовестиария, которая действительно большей частью поручалась евнухам, хотя и не исключительно, так что мы знаем протовестиариев, заведомо не евнухов.[2408]2408
  Напр., Андроник Дука. См. выше, кн. I, с. 303.


[Закрыть]

При дворе Мономаха начались против Лихуда интриги, с целью его низвержения. Так как первый министр не одобрял некоторых предосудительных поступков императора, чем возбуждал в нем чувство недовольства, то интриги не остались без успеха, и Лихуд был удален от должности первого министра. Принимая во внимание, что решительный поворот во внутренней политике Мономаха произошел за два года до его смерти, мы не без основания можем ставить этот факт в связь с устранением Лихуда от управления и относить его устранение к концу 1052 или к началу 1053 г. Мономах отдал Лихуду в пронию Манганы, может быть, в бытность его первым министром, в благодарность за труды, а может быть, при отставке, в виде утешения и пенсии, так как известно, что отставка Лихуда не сопровождалась опалой, между экс-министром и императором продолжались добрые отношения, и в последние минуты жизни Мономах не отпускал его от себя. Феодора, вступив на престол после Мономаха, предлагала Лихуду опять занять место первого министра, но он отклонил предложение; при Феодоре и Стратиотике он, не принимая официального участия в делах, не отказывал однако же в советах лицам, стоявшим у власти, если они обращались к нему как опытному государственному человеку, и то, что делалось по его наставлениям, было лучшим делом этих двух царствований.[2409]2409
  Psell., IV, 189-190 (Zon., IV, 180), 405-406; Scyl., 645 (Zon., 194).


[Закрыть]

Отказ Лихуда от должности первого министра, его нежелание открыто вмешиваться в дела при Феодоре и Стратиотике ясно свидетельствовали о его несочувствии к той партии, которая ведала управлением при этих государях. Если присоединить, что его несочувствие распространялось и на последние годы Мономаха, то для нас совершенно будет ясно сходство его политического направления с направлением Керуллария, принадлежность его к оппозиционному лагерю, во главе которого стоял патриарх. Но как человек более мягкий и уступчивый, чем Керулларий, более способный сживаться со средой, он не выражал своей оппозиции в резких формах. Несочувствие к действиям правящей партии, естественно, должно было увеличить его авторитет в глазах Комнина и его приверженцев, тоже недовольных этими действиями, только заявивших свое недовольство энергичным протестом. Когда восстание Комнина разыгралось до степени, на которой оно грозило серьезной опасностью Стратиотику, и решено было отправить к мятежникам посольство для переговоров, то в состав посольства вошел и Константин Лихуд. По вступлении Комнина на престол члены посольства были взысканы милостями императора. а Лихуд восстановлен в том положении, какое он занимал при Мономахе, сделан протовестиарием и первым министром, повышен в чине, из проедров возведен в протопроедры.[2410]2410
  Psell., IV, 408-409; Georg., 883.


[Закрыть] Лихуд теперь уже не отказывался от должности, как он отказывался при Феодоре; потому что самое существо дела, способ вступления Комнина на престол, обещали иную политическую программу, чем та, которой держалась партия Льва Параспондила. Расчет оказался не во всех отношениях верным, секвестры и секуляризация многих заставили разочароваться. Каким же образом отнесся первый министр Комнина к его церковной политике?

Поверхностное знакомство с делом ясно подсказывает ответ на этот вопрос, причем достаточной, по-видимому, посылкой является факт возведения Лихуда на патриарший престол. Лихуд занял место Керуллария по желанию Комнина.[2411]2411
  Psell., IV, 246.


[Закрыть] Это должно бы свидетельствовать, что тех взглядов и того направления, за которые низвергнут был Керулларий, преемник его не разделял; что Комнин потому и возвел на патриарший престол Лихуда, что встречал в нем полную солидарностью со своей политикой. Заключение крайне поспешное, которое можно сделать только отрешившись от всяких представлений о личном характере Лихуда, о частных обстоятельствах возведения его на престол и о его поведении в бытность патриархом.

Исаак Комнин был не из тех государей, которые служили покорным орудием в руках своих первых министров: в нем замечался недостаток политического образования, но в инициативе и в энергии недостатка у него не было; сделав Лихуда первым министром, он отдавал полную справедливость его уму и административным способностям, но этим еще не отказывался от самостоятельности и не желал уступать кому бы то ни было.[2412]2412
  Πρότερον ψήφου προβάσης έπ' αύτώ παρά τών μητροπολιτών καί τοϋ κλήρου και του λαοΰ παντός (Прежде состоялось избрание при участии митрополитов, клира и всего народа).


[Закрыть] В свою очередь Лихуд, со своей сдержанностью, привычкой говорить и с людьми, не соглашавшимися с ним в мнениях, не иначе, как мягко, не столько с ними спорить и порицать, сколько отстраняться от них, не мог показаться ярым противником Комнину, а главное, на патриаршем престоле обещал покорность и уступчивость императору, какой невозможно было добиться от Керуллария. Все это не исключало несогласия Лихуда в убеждениях с Комнином. Он мог держаться других воззрений на задачи внутренней политики, чем Комнин, и несомненно держался, потому что Комнин с секвестрами и секуляризацией был только продолжателем системы Мономаха, целесообразности которой Лихуд не признавал. Но как Мономах, несмотря на неодобрительное отношение Лихуда к его политике, не прерывал близости к нему, так точно в глазах Комнина разногласие во взглядах, высказываемое кротко, без тени резкости, не могло служить поводом к раздору. Комнин щадил убеждения человека, превосходство которого над собой в знаниях и опытности не мог не признать, но поступал по-своему, и даже там, где Лихуд был лично заинтересован, он не изменял принятому решению, хотя действовал с возможной пощадой. Как при Мономахе и его преемниках несогласие во взглядах с лицами руководившими политикой, не нарушая добрых отношений (выражавшихся, как сказано, в обращениях к Лихуду за советами), побуждало Лихуда сторониться от формального участия в управлении, точно так же при Комнине, после того как политика пошла по известному направлению, нежелательному для Лихуда, еще вопрос, остался ли бы он на своем посту, если бы вступление на патриарший престол по необходимости не развязало его с должностью первого министра. Эпизод, случившийся при избрании Лихуда в патриархи, тоже доказывает, что он не был приверженцем политики, усвоенной Комнином, У Лихуда находились во владении, на правах пронии, Манганы. По мнению Комнина, они, подобно другим розданным казной имуществам, должны были возвратиться к своему первоисточнику. Если бы таково было и мнение Лихуда, то он, вероятно, в числе первых отказался бы от пронии; между тем, когда происходили его выборы в патриархи, он продолжал ими владеть, и Комнин, щадивший, как уже мы сказали, своего первого министра не в пример другим, не посягал на его пронию, выжидая случая сделать это под благовидным предлогом. При избрании в патриархи случай представился. Выборы Лихуда происходили с соблюдением законных форм: он был избран по решению митрополитов, клира и всего народа,[2413]2413
  Scyl., 644-645 (Zon., IV, 194-195).


[Закрыть] потом уже воля царя санкционировала предпочтение его другим кандидатам. Так как избранный был мирянин, сановник, занимавший при дворе и в управлении должность, то необходимо было провести его через иерархические степени. Лихуд был уже посвящен в пресвитеры и затем предстояла хиротония в епископы. Но тут возник вопрос о правильности его посвящения, – рукоположение в епископы грозило на лучший конец отсрочкой впредь до решения вопроса синодом по соображению с каноническими правилами. Византийская практика не препятствовала совмещению пресвитерского сана со званием первого министра, если на то была воля императора и желание со стороны намеченного лица. Но, вероятно, для Лихуда нежелательно было продолжать службу, может быть, и Комнин не захотел бы пригласить его остаться на прежнем месте; между тем ограничиться саном пресвитера, в случае если бы встретились препятствия к рукоположению в епископа, Лихуд считал для себя обидным. В этот трудный момент Комнин предложил Лихуду уступить ему права на Манганы, обещая за это со своей стороны оказать услугу, а именно, не обращая внимания на возникшие недоумения, дать разрешение на его хиротонию. Лихуд принял предложение, и сделка состоялась: он возвратил в казну Манганы, которыми владел в силу грамоты Константина Мономаха, и по императорскому приказанию был рукоположен в епископы, – вопрос о правильности его рукоположения даже не поступил на синодальное обсуждение.[2414]2414
  К уяснению значения слова могут служить противоположения у Иоанна Евхаитского: οί μοναδικοί και μιγάδες... μοναδικούς και μιγάδας (монахи и мигады). См.; De-Lagarde, 112, 140-141.


[Закрыть]

Константин Лихуд по возведении на престол быстро применился к своему новому положению. Он смирил силу своего слова, звучный голос заменил тихим, мысли свои не тотчас высказывал, но давал прежде другим вполне высказаться, и если кто говорил, чего не следовало, то исправлял мягко, без строптивости и раздражения; не было случая, чтобы он обошелся с кем-нибудь жестко и гневливо, масса просителей и людей, желавших говорить с ним, приходила к нему без стеснения и уходила с облегченным сердцем, унося с собой приятное впечатление от предупредительности и отеческого внимания патриарха. Нестяжательность его и попечительность удивляли современников: выделив из своего имущества достаточную часть родственникам, он раздал остальное нуждающимся; не только низшие члены клира, иерокирики и мигады,[2415]2415
  Psell., IV, 246, 412-413, 418; Attal., 66 (Scyl., 645; Zon., IV, 194; Glyc., 602, loel, 64).


[Закрыть] испытали на себе его заботливость, но все вообще находившиеся в стесненных обстоятельствах могли рассчитывать на его щедрость. Неудивительно, что такими качествами патриарх пленил сердца людей, начиная с высших и кончая низшими: когда он опасно захворал, император (Дука) поспешил в его палаты и обнаружил самое сердечное к нему участие, весь город был опечален и с трепетом ожидал исхода болезни, когда же наступил последний его час и иерофантор начал читать отходную, толпа народа неудержимо хлынула в палаты без всякого порядка, поднялся громкий плач, из уст убогих и несчастных, которых при жизни призревал и утешал умирающий, послышались разные почтительные названия, с которыми они обращались к своему благодетелю, и выражения непритворного горя, которыми они провожали его в загробную жизнь.[2416]2416
  Psell., IV, 411-412.


[Закрыть] Лихуд, как и Керулларий, пользовался популярностью, но популярность его была несколько иного рода: Керуллария народ уважал как своего героя за его безответную прямоту и стойкость, за преданность интересам народа и Церкви, за самоотверженную защиту этих интересов; Лихуда он чтил как доброго пастыря, всем доступного, сострадательного и милостивого. Почва популярности Керуллария была политическая, Лихуда – нравственная.

Однако же прежняя политическая деятельность не прошла бесследно, она отразилась на деятельности Лихуда как патриарха. Лихуд, сделавшись патриархом, пренебрег изяществом красноречия, не полагал более честолюбия в занятиях законами, тем не менее не вдался в крайность отрешения от мира, не забыл уз родства и дружбы, не забыл и опытности, приобретенной на государственном поприще, – проницательность и глубина анализа его всегда отличали; привычная светскость обращения и гибкость характера помогли легко устроить всем приятные отношения. [2417]2417
  См. выше, кн. I, с. 213.


[Закрыть] Отношения его к императорам отличались осторожностью и мягкостью, неразлучными его качествами и до вступления на патриарший престол. О столкновениях его с Комнином мы не знаем, хотя бесцеремонное обращение с церковными имуществами не могло возбуждать благодарного чувства в предстоятеле Церкви. В душе он был противником Комнина,,но далек был от мысли выступить с протестом, особенно протестом резким и грубым. Он не чужд был желания видеть Комнина устраненным, не прочь был даже посодействовать этому, но только под условием, чтобы содействие облечено было в приличную форму, чтобы всю черную работу и все способное скомпрометировать взяли на себя другие. Участие его в отречении Комнина от престола именно таким характером и отличалось. В интриге, устроенной Пселлом против Исаака Комнина и в пользу Константина Дуки, он играл, по-видимому, безобидную, хотя в существе дела весьма важную роль: в то время как Пселл внушал императору мысль, что болезнь его должна иметь смертельный исход, Лихуд убеждал подумать о душе и принять пострижение; в то время как Пселл устраивал провозглашение Дуки, патриарх, сидя у постели больного, поддерживал и укреплял его решение променять сан императорский на чин ангельский. Роль патриарха до такой степени стушевывалась, имела такой скромный, не бросающийся в глаза вид, что императрица, потрясенная событием и под влиянием душевного волнения не способная пристально всматриваться и распознавать роли разных лиц, решимость своего мужа перейти к монашеской жизни приписывала влиянию Пселла, совершенно не замечая патриарха.[2418]2418
  Psell., IV, 424-429,431-433; De-Lagarde, 198. Ср. выше, кн. I, с. 298, 309.


[Закрыть]

' Psell., IV, 411-412.

В 1063 г., в конце июля или начале августа, патриарх Константин Лихуд скончался. Преемник его Иоанн Ксифилин обязан возведением на патриарший престол Михаилу Пселлу, своему школьному товарищу и другу, который и в прежней его судьбе принимал большое участие.

Иоанн Ксифилин родился в городе Трапезунте от зажиточных родителей. В раннем возрасте он лишился отца и воспитывался под надзором матери, женщины весьма религиозной, положившей и во впечатлительной душе своего малолетнего сына благочестивые задатки. Иоанн Ксифилин предполагал посвятить свою жизнь на служение родному городу, но судьба распорядилась иначе. Для усовершенствования в науках он был отправлен в Византию и здесь на школьной скамье сошелся с Михаилом Пселлом, который был несколько моложе его летами. Пселл, возвысившись при дворе Мономаха, порадел своему приятелю. Ксифилин был принят ко двору и получил должность по судебному ведомству (судьи на ипподроме и экзактора), поскольку юриспруденция была его специальностью, в школе он главным образом изучал законы и по окончании учения сам открыл частную школу, в которой обучал законам. Должность была второстепенная, но Ксифилин сумел выдвинуться, благодаря своим систематическим познаниям и философскому методу, который он применял к объяснению законов и которым он отличался от других законоведов-практиков. Тогда как последние полагали знакомство с законами в знании возможно большего количества статей, не объединенных общей мыслью, раздробленных механически, а не расчлененных применительно к их внутреннему содержанию, в голове Ксифилина все было упорядочено, сходное соединено, несходное разделено. Систематичность много помогала ему при ссылках и толкованиях: там, где другим нужно было взять в руки книгу, чтобы подыскать подходящую к случаю статью, он легко приводил ее на память; где другие беспомощно были подавляемы буквой, у него по ассоциации припоминались другие статьи, делались сопоставления и этим путем получалось рациональное изъяснение сомнительного закона. Превосходство его особенно обнаруживалось во время судебных прений: выслушав до конца противника, он разбирал и опровергал его аргументы по порядку, логически и основательно; принимаясь говорить речь, держался синтетического метода, разделял сначала предмет, рассматривал части и от частей восходил к целому, излагая при этом мысли округленными периодами. Все это, вместе с протекцией Пселла, привело к тому, что он со второстепенного поднялся на первостепенное место, ему вверены были учрежденные Мономахом должности преподавателя права (номофилакса) И министра юстиции (ό έπι τών κρίσεων).[2419]2419
  Psell., IV, 340-341, 435-438.


[Закрыть]

Интриги, вследствие которых устранен был от должности первого министра Лихуд, коснулись также круга лиц, тесно примыкавших к Лихуду. К этому кругу принадлежал и Ксифилин вместе с Пселлом. Интриги сначала были нерешительны, наветы шли из-за угла, а потом стали делаться открыто. Друзья – Пселл и Ксифилин – на первых порах надеялись подействовать на царя и заставить своих врагов замолчать, но когда интриганы не унялись, они условились гарантировать себя от случайностей изменчивой Фортуны пострижением в монашество и скрепили свое условие взаимной клятвой. Клятва была средством поддержать в себе решительность и пресечь колебания, препятствовавшие сделать окончательный шаг. Придворная жизнь постоянно вовлекала их в свой круговорот, довольно было, чтобы одна интрига закончилась, как они забывали о своем намерении, начиналась другая – намерение опять оживлялось и т. д. Клятвенный обет положил конец колебаниям, а болезнь, случившаяся сначала с Ксифилином, потом с Пселлом, дала возможность осуществить план под благовидным предлогом и примирить императора Мономаха с фактом пострижения, крайне для него неприятным. Связь между пострижением Ксифилина и Пселла с одной стороны, с другой – связь начатых против них интриг с удалением Лихуда от управления, дает возможность определить время пострижения Ксифилина в монашество. Пострижение Пселла совершилось незадолго до смерти Мономаха, в конце 1054 г., удаление от дел Лихуда – в конце 1052 или начале 1053 г. Между пострижением Ксифилина и Пселла был некоторый промежуток, нужно также начислить некоторый срок на развитие начатых по удалении Лихуда интриг, склонивших друзей к пострижению. Таким образом, если отнесем поступление Ксифилина в монашество к первой половине 1054 г., то это будет наиболее вероятно.

После пострижения Ксифилин отправился на Олимп, где и провел все время до возведения в патриархи, т. е. почти целых десять лет. В это время богато взросли семена, посеянные в молодые годы в душе Ксифилина матерью. Чем далее, тем он более усовершался, восходя от подвига к подвигу и делая быстрые успехи в нравственном саморазвитии. Когда в царствование Феодоры (1055-1056 гг.) Пселл посетил Олимп, он нашел уже своего друга предавшимся молчальнической жизни. Между тем как Ксифилин подвизался на Олимпе, Пселл вращался при дворе и готовил ему новое поприще деятельности.

Претендентов на патриарший престол после Лихуда было много, – были кандидаты из лиц, посвятивших свою жизнь на служение Богу, были и вельможи, приближенные к царскому трону. Но император Константин Дука не спешил с выборами: целых пять месяцев патриарший престол оставался праздным. В это время Пселл употреблял все свое влияние, чтобы склонить царский выбор на сторону Ксифилина: он выставлял преимущества, рисовал достоинства своего друга, его добродетели, его познания, его дар слова. Часто заходила речь об этом предмете у Пселла с царем; царь сначала не решался, но потом уступил убеждениям и на Олимп послан был указ, вызывавший Ксифилина в столицу.[2420]2420
  Psell., IV, 439, 445-447.


[Закрыть] Все эти подробности записал сам же Пселл в панегирике Ксифилину. Способ изложения в его рассказе о многих кандидатах и предпочтении им Ксифилина сходен с рассказом об обстоятельствах избрания Лихуда, о котором Пселл говорит только, что он был предпочтен всем и не было ему соперника.[2421]2421
  Psell., IV, 410: κάκείνω έπ'ι τω των πάντων κρινομένω, ούδε'ις είστήκει αντίρροπος.


[Закрыть] Между тем о Лихуде знаем из других источников, что он был избран с соблюдением всех формальностей, при участии митрополитов, клира и народа. Такой же характер имело, без сомнения, и избрание Ксифилина; в рассказе о нем даже больше реальных оттенков,[2422]2422
  Несколько ниже, говоря об отказе Ксифилина от предложенной ему чести,


[Закрыть] указывающих на соблюдение обычных формальностей, чем в рассказе о Лихуде; время же, протекшее от смерти Лихуда до возведения Ксифилина, было вдвое больше времени между низвержением Керуллария и возведением Лихуда; срок, следовательно, был вполне достаточен для выполнения всех установленных законом и обычаем форм.

Когда Ксифилин прибыл с горы Олимпа в столицу, ему дана была царем аудиенция, царь вышел к нему в сопровождении своих приближенных, в том числе и Пселла. При этом Ксифилин и Пселл обменялись несколькими фразами, весьма характерными для выяснения чувств, с какими Ксифилин смотрел на свое возвышение, и его взгляда на виновника возвышения. Ксифилин, протянув Пселлу руку и облобызавшись с ним, сказал: «К этому ли я стремился? Вот на что понадобилась твоя сила при дворе! Я и не предполагал, и не заявлял, что когда-нибудь по доброй воле оставлю молчание, – и вдруг так снизойти!» – Пселл возразил: «Но ведь ты не вниз спускаешься, а поднимаешься на вершину архиерейства?» – «Нет, – заметил Ксифилин, – это напротив – понижение, так как что может быть выше Бога, сокровенных Которого я достигнул?» Пселл на это сказал: «Совершенствоваться – дело страдательное, недеятельное, совершенствование других гораздо выше самосовершествования; ты для нас будешь совершать таинства и руководить нас к совершенству». Тут заговорил царь, и разговор друзей прервался. Ксифилин пытался отказаться от высокого звания, к которому был призываем, но должен был наконец уступить, и 1 января 1065 г. совершена была его хиротония.[2423]2423
  Psell., IV, 447-448; Attal., 92-93 (Scyl., 659, Zon., IV, 201; Glyc., 606; loel, 64); Georg., 884-885; Ephr., 404-405.


[Закрыть]

Десятилетнее подвижничество Ксифилина не прошло бесследно: на его патриаршей деятельности отчасти отражается влияние монашеских правил. Он обращал большое внимание на церковную службу и служил не только по важнейшим праздникам, как это было принято у патриархов, и не только вообще по праздникам, но каждый день. Положенные по чину патриаршие выходы из Великой церкви пешком и в облачении он исполнял неукоснительно, обливаясь весь потом и изнемогая от усталости. Он собирал лиц, призреваемых Церковью (της εκκλησίας τροφίμους), и читал им священные книги, особенно же святоотеческие правила, причем объяснял казавшееся трудным и малопонятным. Обстановка Ксифилина была самая простая, пища – рассчитана не для удовольствия, а лишь для поддержания жизни, о родственниках он мало заботился, боясь, по объяснению современников, чтобы его не заподозрили в себялюбии;[2424]2424
  Psell., IV, 452: τοϋ μέν γένους τά πλείω καταφρονών, ούκ οίδ’ δπως τοϋτο τό μέρος τιθέμενος, οΐμαι δέ τοϋ μή δοκεΐν περιαυτίζεσθαι ενεκεν (О своих родственниках он по большей части заботы не проявлял. Почему он так относился к ним, не знаю, но – думаю – для того, чтобы не показаться своекорыстным).


[Закрыть] зато он много раздавал ближним и много употреблял на украшение Божьих храмов. В голодное время, когда не только убогие, но и властели доводимы были до крайности, он по несколько раз в неделю кормил беспомощных бедняков. Храм Св. Софии украсил, обновил в нем иконы, делал также пожертвования в пользу некоторых других храмов, снабжая их утварью, украшениями или же вновь основывая.

В своих отношениях к светской власти Ксифилин главным образом заботился о том, чтобы не оставалось бесплодным его право печалования. Он постоянно обращался с ходатайствами к правителям и судьям, особенно же к царю: несправедливость, допущенная царем, вызывала с его стороны слово осуждения; если он хлопотал о чем-нибудь у царя, то делал это с настойчивостью и до тех пор не успокаивался, пока не получал удовлетворения.[2425]2425
  Psell., IV, 449-452; Georg., 885.


[Закрыть]

Константин Дука весьма уважал патриарха и выразил свое уважение тем, что когда заболел в 1066 г., вверил своих детей его попечению (присоединив к нему и брата, кесаря Иоанна).[2426]2426
  Psell., IV, 269.


[Закрыть] Между прочим, факт вручения детей попечению патриарха, вместе с фактом перехода патриарха от партии, не одобрявшей вторичного замужества Евдокии, в лагерь патриотов, державшихся противоположного взгляда, мог послужить, как уже нами было замечено,[2427]2427
  Кн. I, с. 218-219.


[Закрыть] основанием появлению легенды о подписке, взятой перед смертью Константином Дукой с Евдокии, и о хитрости, с помощью которой подписка была будто бы добыта у патриарха, хранившего ее. Одно из соображений, изобличающих легенду, ее противоречие нравственной настроенности Ксифилина, получает еще большую убедительность при сопоставлении со сведением об отношениях патриарха к родне, вызывавших недоумение в современниках и заставлявших их искать правдоподобного объяснения этих отношений.