Текст книги "Византийское государство и Церковь в XI в.: От смерти Василия II Болгаробойцы до воцарения Алексея I Комнина: В 2–х кн."

Автор книги: Николай Скабаланович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 54 страниц)

Затем, знакомство с византийской историей укрепляет нашу уверенность в жизненной силе Православия и плодотворности теснейшего союза Церкви с государством. В наше время многие, сжившись с известным строем, не могут объяснить себе, каким образом Византия разрешила неразрешимую по нынешним понятиям задачу: как произошло, что она существовала, не будучи связана узами национального единства, совершенно равнодушная к своему племенному и этнографическому составу, предоставляя различным национальностям гражданство и возможность оспаривать права на первенство. По современным представлениям немыслимо, чтобы государство могло существовать без одной какой–нибудь господствующей национальности, которая всюду первенствовала бы и всему задавала тон; между тем византийское государство прожило опаснейшие минуты без этого условия. Этот загадочный для многих факт находит себе полное объяснение в том, что в основе всей жизни в ее разнообразных проявлениях лежала великая нравственная сила, восполнявшая недостаток национального единства, связывавшая узами, не уступавшими по крепости племенным узам. Сила эта – вера православная, благодаря которой государство в состоянии было вынести столько бурь, устоять против стольких потрясений – внутренних и внешних – и которая по самому своему свойству, ей только присущему, способна приносить блага государству и обществу, потому что живет в теснейшем союзе с государством и обществом. И на западе Европы христианство служило основой цивилизации, и там люди жили и действовали по началам христианским. Но римско–католический мир не дорожит таким общением Церкви и государства, папство стремится не к компромиссу и теснейшему единению, но к торжеству над государством, к подчинению его себе. Оттого история прошлого показывает нам, что на Западе царила вражда, разрушительные противогосударственные элементы примыкали к папству для достижения своих корыстных целей. Православная Византия не знала такого антагонизма. Государство принимало ближайшее участие в делах Церкви и в нужде являлось к ней на помощь, в свою очередь Церковь участвовала в делах государственных и помогала государству. Взаимодействие между ними было полное, дошло до того, что две области сплелись неразрывно, и в настоящее время изучающий минувшие судьбы Греко–Восточной церкви в средние века не поймет их вполне, пока не изучит судеб государства, и наоборот, знакомство с византийским государством не будет полно до тех пор, пока параллельно не изучена будет жизнь Церкви. Союз государства и Церкви в Византии простирался даже слишком далеко. В настоящее время мы, вероятно, были бы удивлены, если бы лицо из монашествующего духовенства получило назначение на пост канцлера Империи или генерал–губернатора. В византийском же государстве такие назначения были делом заурядным и ни для кого неудивительным: все находили совершенно естественным, если иерарх Православной Церкви и даже простой инок, обладавший государственными талантами, был предпочитаем родовитым, но бесталанным советникам–аристократам и назначаем был на должность первого министра или правителя области. Доведенный до крайности, союз Церкви с государством послужил даже источником некоторых злоупотреблений, но эти злоупотребления терпелись, как явления в человеческих отношениях неизбежные, терпелись ради того блага, которое получалось от общения Церкви и государства.

Вот выводы, если угодно, практические, утешительные для сердца русского, православного. Когда речь идет о значении монархического принципа и свободного крестьянского сословия, о силе веры православной и действенности союза государства с Церковью, – она идет о предметах слишком нам близких и родных, а когда история непреодолимой силой факта, способного устоять против всевозможных искусственных теорий, иллюстрирует перед нами с помощью чужого опыта жизненность и глубокую целесообразность наших государственных начал и коренных учреждений и нашего религиозно–общественного строя, – то эта история заслуживает того, чтобы отнестись к ней внимательно и с уважением.

Что касается разного рода частных выводов научного свойства, к которым я пришел в своем труде по тем или иным вопросам, то перечислять их в настоящем случае было бы излишне, тем более, что кто из присутствующих не знаком с содержанием книги, может составить об этом некоторое понятие на основании тезисов. Относительно же правильности этих выводов судить, разумеется, не мне, но прежде всего моим достопочтеннейшим оппонентам, и затем всем вообще просвещенным читателям. Об одном только я просил бы просвещенных читателей: не забывать, что автор писал книгу, имея в виду главным образом специалистов, для которых некоторые отступления и разъяснения были бы излишними и для которых важна не фраза, но дело, что при составлении книги автор, располагая массой неразработанного материала, должен был заботиться не столько об отделке фразы, сколько о том, чтобы сохранить факт и не упустить из внимания его настоящего значения. Словом, прошу судить меня по законам исторической критики, а не по правилам стилистики.

Византииское государство и церковь в XI веке от смерти Василия II Болгаробойцы до воцарения Алексея I Комнина

Введение

Смерть Василия II Болгаробойцы и воцарение Алексея I Комнина составляют две крайние грани, отделяющие 56–летний период, который отличается в византийской истории затишьем, сравнительно со временем предшествующим и последующим. Отсутствие особенно выдающихся событий и блестящих предприятий, обыкновенно привлекающих взоры современников и потомства, послужило одной из причин, что этот период менее других разработан исторической наукой. Своим трудом мы желали бы внести посильную лепту в дело его разработки.

Нашей задачей было изучение византийского государства и Церкви в их, так сказать, домашней жизни, помимо отношений к другим государствам и Церквам. Предмет и в этих суженных рамках был настолько обширен, что по многим пунктам пришлось ограничиться простым указанием на результаты, не входя в обстоятельную аргументацию. При выполнении задачи существующие ученые пособия приняты во внимание, насколько они представляли интерес по некоторым вопросам. Немало оказалось вопросов, на которые в исторической литературе не дано ответов или даны ответы неудовлетворительные. Сочинения, посвященные изложению истории Византии или Греции, как–то: Лебо, Гиббона, Финлея, Гопфа, Папарригопуло, Гфрёрера, Герцберга, касаются по преимуществу внешней истории и мало места уделяют истории внутренней; сочинения, имеющие своим содержанием генеалогию, хронологию и византийское устройство, как–то: Дюканжа, Муральта, Краузе, Цахариэ, частью устарели, частью ненадежны по обилию ошибок и пробелов, частью недостаточны по самому свойству темы. Наибольшую ценность представляют статьи русского ученого, профессора В. Г. Васильевского.’Во всяком случае, потребовался пересмотр источников, чтобы по достоинству оценить то, что до сих пор сделано, и что еще остается сделать.

На нижеследующих страницах читатель найдет перечень тех источников, которыми мы имели возможность пользоваться, равно как оправдание того приема, которого мы держались при пользовании. Большинство средневековых писателей, особенно византийских, тесно примыкают друг к другу, последующие руководятся произведениями своих предшественников, иногда называя своих руководителей, иногда умалчивая о них. Значение их неодинаково. Неоспоримую важность имеют памятники оригинальные, в которых показания исходят от современников, очевидцев и достоверных свидетелей. Памятники производные не имеют важности по отношению к заимствованной части, исключая случаи, когда они дополняют ее какими–нибудь,новыми подробностями, или когда, за утратой первоисточника, им по необходимости приходится отвести место, принадлежащее первоисточнику. Нельзя назвать вполне научным прием, нередко практикующийся в исследованиях, когда наряду со ссылкой на сочинение современника, имеющее значение первоисточника, делается ссылка на автора, сообщающего чужое сведение, и обе ссылки считаются равносильными по доказательности. Мы, опираясь на предварительное сличение текстов, приводили первоисточник, а рядом помещали в скобках источники производные, заимствованные из него непосредственно или посредственно. Те места производного источника, которые заключают в себе какие–нибудь изменения, дополнения и объяснения и могут считаться оригинальными вставками, или которые заимствованы из памятников, до нас дошедших, мы оставили без скобок, разумеется, если оригинальность произошла не от ошибочного понимания автором своего источника, не от неисправности рукописей и других подобных причин.

Источники располагаем по группам, принимая главным образом во внимание различие их по внутреннему характеру, зависевшее от причин и задач, вызвавших их появление на свет, не упускаем однако же из виду и норм группировки по внешним признакам, по времени и месту происхождения.

I

Первая группа исторических памятников, слагающаяся из историй, записок, хроник и летописей, по материалу самая обильная и по значению наиболее важная. Памятникам этого рода на греческом языке, явившимся в пределах византийского государства, принадлежит первое место, второе – памятникам западно–европейским, особенно нижнеитальянским, написанным на латинском языке, третье – восточным, т. е. армянским, грузинским, сирийским и арабским.

А) Греческие памятники

1) Записки Михаила Пселла,' знаменитого ученого и политического деятеля, который почти непрерывно вращался при дворе (приблизительно с 1041 по 1075 г.) и имел возможность близко ознакомиться с событиями и лицами.

Записки Пселла состоят из двух частей, разделенных вступлением на престол Константина Дуки. Обе части написаны в разное время, по разным побуждениям и, вероятно, в первое время представляли собой два отдельные сочинения.[75]75
  Вероятность имеет своим основанием: а) то обстоятельство, что Скилица пользовался записками Пселла, начиная со времени Константина Дуки, т. е. одной второй частью; б) то, что заглавие записок в кодексе Парижской национальной библиотеки № 1712, по которому сделано издание Сафы, обнимает одну первую часть: χρονογραφία πονηθεΐσα τώ πανσόφφ μοναχω Μιχαήλ τω υπερτιμώ, ιστορούσα τάς πράξεις των βασιλέων, τοΰ τε Βασιλείου καί Κωνσταντίνου των πορφυρογέννητων, τοϋ τε μετ’ αύτούς Ρωμανού τοΰ Άργυροπόλου, τοΰ μετ' εκείνον Μιχαήλ τοΰ Παφλαγόνος, τοΰ από καισάρων ίίρξαντος μετ' αύτόν άνεψιοΰ τούτου Μιχαήλ, των έξης δύο αύταδέλφων καί πορφυρογέννητων τής τε κυρας Ζωής καί τής κυράς Θεοδώρας, τοΰ σύν αύταΐς Κωνσταντίνου τοΰ Μονομάχου, τής μονοκρατορίσσης θατέρας των δύο αδελφών κυρας Θεοδώρας, τοΰ μετ' εκείνον (мужской род местоимения показывает, что после Θεοδώρας пропущено τοΰ μετ' εκείνην Μιχαήλ τοΰ Στρατιωτικοΰ(…правившего после нее Михаила Стратиотика)) Ίσαακίου τοϋ Κομνηνοΰ, καί εως τής άναρρήσεως Κωνσταντίνου του Δούκα. – Хронография мудрейшего монаха ипертима Михаила, повествующая о деяниях порфирородных василевсов Василия и Константина, царствовавшего после них Романа Аргиро–пула, царствовавшего после него Михаила Пафлагонца, царствовавшего после него его племянника Михаила (того, кто сначала был кесарем), правивших вслед за ним двух порфирородных сестер, госпожи Зои и госпожи Феодоры, делившего с ними престол Константина Мономаха, госпожи Феодоры (одной из сестер, правившей единодержавно)… царствовавшего после него Исаака Комнина – вплоть до провозглашения императором Константина Дуки. – Пер. Я. Н. Любарского (Мы оставляли греческие и латинские цитаты без перевода в тех случаях, когда их точный перевод содержится в русском тексте Н. А. Скабалановича. – Прим. науч. ред. настоящего издания Д. А. Черноглазова).


[Закрыть] Первая часть написана по просьбе какого–то друга, которого автор называет «любезнейшим из всех мужей».1 Не лишена правдоподобия догадка, что под безымянным другом разумеется патриарх Константин Лихуд; догадка оправдывается отношениями Пселла к Лихуду и преобладающим содержанием первой части записок. Пселл был связан с Лихудом узами дружбы и благодарности, Лихуд помог ему составить карьеру, поддерживал его своим влиянием при дворе. Центром повествования Пселла служит то время, когда он вместе с Лихудом, рука об руку, с наибольшим успехом и славой трудился на политическом поприще, т. е. прежде всего царствование Константина Мономаха, затем царствование Исаака Комнина; оба эти царствования изложены в связном и цельном очерке. У Лихуда, естественно, могло родиться желание сохранить для потомства сведения о лучшей поре своей политической деятельности, и он мог обратиться с просьбой к облагодетельствованному им Пселлу, который лучше всякого другого мог выполнить задачу; предпочтительное же оттенение в записках двух эпох, с которыми у Лихуда и Пселла были соединены самые дорогие воспоминания, легко объясняется сколько пристрастием автора к этим эпохам, столько же тем обстоятельством, что первым читателем записок, по инициативе которого они были предприняты и которому прежде всего должны были доставить внутреннее удовлетворение, был Лихуд. Составление записок производилось не ранее 1059 г., после вступления Лихуда на патриарший престол, как это видно из прямых указаний. Автор говорит, что о Мономахе он писал «по памяти»,2 а в рассказе о посольстве к Комнину (1057), когда речь заходит о Лихуде, который однако же по имени и здесь не назван, вставляет замечание, что потом он занял патриарший престол, и этим показывает, что, когда он писал, вступление Лихуда на престол было уже совершившимся фактом. Что не только окончание первой части записок (время Комнина), но и начало (время Василия II и его преемников) написано не ранее 1059 г., об этом можно заключать из заявления Пселла, что он избегал подробностей, для описания которых потребовалось бы продолжительное время,[76]76
  Psell., IV, 135,.


[Закрыть] другими словами, что он выполнил свой труд в короткое время; этого автор не мог бы сказать, если бы между началом труда и его окончанием был значительный промежуток. Получается, таким образом, крайний предел, за который не восходят записки по времени своего появления на свет, именно 1059 год. Другой крайний предел не требует разысканий, если только верна мысль, что под другом, по просьбе которого составлены записки, имеется в виду Лихуд. Константин Лихуд скончался в 1063 г., следовательно, и записки не могли явиться позже этого срока. Но если бы даже признана была неосновательной догадка, что записки составлены по просьбе патриарха Лихуда, то и в таком случае пришлось бы раздвинуть рамки лишь на четыре года – вместо 1063 поставить 1067 (год смерти императора Константина Дуки), так как во второй части записок есть намек, что первая известна Константину Дуке.

Вторая часть записок посвящена истории дома Дук, имеет вид фамильных записей и составлена по желанию Дук. Император Константин Дука, прочитав, вероятно, первую часть записок, пожелал, чтобы он сам и его дом тоже были прославлены, найдя себе место в истории, и взял с Пселла обещание посвятить свой историографический талант этому предмету.[77]77
  Psell., IV, 260.


[Закрыть] В царствование Михаила Парапинака Пселл, не отвлекаемый заботами об управлении, имел достаточно досуга, чтобы исполнить данное обещание. Без всякого побуждения с чьей–нибудь стороны[78]78
  Замечание Сафы, Psell., IV, prol., CXVII, что эту часть записок Пселл написал по требованию и под наблюдением Михаила Парапинака, не находит оправдания.


[Закрыть] он принялся за работу, описал уже царствование Константина Дуки и приступил к истории его сына Михаила, когда вмешался в дело этот последний и предложил на усмотрение Пселла свою автобиографию.[79]79
  Psell., IV, 292–293.


[Закрыть] Из выражений, употребляемых автором о Михаиле, вроде того, что он пишет о живом государе, которого часто видит,[80]80
  Psell., IV, 283.


[Закрыть] вытекает заключение, что вторая часть записок начата и окончена при Парапинаке, до удаления Пселла от двора, т. е. около 1071–1075 гг.

Различие побуждений при написании обеих частей записок отразилось на различии в их характере, при некоторых чертах сходства. Общая их черта та, что автор в той и другой части не задается целью делать подробное описание событий в хронологически последовательном порядке. Задача его – изложить главное, не вдаваясь в подробности, и изложить это не по годам, а в той последовательности, в какой память воспроизводила перед его умственным взором картины минувшего.[81]81
  PselL, IV, 117, 135–136.


[Закрыть] Напрасно мы стали бы искать у Пселла детального воспроизведения фактов внутренней, а тем более внешней жизни, и извлекать из его показаний хронологические даты; таких деталей, имеющих значение для всестороннего исторического знания, у него не найдем, его хронология не всегда точна. Зато страницы его записок изобилуют удачными эскизами; портреты многих лиц, с их нравственной и физической стороны, набросаны умелой рукой; читатель встречает ряд живых очерков из тогдашней жизни, которые приятно поражают среди сухих, однообразно сходных между собой византийских хронографов и примиряют с недостатком фактических подробностей, Затем черта сходства между обеими частями заключается в однообразии приема, с помощью которого автор примиряет чувство благодарности к благодетельствовавшим его государям с чувством правдивости и исторического беспристрастия. Прием этот – умолчание. Он считал предосудительным говорить дурно о государях, которые делали ему добро, и в то же время считал недостойным себя прибегать к искажению фактов, превращению дурного, заслуживающего порицания, в хорошее и похвальное. Лучший выход из затруднения автор усмотрел в том, чтобы говорить только о хорошем, дурное же обходить молчанием.[82]82
  PselL, IV, 114.


[Закрыть] Но степень применения системы умолчания не одинакова в обеих частях и в этом главным образом состоит различие между ними. Так как в первой части он писал о государях, сошедших со сцены, и предназначал сочинение человеку, не заинтересованному в том, чтобы сказано было о них одно хорошее, то чувство признательности у Пселла должно было выдержать борьбу с чувством справедливости, окончившуюся тем, что тому и другому отведено свое место: много позорного из жизни Мономаха, без сомнения, обойдено молчанием, но и того, о чем упомянуто,[83]83
  PselL, IV, 126 sq„ 178–179.


[Закрыть] вполне достаточно, чтобы судить, каковы были слабые стороны этого государя. Вторую часть записок Пселл писал для Дук и должен был заботиться о том, чтобы не оскорбить самолюбия своих августейших читателей; чувство беспристрастия не покидало и здесь автора, оно пробивается в неодобрительных отзывах его о политике Константина Дуки,[84]84
  Psell., IV, 265–266.


[Закрыть] однако же, в общем преобладает хвалебный тон, и автор становится более сдержанным. Отсюда произошло, что вторая часть записок отличается краткостью, сравнительно с первой, – в особенности же сжато и недостаточно изложено царствование Парапинака, которое не могло похвалиться преобладанием светлых сторон над мрачными.

Особенности записок Пселла, общие обеим частям и свойственные каждой в отдельности, определяют уже ценность заключающегося в них исторического материала. По живости картин и стремлению к беспристрастному изложению труд Пселла занимает видное место в ряду исторических памятников, и это нужно сказать относительно сочинения в полном его составе. В то же время отдельные части его, оцениваемые по их сравнительному достоинству, имеют неодинаковую степень важности; вторая часть записок имеет меньшую важность в смысле исторического памятника, чем первая. В свою очередь, каждая из двух частей распадается,на отделы, неодинаковые по степени важности, и подобно тому как во второй части отдел последующий, посвященный изложению царствования Михаила Парапинака, менее важен, чем предшествующий, излагающий правление Константина Дуки, Евдокии и Романа Диогена, точно так же в первой части, наоборот, каждый предшествующий отдел уступает в важности отделу последующему; отделы о Василии II и Константине VIII менее важны, чем отдел о Романе Аргире; о Романе менее важен, чем о Михаиле Пафлагоне; о Михаиле Пафлагоне менее важен, чем о Михаиле Калафате и его преемниках до Константина Дуки. Если во второй части неодинаковая важность отделов обусловливается обстоятельствами, сопровождавшими составление Пселлом записок, то в первой она зависит главным образом от качества тех источников, из которых Пселл почерпал свои сведения.

Первая часть записок Пселла состоит из семи отделов (τόμοι). В первом отделе изложено царствование Василия II Болгаробойцы. Сам автор замечает, что лично он не компетентен, не видел и не слышал Василия II, скончавшегося во время его детства;[85]85
  В год смерти Василия II Пселлу было 7 лет.


[Закрыть] сведения об этом императоре заимствованы им у других,[86]86
  Psell., IV, 30.


[Закрыть] и в частности в сочинениях, посвященных изображению его царствования.[87]87
  Psell., IV, 5.


[Закрыть] Какие здесь имеются в виду сочинения, с достоверностью сказать нельзя, потому что самые сочинения до нас не дошли; мы имеем хронику Льва Диакона, доведенную до смерти Иоанна Цимисхия (976), и затем записки Пселла, примыкающего ко Льву Диакону и начинающего с того момента, на котором остановился Лев.'[88]88
  Поэтому, без сомнения, в парижской рукописи записки Пселла помещены вслед за хроникой Льва Диакона.


[Закрыть] Можно только предполагать, что в числе сочинений, о которых говорит Пселл, была недошедшая до нас хроника Иоанна Евхаитского, современника и учителя Пселла. Личные отношения Пселла к Иоанну могли обратить его внимание на эту хронику, а судя по стихотворению Иоанна Евхаитского,[89]89
  1 PG. Т. СХХ. Col. 1194–1195.


[Закрыть] хроника, кроме времени предшествующего, могла обнимать царствование Василия II и даже Константина VIII (но едва ли простиралась далее).[90]90
  Кроме хроники Иоанна Евхаитского, Пселл мог еще пользоваться недошедшей до нас хроникой Феодора Севастийского, о которой упоминает Скилица (Cedr., I, 4) и в которой (как показал Алляций в трактате о Феодорах) описано было время Василия И.


[Закрыть] Для времени Василия II записки Пселла, собственно говоря, имеют значение второстепенного источника, и если исследователь принужден выдвинуть их на передний план, то лишь потому, что не сохранились первоисточники, которыми пользовался Пселл. В рассказах о событиях этого времени замечаются у Пселла неточности.[91]91
  Например, IV, 10, в рассказе о выступлении войска против Склира и Фоки, а не одного Фоки (ср.: Cedr., ed. Bonn. II, 443–444).


[Закрыть]

Во втором отделе излагается история Константина VIII. Пселл говорит, что и Константина, точно так же как Василия, он не видел и не слышал, сведения о нем, как и о Василии, заимствовал у других,[92]92
  Psell., IV, 30.


[Закрыть] причем не определяет точнее, были ли это устные сообщения живых лиц или исторические сочинения. Записки Пселла для этого времени имеют такое же значение, как для предшествующего, и точно так же не лишены неточностей.[93]93
  Напр., IV, 23, ошибочно показан возраст Константина VIII при вступлении на престол.


[Закрыть]

Третий отдел заключает историю Романа III Аргира. Сведения в этом отделе получают большую достоверность, чем в предшествующих. О наружности императора Пселл мог говорить на основании собственного наблюдения, потому что видел Романа;[94]94
  PselL, IV, 30, 49–50. Пселл был тогда школьником и мог видеть императора во время великих выходов и др. церемоний.


[Закрыть] о внутренних же качествах императора, равно как о событиях его царствования Пселл узнал впоследствии от придворных,[95]95
  Psell., IV, 45–46.


[Закрыть] так что его изображение, во всяком случае, воспроизводит общественное мнение, взгляд высших сфер на личность Романа и события его времени.

Михаил Пафлагон, история которого составляет предмет четвертого отдела, лично известен был Пселлу столько же, сколько его предшественник, Роман, т. е. Пселл мог видеть императора во время публичных церемоний,[96]96
  Psell., IV, 74.


[Закрыть] более близкого знакомства не было. Тем не менее его показания о Михаиле Пафлагоне получают большую цену, чем показания о Романе III, потому что почерпнуты из более надежного источника. Сведения о Романе добыты были Пселлом, по собственному его признанию,[97]97
  Psell., IV, 45–46.


[Закрыть] сбивчивые и противоречивые, между тем сведения о Михаиле должны были отличаться верностью и определенностью, потому что были получены от лиц, принимавших деятельное участие в событиях и близко стоявших к кормилу правления. Таковы были Алусиан, сын Аарона, рассказывавший Пселлу о своем участии в болгарском восстании,[98]98
  Psell., IV, 72.


[Закрыть] брат императора и его первый министр Иоанн Орфанотроф, с которым Пселл находился в отношениях настолько близких, что присутствовал при отправлении им официальных обязанностей, был принят в его доме, часто с ним беседовал и узнал много секретного, не известного другим.[99]99
  Psell., IV, 53, 68, 77–78.


[Закрыть] У Пселла были под руками и письменные источники, излагавшие царствование Михаила Пафла–гона, но он считал их недостоверными, не пользовался и предостерегал читателей от пользования ими.[100]100
  Psell.. IV, 68.


[Закрыть] Мы не знаем этих источников, знаем только, что современник Михаила Пафлагона Димитрий Кизический написал какое–то историческое произведение,[101]101
  Cedr., I, 4.


[Закрыть] до нас не дошедшее. Может быть, это именно сочинение и имеет в виду Пселл.

Пятый отдел содержит историю царствования Михаила Калафата, шестой – Константина Мономаха, Зои и Феодора, седьмой – Михаила Стратиотика и Исаака Комнина. В этих отделах Пселл пишет уже не с чужих слов, но как очевидец и участник в тех событиях, которые описывает. Калафата он знал еще в звании кесаря[102]102
  Psell., IV, 61–62.


[Закрыть] а в звании императора мог узнать еще ближе, сделавшись его подсекретарем;[103]103
  Psell., IV, 92.


[Закрыть] во время народного бунта против Калафата тщательно наблюдал за ходом событий,[104]104
  Psell., IV, 91–92.


[Закрыть] входил в сношение и беседовал с главными деятелями движения.[105]105
  Psell., IV, 98–99.


[Закрыть] Пользуясь при Мономахе (сначала в качестве секретаря, потом протоасикрита и ипата философов) безграничным доверием императора[106]106
  Psell., IV, 124.


[Закрыть] и благосклонностью членов императорской семьи,[107]107
  Psell., IV, 26, 130, 175, 205.


[Закрыть] хорошо знакомый с выдающимися деятелями того времени,[108]108
  Psell., IV, 138.


[Закрыть] он был посвящен решительно во все тайны;[109]109
  Psell., IV, 110.


[Закрыть] не было важного случая, в котором бы обходились без его совета и решения.[110]110
  Psell., IV, 138, 145, 156, 158–159, 178–179, 185, 193.


[Закрыть] При важнейших событиях царствования Феодоры и Стратиотика он присутствовал в качестве простого зрителя, а не деятеля.[111]111
  Psell., IV, 208, 210.


[Закрыть] Но с момента возмущения Комнина опять видим его в роли деятеля,[112]112
  Psell., IV, 214 sq.


[Закрыть] а после вступления Комнина на престол он делается приближеннейшим к императору человеком, дает ему советы,[113]113
  Psell., IV, 245, 262–263; V, 416–417.


[Закрыть] по возможности не расстается,[114]114
  Psell., IV, 251.


[Закрыть] а во время разлуки ведет с ним оживленную переписку,[115]115
  Psell., V, 300, 315–316.


[Закрыть] входит в близкие сношения и с членами царской семьи.[116]116
  Psell., IV, 249.


[Закрыть] При таких условиях Пселл не нуждался в чужих сообщениях. Только в те небольшие промежутки, когда он не успел еще приобрести сильного влияния при дворе (при Калафате) или когда считал нужным держаться в некотором отдалении от двора (при Феодоре и Страти–отике), сообщения других лиц могли иметь для него важность, каковыми сообщениями он и пользовался для своих записок.[117]117
  Psell., IV, 88.


[Закрыть] Во все же остальное время собственный его опыт был авторитетнее всякого свидетельства; данные, сообщаемые в записках на основании этого опыта тем ценнее, что автор твердо решился соблюдать беспристрастие и, если признавал возможным сообщить о том или другом факте, то сообщать одну лишь истину.[118]118
  Psell., IV, 123–124, 242–244.


[Закрыть]

При Константине Дуке Пселл, вполне пользуясь императорской благосклонностью, имел решающий голос во многих важных вопросах,[119]119
  Psell., IV, 256, 259, 447.


[Закрыть] в царствование Евдокии, Диогена и Парапинака нередко обходились в политических делах без его участия, но иногда прибегали и к его содействию.[120]120
  Psell., IV, 274–276, 280–282.


[Закрыть] Главное же, что все совершалось на его глазах, хотя не всегда по его мысли, следовательно, и во второй части записок Пселл мог основываться на личном опыте. И действительно, источником его для второй части служит личный опыт. Из автобиографии Михаила Парапинака (до нас не дошедшей) Пселл едва ли что–нибудь заимствовал, судя по тому, что в автобиографии император говорил о себе со скромностью и самоуничижением,[121]121
  Psell., IV, 293.


[Закрыть] а в записках о нем говорится лишь с похвалой.

2) История Михаила Атталиота,[122]122
  Ιστορία έκτεθεΐσα παρά Μιχαήλ, αίδεσιμοτάτου κριτοΰ επί τοΰ ιπποδρόμου καί τοΰ βήλου του Άτταλειάτου (История, написанная Михаилом Атталиотом, почтеннейшим судьею ипподрома и вила). Издана по кодексу Парижской национальной библиотеки № 136, принадлежавшему некогда Коаленовой библиотеке, в Corpus scriptorum historiae byzantinae… a Wladimiro Brunetode Presle… recognovit Immanuel Bekkerus. Bonnae, 1853.


[Закрыть] который был современником Пселла и стоял в близких отношениях ко двору во второй половине XI в.

История эта написана при императоре Никифоре Вотаниате около 1080 г.[123]123
  Последний факт, занесенный в историю (Attal., 314–315), – это издание Вотаниатом новеллы о смертных приговорах в декабре 1079 г. См.: Zachariae. Jus graeco–romanum. Lipsiae, 1857. Ill, 338. Алексей Комнин известен автору (Attal., 250, 288–289, 299) как доместик схол, новеллисим и севаст, и не известен как император (каковым он сделался в апреле 1081 г.).


[Закрыть] Побуждение к ее написанию сам автор указывает в желании представить для потомства в лице Вотаниата пример, достойный подражания;[124]124
   Attal., 322.


[Закрыть] из того, что сочинение посвящено Вотаниату и наполнено похвалами ему, можно заключить, что, независимо от этого желания, у автора имелось еще в виду обратить на себя милостивое внимание императора.

Приступая к истории, Атталиот предупреждает, что поведет рассказ не о том, что слышал или узнал от других, но что видел собственными глазами.[125]125
   Attal., 8.


[Закрыть] После такого предупреждения он начинает речь с царствования Михаила Пафлагона (1034) и оканчивает вторым годом царствования Никифора Вотаниата (1079), обнимая, таким образом, своим рассказом пространство времени в 45 лет. Хотя физически возможно, что автор мог быть очевидцем описываемых событий в течение этого довольно продолжительного времени, однако же представляется более соответствующим сущности предмета относить его заявление (что будет рассказывать лишь виденное собственными глазами) главным образом ко времени со вступления на престол Романа Диогена. К этому побуждает прежде всего то обстоятельство, что Атталиот является в деятельной роли при дворе и при особе императоров лишь с 1067 г.,[126]126
  AttaL, 98, 102–103, 120–121, 124, 128–131, 136, 152–153, 158, 167, 245–264, 292.


[Закрыть] о государственной же службе до этого времени неизвестно, была ли она по своему качеству и месту прохождения такого рода, чтобы дать возможность видеть своими глазами главнейших государственных деятелей и наблюдать течение важнейших событий. Еще более побуждает к тому различие двух половин истории, первой – до воцарения Романа Диогена, второй – с его воцарения: первая излагает события кратко и сжато, вторая подробно и обстоятельно; в первой автор забывает о своей личности,[127]127
  Очевидно, он черпал свои сведения у других лиц, которых, впрочем, не называет; в одном только месте (AttaL, 98) он обмолвился, что слышал кое–что о времени Константина Дуки из уст Романа Диогена.


[Закрыть] во второй ссылается местами на свой опыт; в первой встречаются неточности,[128]128
  Хронологические и фактические неточности попадаются в истории Михаила Пафлагона и Михаила Калафата. – Altai., 10, 13, 17.


[Закрыть] во второй их нет; отличительная особенность первой – полнейшее беспристрастие и объективность, во второй эта особенность ослабевает, субъективный колорит ложится на рассказ.

Впрочем и во второй части Атталиот, опираясь преимущественно на личное наблюдение и опыт, не устранял вполне и свидетельства других лиц; по крайней мере, для царствования Михаила Парапинака, когда положение его при дворе несколько пошатнулось, личные свои наблюдения он считал недостаточными и пользовался показаниями какого–то близкого себе приятеля, который клятвенно засвидетельствовал искренность своих показаний.[129]129
  AttaL, 188: ό δ’ άνθρωπος φίλος 'εμο'ι γνησιώτατος ών εξώμνυτο τήν τοιαύτην πόθεσιν.


[Закрыть] Субъективный колорит, обнаруживающийся во второй части, не исключает истинности повествования. Сведения о фактах автор сообщает верные и лишь оценивает факты под своим углом зрения; он не чужд пристрастия, но его пристрастие выражается не в извращении фактической истории, а в тех отступлениях и суждениях, которые нетрудно выделить из общего содержания книги и оценивать как личное настроение автора или, по большей мере, той партии, к которой он принадлежал. Отличенный Диогеном, Атталиот сверх меры превозносит его и даже его мятежнические наклонности считает достоинством и проявлением патриотизма;[130]130
   Attal., 97.


[Закрыть] сыплет укоризны на голову Михаила VII, в котором видит виновника несчастной доли Диогена,[131]131
   Attal., 176.


[Закрыть] в последовавших затем вторжениях турок усматривает гнев Божий за преступление против этого великого человека;[132]132
   Attal., 183.


[Закрыть] порицает все управление Михаила VII, которому не симпатизирует до такой степени, что не желает даже назвать имени его воспитателя (Пселла); наконец, на узурпаторство Вотаниата смотрит как на подвиг, как на самоотверженную жертву во благо православных христиан.[133]133
   Attal., 213.


[Закрыть] Все это – субъективные взгляды, которые легко отбросить, и тогда получится чистое зерно, неповрежденная историческая истина. По направлению взглядов, нашедших себе место в истории, Атталиот составляет диаметральную противоположность Пселлу: один порицает Диогена и восхваляет Михаила Парапинака, другой превозносит Диогена и осуждает Парапинака. Показания их о том и другом государе дают возможность взаимной проверки, исправления и восполнения.

Из заключительных слов истории[134]134
  Attal., 322: «Я сам это видел и знаю и написал все согласно с истиной… из многого немногое, что совершено до второго (включительно) года его (Вотаниата) царствования, что затем следовало, яснее покажет дальнейший рассказ».


[Закрыть] видно, что Атталиот намерен был продолжать сочинение. Но выполнил ли он свое намерение – мы не знаем, по крайней мере, продолжения не имеем.

3) Хроника Иоанна Скилицы,[135]135
  Σύνοψις ιστοριών συγγραφεΐσα παρά Ίωάννου κουροπαλάτου καί μεγάλου δρουγγαρίου της βίγλας του Σκυλίτζη (Обозрение истории, составленное Иоанном Скилицей, ку–ропалатом и великим друнгарием виглы). Целиком хроника издана лишь в латинском переводе: Historiarum compendium, quod incipiensa Nicephori imperatorisa Genicis obitu ad imperium Isaaci Comneni pertinet, a Ioanne curopalata Scilizzae magno drungario viglae conscriptum et nine recens a Ioanne Baptista Gabio e graeco in latinum conversum. Venetiis, 1570. В греческом подлиннике издано только окончание, обнимающее время от Исаака Комнина до Никифора Вотаниата включительно: Paris, 1647; Venet., 1729; Воппае, 1839. Издание сделано в виде прибавления к Кедрину в том превратном убеждении, разделявшемся не только первым издателем Фабротом {Cedr., 1, praei., IX), но и некоторыми из последующих ученых (напр.: Gibbon. History of the decline and fall oi the roman empire. London, 1836, 1058; Gjrorer. Byzantinische Geschichten, 1877, HI, 273, 621), что Скилица дословно списал Кедрина.


[Закрыть] младшего современника Пселла и Атталиота, занимавшего должность при византийском дворе в конце XI в.[136]136
  Cedr., I, 4: ό καθ’ ήμάς ύπατος των φιλοσόφων καί ύπερτιμος ό Ψελλός (наш современник, ипат философов и ипертим Пселл). Должность его была «великий друн–гарий виглы», как показывает заглавие хроники, а также поданная им императору Алексею Комнину в марте 1092 г. реляция: ύπομνησις τοΰ κουροπαλάτου καί μεγάλου δρουγγαρίου της βίγλης Ίωάννου τοΰ Θρακησίου. μετά τήν περί μνηστείας νεαράν γενο–μένη… (Реляция куропалата и великого друнгария виглы Иоанна Фракийца, прилагаемая к новелле о помолвке). Zachariae, III, 376.


[Закрыть] Хроника написана с целью дать потомству беспристрастное и вполне достоверное продолжение хроники Феофана Исповедника, законченной царствованием Никифора I (811). Скилица начал хронику с того пункта, на котором остановился Феофан, и довел до последнего времени царствования Никифора Вотаниата. Хроника представляет одно цельное сочинение; когда автор писал предисловие (в котором упоминает о Пселле), в уме его предносилась уже история Константина Дуки (при изложении которой он обращается к Пселлу, как к источнику); последующие писатели (Зонара, Глика, Иоил) знали хронику в цельном составе, а не одну какую–нибудь из предполагаемых редакций.[137]137
  Взгляд о составлении хроники в два приема, в разное время, и произошедших отсюда двух редакциях – а) до 1057, б) с 1057 до 1081 – разделяют: Lambecius. Commentarii de aug. Bibliotheca caes. Vindobonensi, II, 578; Fabri–cius. Bibl. graeca, ed. Harles, VII, 723; Scholl. Gesch. d. griech. Litter., Ill, 255; Hase. Iohannes Lydus de magistratibus, ed. Bonn., XXII; Brunet de Presle. Attal., ed. Bonn., X; Nicolai. Ersch u. Gruber, Encykl., LXXXVII, 339; Васильевский. Ж. М. H. Пр., CLXXVI, 108; Muralt. Essai de chronogr. byz., XXV, почему–то пределом первой редакции полагает не 1057, а 1048 г. Несколько замечаний о неосновательности этого взгляда сделал Hirsch. Byzantinische Studien. Leipz., 1876, 359.


[Закрыть]

Скилица приступил к составлению хроники около 1075 г., после того как вышла в свет вторая часть записок Пселла. Ко времени выхода в свет истории Атталиота (1080) он довел хронику до Исаака Комнина, окончил же ее в начале царствования Алексея Комнина.[138]138
  О Комнине он мимоходом упоминает как об императоре. См.: Cedr., II, 738–739.


[Закрыть]

В последней части хроники, обнимающей время от Исаака Комнина до конца царствования Вотаниата, Скилица руководствовался четырьмя источниками: а) историей Атталиота, б) второй частью записок Пселла, в) сочинением неизвестного автора,[139]139
  Если искать его между писателями, названными Скилицей в предисловии, то можно делать выбор между четырьмя: Сикелиотом Дидаскалом, Никифором Фригийским, Феодором С–идским и Иоанном Лидийским.


[Закрыть] характер которого – анекдотичность, легендарность, внимание к явлениям церковно–религиозной жизни и враждебное отношение к Константинопольским патриархам, г) личным опытом и сведениями, устно полученными от людей знающих. В истории Исаака Комнина Скилица заимствовал сведения у Атталиота[140]140
  Сопоставляем страницы, из которых сделаны заимствования. Scyl. (Cedr., II), 641 = AttaL, 60; 642 = 60–61; 643 = 61–62; 643 = 61–62; 644 = 63–65; 654 = 66; 646 = 67–68; 647–649 = 68–69.


[Закрыть] и неизвестного автора.[141]141
  Scyl. {Cedr., II), 642, 643, 645, 646, 647, 648, 649–651.


[Закрыть] В истории Константина Дуки, Евдокии и Романа Диогена продолжал пользоваться Атталиотом[142]142
  Scyl. (Cedr., II), 651 = AttaL, 70–72; 652 = 75–77; 653–654 = 78–82; 654–657 = 83–87; 657–658 = 88, 90–91; 658–659 = 92–93; 660–663 = 92–96; 664–666 = 98–101; 672 = 108–109; 673 = 110–112; 674 = 112–114; 675= 114; 676 = 116–117; 677 = 118–121,678 = 121–123; 679 = 123–125; 680= 125–127; 681 = 127–128, 131–132; 682 = 133–135; 683 = 135–136; 684 = 136–138; 685–687 = 138–140, 97; 688 = 141–142; 689 = 143–144; 690 = 145; 691 = 146–148; 692 = 149 150, 152; 693 = 153–154; 694 = 155–156; 695 = 157–158; 696 = 158–160; 697 = 160–161; 698 = 161–162; 699 = 163–164; 700 = 164–165; 701 = 166–167; 702 = 168–170;703 = 171–174;704 = 174–176,178–179.


[Закрыть] и неизвестным,[143]143
  Scyl. (Cedr., II), 656. 658–659, 665–666, 668, 690, 694–695, 699–700, 704.


[Закрыть] и сверх того Пселлом.[144]144
  Scyl. (Cedr., II), 659–660 = Psell.. IV, 269–270; 702 = 263; 705 = 287.


[Закрыть] Наконец, в истории Михаила Парапинака и Никифора Вотаниата черпал известия у Атталиота[145]145
  Scyl. (Cedr., II), 705–706 = AttaL, 180–182; 707–708 = 182–184; 709–710 = 184–187. 189; 711 = 190–192; 712–714 = 192–200, 207; 719–720 = 204–206, 208–210; 724–725 = 211–212; 726 = 242; 727–730 = 242–243, 246–255, 261; 731 = 262; 732–734 = 263, 265–266, 269–272; 735 = 274, 277, 283; 735–737 =285–287, 289–291; 738 = 295–296, 303: 739–741 = 297–302; 742 = 304, 306–310.


[Закрыть] и заносил сведения, добытые путем личных наблюдений и от живых свидетелей.[146]146
  Scyl. (Cedr., II), 706, 707–708, 714–726, 728–729, 731–744.


[Закрыть]