Текст книги "Сын помещика 9 (СИ)"

Автор книги: Никита Семин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Глава 9

19 – 20 октября 1859 года

С тех пор, как Николай Карлович получил должность исполняющего обязанности управляющего морским министерством, мало кто осмеливался ему перечить. Уж не из нижних чинов, или гражданских людей уж точно. Лишь члены императорской фамилии, да высший комсостав иных силовых ведомств мог высказать в лицо контр-адмиралу все, что о нем думает. И то – чаще в приватной обстановке, когда никто не слышит. А тут… какой-то щегол из провинции смеет обвинять его в измене⁈ Да еще прилюдно⁈

Николаю Карловичу стоило немало усилий, чтобы не поддаться эмоциям. Стиснув зубы и сузив глаза, он смотрел на наглого щенка, который только что полил его грязью.

«А грязью ли?» – вдруг проникла в мозг адмирала предательская мыслишка.

Винокуров обвинил его в предательстве, это так. Но каким образом? Обратил аргументы самого Краббе против него же! При этом заранее подчеркнул, что не верит в это. Очень… по-иезуитски! Юноша выразил восхищение работе жандармерии, что слышали все. Заодно подчеркнул, что от их взора никто не уйдет. Тем самым сослаться на плохую работу местного ротмистра не выйдет. Можно, но раз парень так уверенно заявляет подобные вещи, то там у него все «схвачено». И ранее в разговоре с самим Краббе парень тоже удивился, когда услышал обвинение в работе с Персией. Ошибся, получается, он – Николай Карлович – в своих суждениях. Кардинально ошибся.

Еще адмирал отметил храбрость Винокурова. В очередной раз. Выйти против разбойников – много кто может. Да почитай все из присутствующих! А вот возразить высокому чину и указать, что он не прав… Тут уже иная храбрость нужна. И она у парня есть, вызывая в мужчине доподлинное восхищение. Может это и юношеский максимализм или безрассудность, но как красиво подано!

«И ведь про флот он ничего плохого не сказал, – отметил в мыслях мужчина. – Никого из офицеров не оскорбил. Даже в мою сторону, если в его словах начать разбираться, оскорблений нет. Зато есть намек… Даже требование – перестать обвинять его в измене, прекратить преследование его тестя, и пойти искать виновных в другое место».

Адмирал был восхищен наглостью и храбростью юноши. И то же самое он заметил в глазах остальных офицеров, кто присутствовал на этом собрании.

«Черт с тобой, – решил мысленно Николай Карлович. Он умел признавать свои ошибки и ценил умение других не отступать перед трудностями. – Пока я тебя отпущу. Но раз ты так настаиваешь на своей проверке – ты ее получишь». Но пора было что-то ответить. Вон, все стоят и ждут его реакции.

– Выходит, господин Винокуров, я ищу черную кошку, которой нет?

– Именно так, – уверенно кивнул юноша. – Будь иначе, вы бы уже нашли факты против меня. Не косвенные, которые можно повернуть и так и эдак, а твердые, которые нельзя трактовать иначе, как измену. И против Петра Егоровича у вас ничего нет, кроме факта оставления им поста. И то – из желания сохранить свою команду и по глупому не подставиться в море врагу.

«Еще и за тестя радеет», отметил про себя контр-адмирал. Людей, которые думают не только о себе, но и готовы встать на защиту других мужчина тоже ценил и уважал.

– Хорошо, – кивнул Николай Карлович. – Мы завтра же с вами идем в жандармерию. Готовы отстоять свои слова? Я дам вам такую возможность. Что касается офицера Скородубова… Он получит выговор за оставление боевого поста и невнимательную приемку продуктов на борт. В одном вы правы – хватит ему сидеть в порту, пока наша граница оголена, а купцы и рыбаки подвергаются налетам пиратов. Но знайте, господин Винокуров, если у меня возникнет лишь тень сомнения в ваших словах по результатам проверки жандармерии – то также легко вы не отделаетесь!

* * *

После слов адмирала я мысленно облегченно выдохнул. Уф. Получилось! До конца у меня были сомнения, но все удалось. Собранные мной сведения о психологии адмирала говорили – это человек способный признать, что был не прав. Вот только мне необходимо было заставить его задуматься над самим фактом такой возможности. Потому я и вынес разговор в публичное поле. Перед глазами посторонних Николай Карлович должен был стать более осмотрительным в своих словах и поступках. Именно эта осторожность и должна была, по моему мнению, посеять зерно сомнения в уверенности адмирала, что я – агент Персии. Настоящие агенты так не поступают. А дальше… поход к ротмистру Удальцову был в какой-то степени формальностью. Слова Марии Парфеновны, что докладывать офицерам на «гражданского шпака» не зазорно, дали мне понять, что никто не увидит в таком действии адмирала что-то постыдное. То есть, рассказав об этом, я не нанесу ему оскорбления. Да и в остальном моя речь строилась на том, чтобы сначала похвалить, расположив к себе общество, а затем уже указывать на те недостатки, которые я заметил. Ну и сравнение обвинения адмирала в мою сторону с уже моими обвинениями в его – последний «кирпичик» моей тактики. Ведь всем понятно, что Краббе не предатель. И таким сравнением я подчеркивал – что и я тоже им не являюсь, иначе любого присутствующего можно обвинить в предательстве Родины из-за любого поступка, даже направленного на благое дело.

Риск был огромный. Не просчитай я характер Николая Карловича заранее, то с другим офицером это могло и не сработать. Наоборот, я лишь бы усугубил свое положение. Обозлился бы иной адмирал и стал «махать шашкой». После такого надолго моя голова на плечах не продержалась. И Петру Егоровичу бы тоже досталось.

Но сейчас все позади. Практически. Главное – чтобы Удальцов просто честно выполнил свою работу, а не стал пытаться какую-нибудь схему крутить. Но тут я тоже был в целом спокоен. Он тип хоть и ушлый, но не рисковый, и предпочитает работать честно. И мои слова об этом перед офицерами флота до него тоже донесут, тут я уверен. Это подсластит ему пилюлю, что не смог меня завербовать. Я надеюсь на это.

После столь громких речей собравшимся офицерам потребовалось некоторое время, чтобы привести свое душевное спокойствие в порядок. Сам Краббе задерживаться в гостях у Емельяна Савватеевича не стал. Он пришел сюда лишь за моим «признанием», а получил мой словесный отпор своим претензиям. Да и озвученные обещания ему надо было выполнять. Первым делом – выпустить Скородубова из-под домашнего ареста и издать приказ о выговоре и возвращении корабля на боевое дежурство. Поэтому он быстро попрощался с собравшимися и отчалил.

А вот мне также ускользнуть господа офицеры не дали. Для них известие, что контр-адмирал обвинял меня в государственной измене и работе на Персию, стало шоком. Все подходили и просили разъяснить ситуацию – как вообще его превосходительству могла прийти такая мысль? Да, мои аргументы они уже слышали, но тут решили узнать подробности и детали, которые я не озвучил. В частности – что за патент такой у меня появился и где он зарегистрирован. А главное – как я успел-то, не покидая уезд, им обзавестись?

Мне их интерес был на руку. И следующий час я рассказывал, как мне пришла в голову идея об унитазе, где он уже производится, кто занимался регистрацией патента. Не обошлось и без уточнения о моих взаимоотношениях с персами. Тут я снова сослался на то, что дал слово не распространяться о сути картин, которые написал для Фарруха и его друзей. Господин жандарм в курсе, что там изображено, крамолы в том не видит, и остановимся на этом. Офицеры отнеслись с понимаем. Если дал слово, то нужно его держать – для всех окружающих это правило было свято. А потому они перешли от расспросов к моим планам – буду ли я писать еще песни наподобие «Петропавловска», или создам новые батальные полотна? Тут пришлось ссылаться на капризную музу в отношении песен, и согласно кивать, что да – новые полотна будут, только время надо найти.

В съемную комнату я вернулся почти ночью. Зато впервые за день на душе у меня было спокойствие. Утренняя тревога отступила и громадное напряжение, что давило на меня, прошло. Спать я рухнул сразу, как скинул с себя одежду.

* * *

Хоть Николай Карлович и сказал юноше, что завтра вместе с ним пойдет в жандармерию, но поговорить с местным начальником политической полиции захотел до этого разговора. Потому по возвращению в съемную квартиру тут же отправил своего адъютанта пригласить незнакомого ему ротмистра на приватную беседу. Уж очень адмиралу стало интересно, что тот ему скажет про Винокурова лично и без свидетелей.

– Рад с вами познакомиться, – широко улыбался пухлый жандарм, попутно пожав руку адмирала. – Премного о вас наслышан.

– И я сегодня, Иван Иванович, слышал о вас.

– Надеюсь, только хорошее? – шутливо уточнил жандарм, присаживаясь на указанный стул.

– Прямо дифирамбы вам поют, – хмыкнул Краббе. – О том, как у вас служба отлично поставлена, да насколько вы осведомлены о деятельности всех жителей города.

– Работа такая, – сделав скромный вид, «потупился» Удальцов.

– И молодого Винокурова отпустили, не увидев в его действиях ничего дурного, – продолжил адмирал «прощупывая» собеседника.

Жандарм тут же насторожился.

– Так, ваше превосходительство, по существу нет на нем вины. Или вы настаиваете ее искать?

– Скажите, вам известно, откуда деньги у Винокурова появились?

– Так отчисления за патент получил, – развел руками Удальцов.

– А что за патент? Ну чего такого мог придумать этот юнец, не являющийся инженером, что настолько большие барыши ему принесло?

– Заранее извиняюсь, но он придумал чашу в клозет, в которую нужно… кхм… справлять свои дела.

Лицо Николая Карловича вытянулось в удивлении.

– Чашу в клозет? – уточнил он, решив, что ослышался.

– Именно. В соседнем городе на кирпичном заводе Георгия Алдонина такие сейчас производить стали. Сам я не пробовал, но другие хвалят задумку. Говорят, что и удобно, и запаха нет, и кричать слуг, чтобы убрали… кхм, говно, не нужно.

– Но когда он запатентовать свою придумку успел? – переваривая свалившуюся новость, задал новый вопрос адмирал.

– Так на то его личное участие не нужно. Стряпчего в Европу отправил. А там видать его придумка к месту оказалась. Удобная ведь вещь, если правду о ней сказывают.

– Тут соглашусь. Вот только чаши те давно известны. В императорском дворце в том числе ими пользуются.

– Очевидно, его чаша чем-то отличается, раз патент принят, – развел руками Иван Иванович. – Тут я не вникал в вопрос.

– Ну хорошо, – принял объяснение Краббе. – А что за дела у него с персами? Что за человека он к себе в поместье увез?

– Я читал те документы, что вы мне прислали, – стал отвечать Удальцов. – Если смотреть поверхностно, лишь на них – то да, такое резкое обогащение провинциального молодого юноши, да еще совпавшее с его контактами с иностранцами выглядит крайне подозрительно. Но уверяю вас, все контакты подданных Его Величества с гражданами иных стран в нашем городе под моим плотным контролем!

После чего Удальцов вкратце рассказал и о картинах и о массажисте.

– Сужу о том не с чьих-то слов, – добавил он в конце, – а лично все проверял. И картины видел, и мастерство массажиста на собственном теле ощутил.

– Похвальное рвение, – покивал адмирал.

По всему выходило, что и правда он ошибся в юноше. И тот пусть и дерзко, даже чересчур, но стал себя защищать. Всеми доступными ему способами.

– Я рад, что у вас все под полным контролем, – улыбнулся он ротмистру. – Благодарю, что удовлетворили мое любопытство.

– Рад был помочь, – кивнул в ответ Удальцов. – Надеюсь, что мою службу заметите не только вы, – сделал он намек адмиралу.

– Можете не сомневаться, при случае я передам Василию Андреевичу свое восхищение уровнем профессионализма офицеров вашей службы.

На том он с ротмистром и попрощался. И раз слова парня подтвердились, то пора выполнить данное обещание. Сперва – подвести итоги проверки и составить заключение по ней. А потом уже необходимо отправляться в тот порт, где была произведена отгрузка порченных продуктов. Может, Винокуров прав, и именно там есть изменник или же просто нечистый на руку интендант? Так он уже предупрежден о скорой проверке. Надо поскорее заканчивать здесь и выдвигаться, пока все концы своей деятельности этот ушлый интендант не обрубил.

* * *

Следующий день до полудня у меня был похож на предыдущий. Только на этот раз я ждал вызова от адмирала. Мы подробно вчера не договорились – самому мне нужно идти в жандармерию и к какому часу, или сначала стоит подойти к Николаю Карловичу. А я ведь даже не знал, где он живет, и вообще – не убежал ли с утра в порт или по иным делам куда-то. В итоге я так никого и не дождался.

Лишь после обеда, когда томительное молчание адмирала опять вызвало во мне тревогу и напряжение, в мою дверь постучались. За порогом стояла счастливая Настя.

– Папу выпустили из-под ареста! – первым делом выпалила она и кинулась мне на шею.

Дальше девушка взахлеб рассказала, как утром к ним домой заявился адъютант Краббе и заявил, что адмирал желает видеть Петра Егоровича у себя. А через пару часов Скородубов вернулся домой, чтобы сообщить о своем освобождении и немедленном отбытии обратно в море нести службу. Попутно мужчина поведал дочерям, что отделался выговором. Про меня он ничего не говорил. Получается, что в отношении моего будущего тестя Николай Карлович свое слово сдержал. Так почему молчит по второй части, связанной со мной? В итоге я все же не выдержал и решил сам сходить до господина ротмистра. Если что, там уже адмирала подожду. Или попрошу, чтобы Иван Иванович кого отправил к нему с докладом, что я явился и готов отвечать за свои слова.

Но Удальцов меня удивил. Когда я только поднял вопрос, что его превосходительство желает лично услышать слова господина ротмистра о моей невиновности, то Иван Иванович сказал, что все решено по моему вопросу было еще вчера.

– Живите спокойно, занимайтесь своими делами. Да-с. И все же советую подумать над моим предложением, – не удержался Удальцов. – Тогда в другой раз подобных коллизий и вовсе не случится. Определенно-с.

– Благодарю, подумаю, – кивнул я, хоть и не собираюсь работать на третье управление. – Но его превосходительство говорил, что мы вместе к вам придем. Думаю, стоит ему сообщить, что я уже у вас сижу. Если он считает так же, как и вы, то закроем эту неприятную тему. Не хочется опять получать неприятности из-за банального недопонимания.

– Полностью с вами согласен, – опять включил «доброго дядюшку» жандарм. – А уж недопонимание с человеком такого чина… Привалов!

– Здесь, господин ротмистр! – заглянул в кабинет подпоручик.

– Отправь кого-нибудь, пусть сообщат господину контр-адмиралу, что у нас его ждет господин Винокуров.

Спустя полчаса, во время которых Удальцов расспрашивал меня о планах на будущее и зачем мне понадобился массажист, попутно иногда вновь пытаясь склонить к работе на него, подпоручик снова заглянул в кабинет и сообщил, что пришла весть от Краббе. Тот сообщал, что больше не видит смысла в нашей встрече из-за такого досадного происшествия, а вскоре и вовсе покидает город.

– Только он просил вас прибыть, когда он вернется. У него какое-то дело есть до вас, – смотря мне в глаза, сказал подпоручик.

Поблагодарив молодого жандарма за оперативность, Удальцов выпроводил меня из собственного кабинета. Да я и сам не собирался у него больше задерживаться. Наконец-то можно забыть эту нелепую ситуацию, как страшный сон, а потом рассказывать о ней, как о курьезе.

Тут же я поймал пролетку и направился к Насте. Когда ехал к Удальцову, отправил ее домой, но пообещал рассказать, как пройдет наша встреча с жандармом и адмиралом. Надо бы ее успокоить.

– Роман, как я рада, что ты вернулся! – улыбнулась она при моем появлении. – А Аня мне уже таких ужасов наговорила! И что нашего папу этот адмирал решил отпустить, потому что за тебя взялся. И что тебя расстрелять могут! Ведь жандармы у дворян крамолу ищут. Еще беглых крестьян ловят, но у тебя-то никто не сбегал. Да и с чего тогда адмирал бы к тебе претензии имел? Ох, как я рада, что ты вернулся! – снова крепко обняла она меня.

– Петр Егорович уже в порту? – спросил я, когда она меня отпустила.

– Да. А что-то случилось?

– Нет, просто пожелать удачи хотел, – поспешил я ее успокоить.

Анна, которая до этого момента стояла в конце коридора и виновато смотрела на меня, оживилась и высказала желание отправиться с нами.

В порту Царицына царило оживление. Тут и так-то постоянно народ сновал, но сейчас это выражалось сильнее. И все из-за скорого отхода военной шхуны в поход. Приказ для команды поступил внезапно, вот родственники и друзья матросов и офицеров и пришли, как и мы, попрощаться. Сама команда корабля бегала по палубе, проверяя в сотый раз готовность к отплытию. Петр Егорович был дико занят. Пусть благодаря проверке он знал, что у него на борту все есть и неисправностей не обнаружено, но лишний раз убедиться в этом для собственного спокойствия хотел. К тому же надо было напомнить команде, кто тут капитан – вдруг те успели отвыкнуть за пару дней? Шутка, конечно, но вел себя Скородубов со стороны именно так. К нам он спустился буквально на минуту, пожал мне руку, поблагодарил за помощь – ему уже рассказали о моей пламенной вчерашней речи – и, поцеловав в щеки дочерей, умчался обратно.

– Мне тоже пора домой, – сказал я девушкам. – Итак не планировал этот визит.

Настя расстроилась, но пожелала и мне удачи. Даже проводила до съемной комнаты, где страстно поцеловала на прощание, пообещав, что при новой встрече получу больше.

В отличие от Скородубова мне долгие сборы не грозили. Главное – добыть билет на дилижанс. Увы, ближайший был лишь на завтра. Тут либо ждать и ночевать в городе, либо искать извозчика до Дубовки. Я выбрал второй вариант.

С вопросом по найму извозчика до другого города я обратился к домовнику. Тот меня не подвел и пока я проверял – все ли вещи собраны, нашел мне мужичка согласившегося за червонец довезти меня до усадьбы тети. Где он там будет ночевать, ведь приедем мы уже почти ночью, я не знал, но это уже и не мои проблемы. Я еду домой!

* * *

Дом Михайловых

Борис Романович так и не смог поговорить с контр-адмиралом лично, что его слегка печалило. Однако донесения соглядатая говорили, что мужчина не зря сделал ставку на Винокурова. Он опять выкрутился! Скородубова выпустили из-под ареста, и он спешно собирается в плавание. Его превосходительство решил отправиться вместе с ним, но как пассажир, вместе с остальной комиссией. Сам юноша нанял экипаж до Дубовки и покинул город. И никто его останавливать не спешил. А до того парень встречался на квартире Волошина с адмиралом и иными офицерами. Что там произошло, узнать Михайлову пока не удалось, но факт в том, что на этой встрече все свои проблемы и проблемы своего тестя Винокуров успешно решил.

– А проклятье-то на адмирале сработает? – задумчиво почесал затылок Борис Романович. – Или еще просто не время? Или Николай Карлович почуял что-то и отступил?

Но эта неопределенность не помешала Михайлову радоваться собственной дальновидности. Да, один раз он сделал промашку, когда решился перейти дорогу юноше, но жизнь вновь входит в прежнюю колею. И это хорошо! Осталось лишь с разводом дочери разобраться, и прежняя уверенность в собственном безоблачном будущем вернется в их дом.

Глава 10

20 – 21 октября 1859 года

К Зубовым я добрался поздним вечером. Однако тетя с Владимиром Михайловичем еще не спали. А уж по моему приезду и вовсе с них сонливость сошла. Стали расспрашивать – чего меня срочно телеграммой в Царицын выдернули.

Скрывать что-то я не видел смысла и расписал все в подробностях. Тетя охала, Владимир Михайлович хмурился. А уж когда я дошел до момента своей речи адмиралу и вовсе неодобрительно покачал головой.

– Ох, и рисковал ты, Роман. Ведь не только себя, а всю семью подставить мог! – не удержался он от комментария.

– Я это понимаю, – серьезно глядя ему в глаза, сказал я. – Но за мной была правда. Это чувствуется в разговоре. А стал бы я трусливо заискивать – вот тогда бы меня и стали «крутить» по-настоящему. И за что? Только потому, что этому контр-адмиралу что-то показалось?

Больше возражать мужчина не стал, хотя одобрения от моих действий у него не добавилось. Спать все отправились в возбужденном состоянии. Зубовы были взбудоражены новостями, а у меня начался «отходняк». Лишь оказавшись вдали от Царицына и его проблем, на меня накатило состояние апатии и запоздалый тремор. Ведь прав Владимир Михайлович. Я и сам о том умом понимал, а до «печенок» лишь сейчас дошло.

Зато утром этот запоздалый страх ушел. Сон в безопасном месте и то, что я выплеснул все в рассказе, благоприятно сказались на моем состоянии. А обливания и тренировка привели меня в привычный тонус. Правда погода не радовала. Ветер, тучи ходят, порой затягивая все небо. Скоро и первый снег выпадет.

Прежде чем возвращаться в поместье, я решил проверить – как дела у Михайло идут. Тем более видел, как он утром собирался к каретному мастеру. Он же у Зубовых ночует, вот и заметил его в окно, как встал.

Выдвинулся я сразу после завтрака. Не пешком – тут и идти от усадьбы Зубовых до этого мастера не так, чтобы слишком близко, и морозиться на ветру не хотелось, вот и нанял извозчика.

Когда я заехал во двор к Фролу, то сразу заметил мою карету под одним из навесов и возившегося возле нее Михайло с каким-то мужиком. Сам Фрол как обычно сидел возле ворот «гаража», в котором тоже велись работы. И тоже пара человек там трудилась. Уже знакомый мне Алексей и какой-то чернявый с помятым лицом мужик. Мастер говорил, что у него пара помощников всего – неужели кого-то еще нанял? Или с бричкой, которая в гараже стоит, кроме помощника Фрола возится и ее кучер?

Я подошел и поздоровался с мастером, после чего спросил, как работы идут.

– А давайте, ваше благородие, подойдем, и сами все поглядите, – предложил старик, махнув рукой в сторону моей кареты.

Отказываться я не стал. Наоборот, так и хотел сделать, если бы Фрол сам не предложил.

Когда мы подошли к навесу, мужики отвлеклись от работы. Михайло тут же шапку скинул и поздоровался. Второй мужик шапку не ломил, но здоровался со всем вежеством. Оказалось, что это не помощник Фрола, а кузнец-слесарь. И они с моим плотником рессоры на карету ставили. Представился он Романом.

– Тезка, значит, – усмехнулся я. – Ну, рассказывай тогда, как дело идет?

Карету мою вообще на бок положили, чтобы удобнее было работать. Подъемных кранов у Фрола не имелось, как и ям и домкратов, вот и выкручивались, как могли. К слову – оглобли уже были сняты, а вот дышло вместо них еще не установили.

– Ваше благородие, – обратился ко мне Фрол, когда я свой интерес у слесаря удовлетворил и тот с Михайло снова приступил к работе. – Вам сани нужны?

– Сани? – удивился я.

– Ну да, – закивал старик. – Зима же скоро. Вот я и спрашиваю – у вас на карету сани имеются? А то я мог бы подсобить и продать.

Да уж, в будущем меняют летнюю резину на зимнюю, а тут – колеса на санные лыжи. О чем мне Фрол и толковал. Так-то дело хорошее, потому я согласно кивнул. Лучше их сейчас приобрести, чем потом судорожно искать, когда понадобятся. Чуть подумав, я снова оторвал Романа от работы.

– Скажи, а у тебя пружины имеются?

Тот почесал в затылке и закачал головой.

– Нет, господин. Но знаю, где достать можно. А вам для чего?

– Да на колеса хочу, – стал я объяснять. Вспомнил вычитанный «экзотический» вариант аналога пневматического колеса и решил его попробовать реализовать для себя. – Смотри – надо на каждое колесо примерно через десять сантиметров приковать или приварить пружины в два витка. Потом поверх обод металлический поставить и все это под кожу скрыть, чтобы грязь в пружины не попала, да железо поменьше ржавело. Тогда на ямах и кочках те пружины будут сглаживать отдачу и карету не так сильно трясти будет. Справишься?

Ответил слесарь не сразу. Задумался глубоко. На колеса смотрел, даже обошел их, да пощупал.

– Попробовать можно, но выйдет ли ваша задумка? Никогда такого не делал и от других не слыхал, – в итоге выдал мужик. – Коли не получится то, что вы хотите, то вы уж на меня не гневайтесь.

– Ты с одним колесом попробуй, а там посмотрим. Работу за него я оплачу.

– Михайло сказывал, вам еще печки в карету нужны, – добавил Роман.

Я подтвердил, что да – есть у меня желание обогревом обзавестись. Уточнил, что те печки на керосине должны быть и греть понемногу, а не сразу все топливо сжигать. Тут слесарь меня обрадовал, что дело для него не новое и печки те поставит. А вот цену заломил знатную – аж тридцать рублей за одну печку! Я Михайло лишь сотню давал, так что придется мне еще раскошелиться, чтобы все свои хотелки реализовать.

– Барин, – позвал меня плотник, как я разговор со слесарем закончил. – До Прокопия сходить надобно. Чтобы вы сами выбрали, какую ткань в свою карету хотите.

Тут и Фрол подтвердил, что он материал для обивки у мебельщика берет. Обтягивает-то уже в своей мастерской, а вот сами ткани здесь не держит. И места нет и условий. Да и незачем ему это.

– Много еще делать? – спросил я Михайло, когда мы тряслись в пролетке по пути к Прокопию.

– Сами видали – токмо энти рессоры поставили. За кузов я и не брался пока. Там просмолить надо все щели. Подумать, где энти отверстия для продува, что вы сказывали, смастерить, – загибал он пальцы. – Еще вот щас ткань возьмем для перетяжки дивана, да на внутренние стены. Печь опять же поставить надобно, да дышло сладить. Я ж токмо пару дней здесь тружуся. И не весь день с вашей каретой.

– Так сколько по времени?

– Не меньше седмицы, – вздохнул Михайло.

– Много у тебя рублей осталось из выданных?

Пожевав губами, явно прикидывая, сколько можно утаить – вон какой опасливый взгляд на меня кинул, плотник ответил:

– Я пока токмо Фролу да Роману плату отдал. Ну и на свои харчи чуток взял.

– Так сколько?

– Пятьдесят рублей и восемьдесят три копейки, – тяжко вздохнув, перебарывая свою жадность – помнил, что за воровство плетей получил, ответил Михайло.

– С Прокопием за материал я сам рассчитаюсь, – сказал я мужику. – Слесарю я за печки уже отдал.

Михайло кивнул – он сам видел, как я деньги Роману давал после нашего разговора.

– Итого тебе на краску потратиться надо, да вторую лошадь найти, раз уж дышло теперь стоять будет, – пришел я к выводу.

– Еще на полог откидной для возницы, ежели вы все еще хотите его ставить, – добавил плотник.

– Угу, – задумчиво кивнул я. – Тогда бери полог, да краску, а с лошадью не торопись. Я еще Митрофана думаю привезти – пускай он выберет хорошую, да сторгуется.

Так за разговором мы и до мебельщика доехали.

Прокопий обрадовал меня тем, что один диван и две кровати уже готовы. Оставалось их лишь забрать. Теперь он занимался еще одним диваном и тремя креслами, а его племянник вырезал ножки для стульев. Он же и столами будет заниматься под чутким приглядом дяди.

– Вот, господин, – махнул рукой на рулоны ткани, сказал Прокопий. – Выбирайте, что вашей душе угодно.

Про ткани и их различие Прокопий мне рассказывал еще когда подушки для моей яхты делал, потому дополнительного объяснения мне не понадобилось. Примерно час спустя мы покинули мебельщика. Пришлось повозку нанимать – иначе бы Михайло на своем горбу все не донес. Неудобно, да и материала получилось много. Замеры наш плотник успел уже сделать под взглядом и подсказками Фрола, потому с количеством необходимой ткани вопросов у нас не было. На том я плотника и оставил, отправившись в усадьбу.

Время за этими поездками пролетело незаметно, и попал я как раз к обеду. На него и Владимир Михайлович пришел, а вот тетя в театре пропадала – у нее в эту субботу ожидалась новая премьера, потому работала в авральном режиме.

– Господин, – подошел к Зубову Архип и протянул записку.

Тот бегло с ней ознакомился, хмыкнул и протянул мне.

– Опять ты, Роман, нарасхват, – прокомментировал свои действия Владимир Михайлович.

Я удивился и с некоторым напряжением взял бумажку. Только недавно вот также Зубов мне передавал телеграмму, и чем все закончилось? Поэтому тревога безусловно была.

«Здравствуйте, Владимир Михайлович. Прошу прощения, что беспокою вас, но не могли бы вы выполнить мою просьбу и сообщить своему племяннику, когда он будет у вас, о моем желании с ним встретиться? Заранее благодарю, В. Н. Сычев»

Вот что было в записке. Похоже, зашевелился Владимир Николаевич, как мы поставки игрушек прекратили. А почему отцу тогда не написал? Или все же написал, а тот ко мне его отправил? Я же папу просил без меня с Сычевым новые поставки не обговаривать. И тогда понятно, почему он эту записку не по почте в наше поместье отправил, а сюда – знает, что я не дома нахожусь, а мимо тетиного дома не проеду.

Естественно, что сразу же я к нему не кинулся. Написал ответную записку, что нахожусь в городе, но вскоре собираюсь возвращаться домой. И пока ждал ответа Сычева, думал, чем себя занять. Дела в целом завершены, в усадьбе никого нет и из развлечений ничего не имеется. В карты сыграть? Партнер нужен. Поиграть на гитаре? Свою я забыл, а брать тетину без ее разрешения не хочу. Порисовать? Настроения особо не было. И в гости мне не к кому сходить. Не обзавелся я друзьями как-то. Что не хорошо на самом деле. У меня все больше «деловые партнеры» из знакомых, с которыми я досуг не провожу. Слава – единственный, с кем у меня дружба начала складываться – уехал в кадетское училище. Вот и выходит, что никого ближе семьи у меня тут нет, а те сейчас заняты, либо далеко. И эта непредвиденная задержка в усадьбе, вырвавшая меня из бесконечного списка решения проблем и давшая задуматься над такими вещами, в каком-то смысле «привела меня в чувство». Дала понять, что так дальше жить нельзя, я же не робот какой-то. А визиту Владимира Николаевича я искренне обрадовался. Он позволил мне отринуть мрачные мысли и отложить вопрос моей социальной адаптации среди сверстников в сторону.

Сычев приехал сам. И в этот раз не стал ссылаться на больную спину или иные проблемы со здоровьем, чего я подспудно ожидал. Думал, он снова записку отправит, что ждет меня в своем доме или лавке.

Зубов к тому моменту уже ушел снова на службу, поэтому в усадьбе в каком-то смысле я был за главного и лично встречал гостя. Купец поздоровался внешне радушно, но в его глазах я заметил нотку напряжения.

Переходить сразу к делу он не стал, для начала начав вести светский разговор о погоде, о ценах на рынке, да справился о моем здоровье и самочувствии моих родных.

– А у меня вот спина болит, да и пониже тоже, – покряхтел он показательно в ответ, когда я сказал, что у нас все хорошо. – Не могу долго сидеть. А уж когда трясти начинает – так хоть сам в петлю лезь, лишь бы закончилось все поскорее. Оттого и не смог лично на день рождения Сергея Александровича прибыть.