Текст книги "(не) убежать от него (СИ)"

Автор книги: Ника Стефан

Соавторы: Агата Ковальская
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)

Глава 20

Мы вернулись к тете Оле, и мир снова сузился до размеров ее уютной, пахнущей пирогами кухни. Я думала, Демид пошутил. Или сказал про карусели в каком-то переносном, безумном смысле, который понятен только ему. Я устроилась на стареньком диванчике на застекленной террасе, укутавшись в шерстяной плед, и попыталась читать какую-то книжку, которую нашла на полке. Слова плыли перед глазами, не складываясь в смысл. Внутри была та самая пустота, которую он назвал “строительной площадкой”. Тихая, холодная и готовая принять любую форму.

Когда его шаги раздались на террасе, я вздрогнула. Он стоял, уже в куртке, и смотрел на меня тем же оценивающим, деловым взглядом.

– Пора.

Я уставилась на него, не понимая.

– Куда?

– В парк. Я же говорил. Карусели ждут.

В его голосе не было ни капли иронии. Только та самая железная решимость. Из кухни выглянула тетя Оля, вытирая руки о фартук. Она посмотрела на Демида, потом на мое потерянное лицо, и просто кивнула.

– Поезжайте. Отдохните. Вы оба на нервяке. Воздух, движение… вам полезно.

Она говорила так, будто речь шла о прогулке для поправки здоровья, а не о бегстве от преследователей. В ее тоне была такая незыблемая, домашняя уверенность, что возражать казалось кощунством.

Парк встретил нас яркими, мигающими огнями. Бывший загородный, ныне почти заброшенный, он работал вполсилы. Рев моторов картингов, визг тормозов “американских горок” и навязчивая, веселая музыка – всё это создавало сюрреалистический фон. Мы шли по аллее, и Демид молча купил два мороженых в вафельных стаканчиках. Я взяла свое автоматически, чувствуя, как холод щиплет пальцы.

Потом были карусели. Старые, скрипящие, с облупившимися конями и зверями. Он сел на огромного тигра рядом с моей ланью. Музыка заиграла, платформа закружилась, и мир превратился в калейдоскоп огней, темного неба и его неподвижной фигуры рядом. Ветер дул в лицо, холодный, живой. И вдруг из горла вырвался звук. Сначала неясный, потом превратившийся в смех. Настоящий, безудержный, почти истеричный от нелепости всего этого. Он обернулся, и я увидела, как его каменное лицо дрогнуло, и он тоже рассмеялся – низко, глухо, но искренне.

Мы катались на всем, что еще работало. На качелях-лодочках, которые раскачивались так высоко, что казалось, вот-вот перевернутся, и сердце замирало от восторга и страха. Мы ели сладкую вату, и она липла к щекам. Я смеялась, и этот смех очищал что-то внутри, смывая горечь и страх, как мощный, освежающий ливень. Я оттаивала. По-настоящему. Чувствовала каждую клеточку своего тела – живую, усталую, но живую.

Потом мы стояли у парапета, глядя на темный пруд, где отражались мигающие гирлянды. Демид доедал свой стаканчик, его взгляд был расфокусированным, устремленным куда-то в прошлое.

– Знаешь, для таких, как я, в детстве сладкая вата была чем-то вроде сказки, – сказал он неожиданно, голос его был ровным, но в нем что-то дрогнуло. – Видишь только издалека, на праздниках, у других детей. Розовое облако на палочке. Пахнет жженым сахаром и другим миром. Миром, где у детей бывают карманные деньги на всякую ерунду. Где можно просто захотеть – и получить.

Он смял пустой стаканчик, шуршащий звук странно громко прозвучал в воздухе.

– Один раз я стащил деньги у матери. Не много. Как раз на вату. Наказали, конечно. От души. Но вату я все-таки попробовал. Она оказалась липкой, слишком сладкой и таяла во рту быстрее, чем успевал понять вкус. Почти как это вот всё, – он махнул рукой, обозначая огни парка, наш побег, всю эту сумасшедшую авантюру. – Миг – и нет ничего. Только липкость на пальцах.

Я молчала. Что я могла сказать? Мои детские воспоминания о парке, даже испорченные, были о другом. Они были о безопасности. Даже если она оказалась иллюзией. Его слова повисли между нами, острым холодным лезвием, разрывающим нашу хрупкую, новую легкость. Моя собственная вата вдруг показалась безвкусной. Я чувствовала её липкие нити на губах, как доказательство какой-то чужой, украденной радости.

Он взглянул на мое лицо, наверное, увидел в нем замешательство и тень вернувшейся тяжести. Щелкнул языком, не то с досадой, не то с презрением к самому себе.

– Ладно, не обращай внимания. Старые песни. Идем, попробуем еще чего-нибудь бесполезного и яркого, пока есть возможность.

И он пошел вперед, к тиру, оставив меня наедине со стаканчиком, с медленно тающей сладостью и с пониманием, что его раны куда глубже и старше моих. Дрожь, пробежавшая по моей спине, была уже не от холода и не от страха, а от смутного сочувствия, которого я совсем не ждала.

Потом он подвел меня к тиру. “Дартс, воздушка, выбей приз”, – прочитал я на выцветшей табличке. Демид взял в руки пневматическую винтовку, щелкнул затвором с таким видом, будто делал это каждый день. Его движения были точными, выверенными. Выстрелы прозвучали быстро, почти слитно. Все мишени упали. Бородатый мужик-администратор что-то пробормотал и полез за огромным, почти с меня ростом, плюшевым медведем цвета кофе с молоком.

Демид взял его и молча сунул мне в руки. Я уткнулась лицом в мягкую, чуть пахнущую пылью и чужими руками шерсть. Счастье нахлынуло такой теплой, простой волной, что перехватило дыхание. Я подняла на него глаза, чтобы сказать спасибо, чтобы улыбнуться той самой, первой за долгое время, настоящей улыбкой.

И слова застряли в горле.

Его лицо, только что расслабленное, с остатками улыбки в уголках губ, вдруг окаменело. Взгляд, скользнувший куда-то у меня за спину, стал острым, сфокусированным, диким. Все тепло мгновенно испарилось, сменившись ледяным уколом в самое сердце. Он увидел что-то. И это что-то было здесь. В нашем сюрреалистичном, волшебном убежище.

Глава 21

– В машину, быстро, – бросил мне Демид и пошел к воротам. Я бежала за ним, задыхаясь от волнения.

– Ты что-то увидел? – бормотала я, – Скажи, что там было?

– Потом, Полина, – рявкнул он, – Надо убираться отсюда. Брось ты этого медведя!

– Нет, – замотала я головой, – Не брошу! – он перехватил у меня игрушку и потащил меня за руку.

Холодная рукоятка двери машины, знакомый лязг замка. Я потянула ее, все еще ощущая на губах приторную сладость ваты и смешанное чувство легкости и тревоги. Опустилась на пассажирское сиденье, которое мирно скрипнуло. Прежде чем захлопнуть дверь, инстинктивно обернулась, бросив взгляд на заднее сиденье.

Там, прислонившись к стеклу, сидел мой плюшевый свидетель сегодняшнего безумия. Огромный медведь цвета кофе с молоком. Одна его черная стеклянная бусина-глаз ловила отблеск уличного фонаря и сверкала темным, наивным пониманием. Он смотрел на меня, и в этом взгляде был целый мир, который мы только что покинули: визг каруселей, свист ветра в ушах на качелях, глухой стук пуль по жестяным мишеням в тире, липкие пальцы. Он был абсурдным, нелепым и бесконечно дорогим якорем в этом шторме. Символом часа, когда можно было просто бояться высоты, а не людей.

Демид завел мотор, и я уже собралась пристегнуть ремень, когда тень закрыла свет.

Не одна. Сразу несколько.

Они материализовались из темноты, словно вырастая из самого асфальта – плотные, безликие силуэты. Дверь со стороны водителя рывком распахнулась, и чья-то сильная рука вцепилась в куртку Демида, грубо выдергивая его из машины. Я вскрикнула, но мой крик был заглушен хриплым: “Не дергайся, крошка, будет хуже”. Со стороны пассажира дверь тоже открыли. На меня пахнуло перегаром, дешевым табаком и потом.

– Вылезай, красавица, с гостинцем, – прорычал низкий голос. Медведя выхватили из салона первым. Мой крик, когда его грубо швырнули на мокрый асфальт, был беззвучным. Он упал плашмя, и его блестящий глаз-бусина, тот самый, что секунду назад ловил свет, уставился в черное небо. По его боку, цвета кофе с молоком, теперь расползалось грязное пятно. Какая-то детская, иррациональная жалость, острее страха за себя, сжала мне горло. Это было не просто уничтожение игрушки. Это был плевок на тот единственный час, где мы смеялись, где я дышала полной грудью, где он, этот дурацкий медведь, был символом победы – пусть и в тире, пусть и временной. Они отняли его так же легко и цинично, как отняли у меня отца, дом, покой. Просто выкинули в грязь.

Потом скрутили и меня. Ладони, залепленные пластырем, бесцеремонно ощупали руки, заломили за спину. Скотч хрустнул на запястьях, полосой впился в рот. Все произошло за двадцать секунд. Тише, чем выключение двигателя. Эффективнее, чем облава. Последнее, что я увидела, прежде чем меня грубо развернули к фургону, – это одинокая игрушка, лежащая под колесом чужой машины. Капля дождя упала ей прямо в стеклянный глаз.

Меня втолкнули в глухой черный фургон, стоявший вплотную к нашей машине. Демида – следом. Он не кричал. Он молча, тяжело дышал, и в этом дыхании слышалось не столько страх, сколько ярость, которую сковывали стальные пальцы. Дверь захлопнулась, отрезав последнюю полоску света с улицы. Фургон рванул с места. Мы катились по кочкам, падали на жесткий пол, ударяясь плечами, головами. В кромешной тьме не было ни времени, ни пространства, только рев мотора, вибрация металла и запах бензина, мазута и чужой паники. В грохочущей темноте фургона, при каждом толчке, я чувствовала не только боль от ударов о металлический пол. Я чувствовала тупую, ноющую пустоту там, где минуту назад на заднем сиденье лежало теплое, глупое доказательство, что жизнь может быть и другой. Их жестокость была точечной: они знали, что бить надо по самому беззащитному. По тому, что делает человека человеком. По памяти о каруселях.

Поездка длилась вечно. Или пять минут. Потом фургон остановился, двигатель заглох. Нас вытащили, протащили по какой-то земле – сперва асфальт, потом щебень, потом хрусткий бурьян. Ключ звякнул в замке, скрипнула тяжелая дверь.

И вот мы внутри.

Это был не тот дом. Совсем не тот.

Тот дом Демида был теплым и уютным, жилым и дышащим теплом и запахом выпечки. Этот… это была разлагающаяся плоть. Заброшенный дачный дом, может, бывший щитковый барак. Воздух стоял спертый, пропитанный запахом сырой штукатурки, мышиного помета, старой печной золы и чего-то кислого, забродившего. Под ногами скрипел рассохшийся, местами провалившийся пол, укрытый слоем пыли и грязи. Стены, обшарпанные, с осыпавшимися обоями в жутких цветочках 70-х, были испещрены надписями, похабными рисунками и темными разводами от протечек. На потолке чернело большое пятно плесени, похожее на карту неведомого континента.

Нас бросили в середину комнаты, бывшей, вероятно, гостиной. В углу валялась опрокинутая печка-буржуйка с оторванной трубой. Единственным источником света была масляная лампа, поставленная на ящик из-под пива. Её неровный, прыгающий свет выхватывал из мрака обломки мебели: сломанный стул с торчащей пружиной, как кишка, пустые бутылки, груду тряпья в углу. Окна были заколочены гнилыми досками, сквозь щели которых пробивался бледный свет уличного фонаря, стоявшего где-то вдали.

Бандиты молча расселись на единственной целой лавке у стены. Их лица в пляшущем свете лампы казались вырезанными из желтого воска – безэмоциональными, усталыми. Они просто ждали. Ждали Волка.

Я стояла, всё ещё со связанными руками, и дрожала. Но теперь не только от страха перед неизвестностью. От этого места. Оно втягивало в себя тепло, надежду, саму жизнь. Оно было не просто укрытием – оно было символом конца. Тупика. Здесь не было дорогих обоев, которые можно сорвать. Здесь всё уже давно умерло и медленно превращалось в прах.

Я украдкой посмотрела на Демида. Он стоял чуть впереди, как бы прикрывая меня собой. Его профиль в полусвете был резок, как лезвие. Он не смотрел на бандитов. Он изучал комнату. Его взгляд скользнул по заколоченным окнам, по слабому месту в полу, по груде бутылок в углу. Он не оценивал убожество. Он искал выход. Оружие. Возможность. Даже здесь, в этой гниющей пасти, его ум работал, просчитывая шансы.

И в этом контрасте – между мертвым домом и его живым, яростным вниманием – моя дрожь немного утихла. Сменилась леденящим спокойствием. Мы были в логове зверя. Но даже здесь, среди этих черных, грязных кирпичей, которые он сам когда-то упомянул, правила были те же: либо сдохнуть, либо выжить.

Дверь с скрипом открылась, впустив поток ледяного воздуха и новую, широкую тень. Шаги, тяжелые и неспешные, застучали по гнилому полу.

Он пришел.

Глава 22

Волк оказался высоким молодым мужчиной с безупречной стрижкой и ухоженной бородкой. Дорогой костюм идеально сидел на его накачанной фигуре. Я во все глаза смотрела на этого блондина, будто бы сошедшего с обложки журнала – по моим представлениям так выглядит успешный бизнесмен, но никак не криминальный авторитет. Эта нестыковка между внешним лоском и обстановкой гниющего дома была пугающей сама по себе.

– О, Демид, – радушно улыбнулся Волк, обнажив белые, ровные зубы. – Сколько лет, сколько зим! Давно не виделись.

– И еще бы столько же не видеть, – процедил Демид. Его голос был тихим и плоским, как лезвие. – Что за цирк ты устроил?

– По-моему, аттракционы – это твоя прерогатива, – хмыкнул Волк и повернулся к хмурому мужчине с безобразным шрамом на щеке. – Бек, развяжи наших гостей. И посади за стол. Вежливо.

Тот молча кивнул, и через мгновение мои запястья, перетянутые скотчем, освободились. Я судорожно потерла онемевшую кожу, сплела пальцы, но дрожь не унималась. Легкий толчок в спину от Бека заставил меня сделать шаг к столу, за которым уже восседал Волк.

– Так вот ты какая, Аркашина дочка, – протянул он, изучая меня взглядом, в котором не было ни капли тепла, лишь холодное любопытство. – Не зря папаша твой старался, деньги наши прятал… – он присвистнул, игриво, и от этого стало еще страшнее. – Для дочки, значит, старался.

– Слушай, Волк, – Демид смотрел на него исподлобья, не отводя глаз. – Аркашка сволочью был, но она ничего не знает. Думаешь, я сидел бы и ждал, если бы она хоть что-то могла сказать? Мы в их халупе все вверх дном перевернули. Там чисто.

– Там чисто, – с готовностью согласился Волк, его улыбка стала тоньше. – Но это не значит, что она ничего не знает. Слышишь, девочка, придется тебе вспомнить. – Он произнес это мягко, почти ласково, но от этих слов у меня по спине пробежали мурашки. Я окончательно, костно поняла: этот человек в дорогом костюме пойдет на все. И ждать пощады не стоит.

– Ты чего молчишь, а? – продолжил он, наклоняясь чуть вперед. – Боишься? Это правильно. Меня стоит бояться. Потому что я никого никогда не жалею. – Его голубые глаза, такие светлые и ясные, сверкнули ледяной искрой. – Никого и никогда. Понятно?

– Да, – выдохнула я, сглатывая тугой, горячий ком в горле. – Я понимаю. Но и вы поймите… я правда ничего не знала о делах папы. Он мне ничего не рассказывал.

Волк внимательно выслушал мои запинающиеся слова, его лицо оставалось невозмутимым и вежливым. Он достал из внутреннего кармана пиджака шелковый платок и начал медленно, тщательно протирать пальцы, будто только что дотронулся до чего-то грязного.

– Видишь ли, Полина, – заговорил он тихо, задумчиво, – я склонен верить Демиду. Он профессионал. Если он говорит, что в доме чисто, значит, так оно и есть. Но. – Он отложил платок в сторону и посмотрел на меня, и в этом взгляде не осталось ничего человеческого. – Это не отменяет простой истины: твой отец украл у меня очень, очень много денег. И они никуда не исчезли. Они где-то есть. И если ты, его единственная родственница, его кровиночка, о них не знаешь, то кто же знает? Может, он оставил подсказку. Игрушку. Записочку в старой книге. Что-то, что значит всё для тебя и ничего – для постороннего.

Он жестом подозвал Бека. Тот подошел и молча положил перед Волком на стол тяжелый, тупой тесак, какой используют для разрубки мяса. Лезвие было матовым, неочищенным.

– Я не люблю долгих уговоров, – вздохнул Волк, как человек, вынужденный делать неприятную, но необходимую работу. – Они нервируют и меня, и моих гостей. Поэтому давайте ускоримся. Демид, ты мне как брат, но бизнес есть бизнес. – Он повернулся к Демиду. – У тебя есть до того, как я сосчитаю до пяти, чтобы убедить свою подопечную быть более сговорчивой. Если нет – Бек прострелит тебе коленную чашечку. На левой ноге. Я считаю, это справедливо, ты же левша? Потом, на твоих глазах, мы начнем отрезать от мисс Полины небольшие, не жизненно важные кусочки. Начнем, пожалуй, с мизинца на левой руке. Он маленький, незначительный. Возможно, после него она всё вспомнит.

Воздух в комнате перестал существовать. Ледяная волна накатила на меня, сдавив виски. Я уставилась на тесак, потом на неподвижное лицо Демида. Он не дрогнул. Только его глаза, темные и горящие, впились в Волка с такой ненавистью, что, казалось, должны были его испепелить.

– Волк, ты сумасшедший ублюдок, – тихо сказал Демид.

– Один, – начал счет Волк, его голос был мелодичным и спокойным.

– Он ничего не оставлял! Я тебе говорю! – закричала я, но мой голос был слабым, полным слез.

– Два.

Демид молчал. Его челюсть была сжата так, что выступили белые пятна на скулах. Он смотрел на меня, и в его взгляде я прочитала не просьбу, а мучительную невозможность что-либо сделать.

– Три.

Бек невозмутимо взвел затвор пистолета. Сухой, металлический щелчок прозвучал громче любого крика.

– Она не знает! – рявкнул Демид, делая шаг вперед. Двое других бандитов тут же схватили его за плечи.

– Четыре.

И во мне что-то порвалось. Не страх за себя. Страх за него. За то, как его тело обмякнет от боли. За то, что он останется калекой из-за меня. За то, что я буду смотреть, как ему ломают жизнь по частям. И только потом начнутся мои собственные мучения. Это был расчетливый, идеальный удар по моей психике.

– КНИГА! – вырвалось у меня срывающимся, истеричным криком. – Есть книга! Старая, в кожаном переплете! Достоевский!

Волк медленно, с театральным разочарованием, выдохнул.

– Пять. – Он сделал паузу. – Ну вот. Совсем другое дело. Какая книга, Полина? Говори. Подробно. И помни, если ты врешь, следующая цифра будет “шесть”, а у Демида будет прострелено уже два колена.

Я рыдала, слова путались, вылетали обрывками. Я рассказала про Достоевского, про то, как папа говорил, что это великая книга и постоянно ее перечитывал, про то, что я только недавно об этом вспомнила.. Демид сидел, опустив голову, его плечи были напряжены до дрожи. Он проиграл этот раунд. Проиграл из-за моей слабости. Из-за того, что Волк правильно нашел рычаг – не мою боль, а мою неспособность вынести чужую.

Когда я закончила, в комнате повисла тяжелая тишина. Волк задумчиво постучал пальцами по рукоятке тесака.

– Видишь, как просто? – наконец сказал он. – Бек, собери людей. Едем к покойному Аркадию Сергеевичу. Наши гости поедут с нами. Аккуратно. Ты за них отвечаешь. Они нам еще понадобятся, чтобы открыть сейф, если что. Демид, – он встал и подошел к нему вплотную, – не дури. Ты мне всё равно нужен живой и более-менее целый. Ради старых времен. Но если твоя подружка вдруг ошиблась автором… – Он не договорил, лишь положил руку на плечо Демиду, как старый приятель. – Тогда старые времена закончатся. Очень быстро.

Нас повели вниз, к машинам. Дверь в фургон, куда нас затолкнули, с грохотом захлопнулась. Я прислонилась к холодной стене и, наконец, дала волю рыданиям.

– Я… я не могла… он бы тебя…

– Заткнись, – раздался в темноте его голос. Он был хриплым, усталым, но без злости. – Ты сделала то, что должен был сделать любой нормальный человек. Ты купила нам время.

– Какое время? – всхлипнула я. – Они сейчас всё найдут!

– Возможно, – сказал он, и я услышала, как он медленно садится на пол напротив. – А возможно, нет. Ключ-то от сейфа не в книге. И сейф еще нужно найти. И чтобы его найти, Волку еще придется со мной поговорить. Так что выдыхай. Война только начинается.

Глава 23

Нашу квартиру, вернее, то, что от нее осталось, заполнили чужие, тяжелые шаги. Волк не спеша прошелся по комнате, где еще валялись следы прошлого обыска, с любопытством разглядывая старые фотографии на стене. Его взгляд скользнул по моему школьному портрету, но не задержался. Он был здесь за делом.

– Книга, – напомнил он, обращаясь ко мне, но смотрел на Демида. – Где она?

Я молча кивнула в сторону книжного шкафа. Бек грубо подтолкнул меня вперед. Я повела их к старому книжному шкафу, сердце колотилось так, будто хотело вырваться. Рука сама потянулась к знакомому корешку – потрепанному, темно-бордовому. “Преступление и наказание”. Я вытащила том и подала Волку. Пальцы дрожали.

Он взял книгу с таким видом, будто принимал важный документ, отошел к окну, где свет был лучше, и начал медленно, тщательно листать. Тишину нарушал только шелест страниц. Я стояла, боясь пошевелиться, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Демид находился в двух шагах, его руки были связаны за спиной. Он не сводил глаз с Волка, и по напряженной линии его плеч я понимала – он пытается просчитать каждый вариант, каждое движение.

Вдруг листание прекратилось. Волк замер, склонившись над разворотом. На его губах появилась тонкая, довольная улыбка. Он аккуратно, кончиком ножа, поддел что-то в корешке – и оттуда выскользнул пожелтевший, сложенный в несколько раз листок. Он развернул его. Я застыла. Это была схема – кривые линии, обозначавшие, как я поняла, дачный участок, и пометка в углу: “Под камнем у яблони. Ключ от сарая”.

– Остроумно, – произнес Волк, поднимая на меня глаза. В них светился холодный, хищный интерес. – “Под камнем”. А сарай на схеме не подписан. Где этот сарай, Полина?

– Я… я не знаю, – пролепетала я. – Я не помню… Папа редко брал меня туда в последние годы.

Он изучающе посмотрел на меня, потом на Демида, который упрямо молчал, глядя в пол.

– Ладно, – вздохнул Волк, пряча записку во внутренний карман. – Разберемся на месте. Вперед.

Дорога на дачу была кошмаром. Мы ехали в своем фургоне, но теперь с нами сидели Волк и Бек. Демид молчал, уставившись в зарешеченное окошко. Волк, напротив, был разговорчив.

– Так кто купил дачу у твоего бати, Полина? – спросил он бесстрастно, глядя на мелькающие за окном огни.

– Я не знаю точно… Какие-то люди. Из города. Он продавал, чтобы закрыть долги, кажется.

– Живут там сейчас?

– Не думаю… – я сглотнула. – Папа говорил, что они хотели все снести и построить что-то новое. Дом там был старый.

Волк кивнул, удовлетворенный. Его взгляд стал пустым, он что-то обдумывал.

Когда мы свернули на знакомую, разбитую грунтовку, у меня сжалось сердце. Вот он, поворот. Ряды дач, погруженные в ночную дрему. Наш участок.

Машины остановились в отдалении, погасили свет. Мы вышли. Воздух пах сыростью, прелой листвой и далекой гарью.

Все было не так. Совсем не так.

Дома, нашего старого, покосившегося, с резными наличниками, – не было. На его месте высился бетонный остов какого-то нелепого, недостроенного замка с зияющими пустотой окнами. Бросалось в глаза варварство, а не обновление. От сарая, того самого, старого, пахнущего сеном и краской, где я однажды нашла гнездо ласточек, и следа не осталось – только утоптанная земля да куча щебня с торчащими ржавыми гвоздями.

– Ну что ж, – тихо произнес Волк, оглядывая место. – Весело. Ищем яблоню и камень.

Мы бродили по участку с фонарями. Яблоня, старая, полузасохшая, еще стояла на краю, у забора. Волк направил луч света под ее корни. Камней было много. Он приказал Беку и другим переворачивать каждый. Земля была влажной, холодной. Через десять минут Бек, крякнув, приподнял плоский, поросший мхом валун. Под ним – маленькая, заржавевшая жестяная коробочка из-под леденцов. Волк нагнулся, поднял ее, открыл. Внутри, на бархатной, истлевшей подкладке, лежал единственный старомодный ключ с витой ручкой.

Он взял его в руки, потом медленно обвел лучом фонаря пустырь, где был сарай, и новый, нелепый дом.

– Ключ есть, – сказал он, и в его голосе впервые прозвучало раздражение. – А сарая нет. Прекрасно.

Он шагал по участку, свет фонаря выхватывал кусты смородины, груду кирпичей, старую ванну, брошенную в углу. И вдруг луч остановился. В самом дальнем, заросшем бурьяном конце участка, там, где раньше был огород, виднелся сколотый бетонный круг, почти полностью скрытый крапивой и лопухами. Старый колодец. Сверху он был наглухо прикрыт тяжелой бетонной плитой, похожей на крышку склепа.

Волк подошел ближе, осветил плиту. Она лежала неровно, будто ее двигали с места и бросили обратно. По краям виднелись свежие, по сравнению со старой грязью, царапины.

– Любопытно, – произнес он, и в его тоне снова появилась та самая, ледяная заинтересованность. Он обернулся к своим людям. – Сдвиньте это. Давайте, живей!

Бек и еще двое бандитов, тяжело дыша, уперлись в скользкую от мха плиту. Раздался скрежет камня по камню. Плита с грохотом съехала в сторону, открывая черную, бездонную пасть колодца. Оттуда пахнуло затхлым холодом и сырой глиной.

Волк подошел к краю, направил фонарь вниз. Луч света рассек тьму, выхватив из мрака влажные, поросшие плесенью стены, обрывки какой-то проволоки…

И вдруг он замер. Его поза изменилась, стала собранной, как у охотника, почуявшего дичь.

– Что там? – выдавила я, не в силах сдержаться.

Он не ответил мне. Он медленно обернулся к нам. Свет фонаря, направленный снизу вверх, делал его красивое лицо пугающей, искаженной маской.

– Демид, – сказал Волк, и в его голосе прозвучало нечто новое. Не злорадство, а почти… уважение. – Похоже, твой Аркашка оказался хитрее, чем мы думали. Там внизу… не сейф. Там дверь.