Текст книги "(не) убежать от него (СИ)"
Автор книги: Ника Стефан
Соавторы: Агата Ковальская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)
Глава 16
Я проснулась от солнца, пробивающегося сквозь занавески и улыбнулась – на секунду мне показалось, что я у бабушки на даче и сейчас она крикнет из кухни: “Полинка, вставай, соня, блинчики остынут!” И, действительно я явственно чувствовала запах блинов.
– Полиночка, проснулась? – заглянула ко мне тетя Оля, – Вставай, я блинов напекла. Ты с чем любишь – с вареньем или со сметаной?
– Можно и с тем и с тем? – рассмеялась я, – Как я давно блинов не ела!
– Вот и хорошо. – кивнула тетя Оля, – Спускайся тогда, пока не остыли – блины надо есть горячими.
Блины оказались необыкновенно вкусными, чай с листьями смородины ароматным и горячим и тетя Оля так трогательно подкладывала мне блинчики и пододвигала вазочки с вареньем, что я расстрогалась до слез.
– Спасибо, тетя Оля, – я накрыла ее шершавую ладонь рукой, – Я будто у бабушки побывала… правда!
– На здоровье, милая, – улыбнулась она, – А на обед я тебе супчик куриный сварю, у меня кура деревенская есть – это не сизый цыпленок из ваших супермаркетов. Увидишь, какой получится суп! Ум отъешь. Демид всегда мою стряпню хвалит.
– А Демид… – осторожно спросила я, – Вы его давно знаете?
– Давно, – кивнула она, – Он... Демид Михайлович... – начала она осторожно, оглянувшись на дверь, будто боясь, что он материализуется из воздуха, – Не простой человек, Полиночка. Жизнь у него... тяжелая выдалась. Очень.
Она помолчала, собираясь с мыслями, продолжая нежно втирать крем.
– Мать его... красавица была, но ветреная. Отца он не знал. А когда Демиду лет семь было, она нового мужчину нашла. Того Демид раздражал. Вот она и... отдала его. Дяде своему, в деревню. На перевоспитание. – Оля сжала губы, – А дядя тот... жестокий был мужик. Пьяница. Воспитывал ремнем. Да и не только ремнем. Голодом, холодом, побоями... Демид маленький, бывало, неделями в холодном чулане сидел за малейшую провинность. За то, что хлеба лишний кусок взял. За то, что посмотрел не так.
Я слушала, не шевелясь. Картинки вставали перед глазами: испуганный мальчик в темноте, пьяный крик, свист ремня. Моя собственная боль на мгновение отступила, вытесненная этим чужим, но таким ярким страданием.
– Потом, как подрос, он сбежал, – продолжила тетя Оля, ее голос дрогнул, – В город. Там... попал не в ту компанию. Ребята лихие. Кражи, разбои... В шестнадцать лет первый раз за решетку сел. Там... – она махнула рукой, словно отгоняя муху, – там свои законы. Жестче дядиных. Выжил. Выкарабкался. Стал... авторитетом. Большим. Оттуда, из тюрьмы, вышел другим. Жестким. Холодным. Доверять никому не умеющим.
Она вздохнула глубоко, поставила банку с вареньем на полку.
– Но душа-то... она не каменная, видно. Особенно у таких, кто сам через ад прошел. Он... не терпит, когда слабых обижают. Видела, как он дворовых псов кормит. Или старуху Матрену из соседнего дома – ей пенсию денег дает, продукты, лекарства купит, если надо. Помогает... по-своему. Тихо, без показухи. – тетя Оля посмотрела мне прямо в глаза, – И еще... он панически не терпит лжи. Обмана. Предательства. Это для него... как красная тряпка. Кто его обманет – тому конец. Он ненавидит фальшь больше всего на свете.
Она встала, вытерла со стола и продолжила, – Я его не оправдываю, Полиночка. Ничего не оправдываю. Грех на грехе. Но... он не монстр из сказки. В нем много боли. И злобы на весь белый свет. А ты... – она запнулась, – ты ему приглянулась. Сильно. Он таких... ярких, непокорных... любит. Покорить. Приручить. Думает, может, так свою пустоту заполнит. – тетя Оля покачала головой,
Она вышла, оставив меня наедине с хаосом мыслей и чувств.
Детство в чулане. Побои. Тюрьма. Ее слова висели в воздухе, тяжелые и неудобоваримые. Я смотрела на свою перевязанную ногу – символ отчаяния, моей слабости. А он... он выжил. Выковал себя в аду. Стал сильным. Жестоким. Но... помогает слабым. Ненавидит ложь.
Я сидела, глядя в окно, но не видела ни цветущей акации, ни солнца. В голове звучали её слова: “Ты ему приглянулась. Сильно... Покорить. Приручить”.
Меня охватила не злость, а какая-то липкая, тошнотворная ярость. Я не вещь. Не дикий зверь для его коллекции. И если уж я должна “вспоминать”, то начну не с отца, а с себя. С того, что могу контролировать.
Я поднялась, схватила со стола блокнот и ручку, которые Марта сунула мне в сумку “Записывай всё – это помогает”, и прошла в маленькую гостиную. Я села за стол и вывела сверху: “Что я знаю о Демиде”.
Боится предательства больше всего.
Помогает слабым (старуха, собаки).
Уважает силу (Марту).
Связь с моим отцом – тюрьма, долг, но и... дружба?
Это была не просьба о помощи. Это была карта врага. Или... человека, чьи правила игры я теперь вынуждена понимать. И, судя по всему, человек этот был совсем не злодеем… Просто у него так сложилась жизнь – он должен был выживать. А пока я писала, в голове, словно вспышка, мелькнул забытый образ: отец, за год до смерти, нервно перебирает старые ключи на связке. “От дачи, – буркнул он, заметив мой взгляд. – Давно продана, а ключи выбросить рука не поднимается”. Зачем ему были нужны эти ржавые ключи?.. Новые хозяева наверняка поменяли все замки…
В прихожей резко, без предупреждения, щелкнул замок. Я замерла, вжавшись в спинку стула. Из прихожей послышались сдержанные голоса: басистый ворчун тёти Оли и низкий, узнаваемый тембр.
– ...ничего нового, Оль. Ни одной зацепки. Как в воду канули.
– А она там, в гостиной. Пишет что-то. Всё думает.
Шаги приблизились. В дверном проеме возник он. Демид. В простой черной футболке, с тенью щетины на щеках, с лицом, измученным бессонницей. Он остановился, увидев меня за столом с блокнотом. Его взгляд упал на открытую страницу. Я инстинктивно прикрыла её ладонью, но было поздно. Он прочитал заголовок: “Что я знаю о Демиде”.
На его лице не было ни гнева, ни насмешки. Только усталое, безразличное любопытство.
– Ну? – хрипло спросил он. – И что же ты там узнала, Полина? Какого монстра раскопала?
Глава 17
Я замерла у окна в гостиной, сердце скатилось в пятки. Он. Опять.
Но голос звучал не так, как обычно. Он был тихим, сдавленным усталостью.
– Оль, приехал отдохнуть. Иначе сойду с рельсов, – бросил он тете Оле, которая заглянула в комнату. – Можно у тебя перезагрузиться на денёк? – в мой блокнот Демид больше не заглянул.
– Конечно, Демочка, конечно, – засуетилась тётя Оля. – Я очень рада, милок. Ты как раз к обеду.
Я приготовилась к худшему. К его тяжелому взгляду, к вопросам про воспоминания, к ощущению себя пойманной птицей. Но в дверь вошел другой человек. Вернее, тот же, но… выключенный. Он был в простых старых джинсах и темной футболке, с тенью усталости под глазами, но без привычного напряжения в плечах.
– Устроим пикник, – сказал он, направляясь обратно к машине. – Такого шашлыка, как я делаю, вы точно не пробовали. Буду вас кормить.
И пошел выгружать из багажника сумки-холодильники. Я стояла на крыльце, не зная, что делать. Он привез мясо, чтобы жарить шашлык? Этот человек, который мог внушать леденящий ужас?
Тетя Оля весело суетилась вокруг, разгружая маринад, овощи. Демид вынес тяжёлый мангал во двор, и я, не думая, сделала шаг, чтобы придержать калитку. Он проходил мимо, и его плечо на секунду коснулось моего. Прикосновение было мимолетным, чисто физическим, но от него по коже пробежал разряд. Не страха. Чего-то другого. Я резко отпрянула, чувствуя, как кровь бросается в щёки.
– Нога болит? – спросил он, уже ставя мангал, и в его голосе не было насмешки, было простое участие.
– Нет, я… ничего, – пробормотала я.
Он разжег угли с сосредоточенным видом ученого, а потом принялся нанизывать мясо. Делал это ловко, автоматически. Я сидела на скамейке в тени яблони, украдкой наблюдая. Без куртки, со засученными рукавами, он казался… обычным. Сильные, с четкими венами предплечья, уверенные движения. Неожиданно он поднял голову и поймал мой взгляд.
– Чего уставилась? Никогда живого бандита не видела? – спросил он. Но в его глазах не было злобы. Был усталый, какой-то внутренний юмор.
– Видела, – выпалила я. – Но того не кормили блинами и не заставляли жарить шашлык.
Он фыркнул, и уголок его губ дрогнул. Это было почти что улыбка.
– Тётю Олю расстраивать – себе дороже. Она меня этим шампуром прибьёт, если что не так, – он кивнул в сторону дома, где наша спасительница уже накрывала на стол на веранде. – У неё принципы. Гость должен быть сыт и доволен. Даже если гость – отморозок.
Он сказал это так просто, без самоуничижения и без бравады. Просто факт. И это обезоружило.
Шашлык получился невероятным. Мы ели на веранде, и Демид рассказывал тёте Оле какую-то историю про ремонт в одном из своих “заведений”, намеренно сгущая краски и изображая из себя беспомощного простака, которого все обманывают. Тётя Оля качала головой, приговаривая: “Ах ты, горемычный мой!”, а я не могла сдержать улыбку. Он был смешным. Игривым. Я видела, как он внимательно слушает ее рассказы про соседей, как кивает, как подливает ей чай. Это была не показуха. Это была какая-то простая, сыновья забота.
Когда солнце начало клониться к закату, и тётя Оля пошла заваривать новый чай, мы остались вдвоём. Молчание повисло неловкое, но уже не враждебное.
– Спасибо, – тихо сказала я, не глядя на него.
– За шашлык? Не за что.
– Нет. За то, что… дал передышку. И себе, и мне.
Он повернулся ко мне, облокотившись на перила. Его лицо в золотом свете заката казалось менее резким.
– Самому надо было. Иначе крышу снесет, – он вздохнул. – Эта вся беготня, поиски… Это жесть. Иногда надо просто посидеть в тихом месте. И пожарить мясо.
Он посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то оценивающее, но уже не пугающее.
– А ты, Полина… Ты сильная. Я сначала думал – сломается. А ты… держишься.
От этих слов внутри что-то ёкнуло – тепло и тревожно одновременно. Я смотрела на него, на этого “отморозка” с усталыми глазами, который только что хлопотал у мангала, и чувствовала, как земля уходит у меня из-под ног. Я должна была его ненавидеть. Бояться. А я… я слушала его. Смеялась его шуткам. Замечала, как ловко он двигается. Как пахнет его кожа – не только парфюмом, но и дымом, и солнцем.
Это осознание накатило волной холодного ужаса. Страшнее, чем когда он врывался в мою комнату. Потому что этот страх был направлен внутрь. Мне он нравится. Нравится этот другой, сегодняшний Демид. И этот другой был частью того первого. Их нельзя было разделить.
– Мне страшно, – вырвалось у меня шёпотом, само по себе.
Он нахмурился.
– Я же сказал, здесь безопасно. Мои люди…
– Не поэтому, – перебила я, поднимая на него глаза, полные смятения. – Мне страшно от… всего этого. От того, что происходит.
Я не могла сказать правду. Но он, кажется, понял что-то. Его взгляд стал пристальным, проницательным. Он медленно кивнул, как будто услышал неозвученные слова.
– Да, – тихо согласился он. – Страшно. Но иногда надо просто пожарить шашлык. И пережить один день. Потом – следующий. Иначе сойдешь с ума.
Тётя Оля вышла с подносом, и момент разбился. Но что-то внутри уже сдвинулось, обрушилось, изменилось навсегда. Я сидела рядом с человеком, который был моим кошмаром, и понимала, что страх постепенно замещается чем-то другим. Чем-то тёплым, сложным и пугающе притягательным. И это было самым опасным из всего, что со мной случилось.
Глава 18
Как ни странно, заснула я мгновенно. Первый раз за все то время, как меня увезли из дома. Скучала ли я по дому? Если честно, то не очень. По большому счету наша квартирка никогда не ассоциировалась у меня с понятием дома. Дом – это то место, где тебя любят и ждут, где тебе тепло и уютно, куда хочется возвращаться по вечерам и где тебя всегда поймут, нальют тарелку горячего супа и большую кружку с чаем, и никогда не упрекнут, даже если ты не прав.
Наш с папой дом был странным – неуютным и холодным, таким же, как и мы с ним – неустроенным и неухоженным, растрепанным, со старыми обоями и скрипучим полом.
– Ничо, ничо, Поля, – приговаривал папа, – Подожди чуток. Будет и на нашей улице праздник. Мы с тобой еще заживем! Домик купим у моря, виноград посадим или инжир.
– Пап, какой инжир? – смеялась я, – У нас с тобой даже огурцы не росли на даче, а ты про инжир с виноградом говоришь…
– Поль, будут деньги – все вырастет, – папа вздыхал, – Наймем спецов – они все сделают, не сомневайся даже.
– А деньги нам с неба упадут? – хмыкнула я, – На наши с тобой зарплаты даже герань для подоконника не купишь, не то что виноград. А уж про домик у моря – это несбыточные мечты… Лучше не думать о таком.
– Думать, Поля, всегда нужно. – папа погладил томик Достоевского, который постоянно читал, – Из любой ситуации есть выход. Всегда. Ты мне веришь?
– Верю, – отмахнулась я, – Ты салъдись лучше поешь. Что ты там пытаешься узнать, в книге? Перечитываешь ее в который раз?
– В этой книге, Поля, есть ответы на все вопросы. – папа бережно поставил потрепанную книгу на полку, – Великая книга…
Я резко открыла глаза в темноте, и мысль ударила, как ток: Книга. Та самая, потрепанная. .. Что если в этой книге было что-то, что могло помочь? Не зря же он не выпускал ее из рук. Достоевский. Преступление и наказание. Символично. Я вскочила с кровати и подошла к окну, прислонилась лбом к прохладному стеклу. Что делать? Пойти и разбудить Демида, который спал на первом этаже или дождаться утра? Может быть все это только мои фантазии и Достоевский тут ни при чем? Нет. В любом случае, Демид должен решить сам – стоит ли все это внимания или нет.
Тихо, стараясь не шуметь, я спустилась по скрипучей лестнице вниз и прошла на веранду, где на диване спал Демид. Он лежал, закинув руку за голову, вторая рука свешивалась на пол…
Я присела на корточки... и не успела даже подумать, что делать, как он вздохнул во сне и повернулся на бок. Его свесившаяся рука теперь лежала в сантиметре от моей ноги. Я замерла, боясь пошевелиться. Вдруг его пальцы, теплые даже во сне, коснулись моей босой ступни. Я ахнула, но он не проснулся. Его рука просто легла поверх моей ноги, тяжелая и теплая, будто ища опоры. Я остолбенела. Глупость, случайность, но от этого прикосновения по всему телу разлилось странное, сковывающее тепло. Я не могла двигаться. И не могла уйти.
– Демид, – прошептала я, наконец, еле слышно.
Он что-то пробормотал во сне и открыл глаза. Сначала взгляд был пустым, потом сфокусировался на моём лице, потом опустился... на свою руку, лежащую на моей ноге. Он не отдернул её. Просто поднял на меня глаза, и в них читалось не смущение, а какое-то глубокое, усталое понимание.
– Ночные визиты, Поля? – спросил он хрипло. – Или кошмар приснился?
– Не кошмар, – выдохнула я. – Книга. Я вспомнила про папину книгу.
Он медленно сел, провёл рукой по лицу. Сонливость как рукой сняло. В его глазах зажегся тот самый острый, аналитический огонёк, но без злобы.
– “Преступление и наказание”? – уточнил он. Я кивнула. Он тяжело вздохнул. – Аркашка и его философия... Ладно. Рассказывай. Что именно он говорил?
– Он говорил, что в ней ответы на все вопросы, – торопливо выпалила я, вставая, чтобы разорвать этот странный физический контакт. Его рука медленно отодвинулась, оставив на моей коже ощущение тепла и тяжести. – Он постоянно её перечитывал. И называл “великой”. Мне кажется… я думаю, это не просто так. Возможно, там есть что-то. Заметка, пометка, ключ…
Демид смотрел на меня не мигая. В его лице шла борьба между скепсисом и азартом охотника, наконец учуявшего слабый, но реальный след.
– Ты где её видела в последний раз? – спросил он отрывисто.
– На полке в нашей комнате. Наверху. Она должна была остаться там, когда… – я замолчала, вспомнив, как его люди переворачивали квартиру.
– Когда мы всё вверх дном перевернули, – закончил он за меня, и в его голосе мелькнула тень раздражения на самого себя. – Значит, либо она всё ещё там, либо её уже нет. – Он встал, потянулся, и кости хрустнули. – Одевайся. Теплее. Едем.
– Сейчас? Ночью? – я невольно отступила на шаг.
– Ночью тише и меньше глаз, – он уже натягивал куртку. – И у нас, может, не так много времени, если твоя догадка верна. Только тихо, чтобы Ольгу не будить.
Через десять минут мы выскользнули из дома в промозглый предрассветный туман. Я сидела в машине, кутаясь в его старый свитер, который он швырнул мне перед выходом – “Надень, замерзнешь”. Он вёл машину молча, сосредоточенно, его профиль в свете фар был резким и напряженным. Город проносился за окном пустыми, сонными улицами, пока мы не свернули в знакомый, убогий район.
Сердце начало колотиться чаще, когда я узнала дома. Вот он, мой двор. С облезлой детской площадкой и разбитыми фонарями.
– Дальше пешком, – глухо сказал Демид, глуша мотор в переулке.
Мы вышли. Воздух пах сыростью и помоями. Он шёл чуть впереди, его тело было готово к любому движению. Я взглянула на пятиэтажную серую коробку.
– Вон тот. Третий подъезд. Четвертый этаж.
– Я помню. – буркнул Демид. Он пристально посмотрел на окна, особенно на одно – темное, с приспущенной старой ролетой. Моё.
– Ладно, – он кивнул, разворачиваясь обратно к машине. – Поехали.
Я замерла на месте.
– Как “поехали”? Мы же за книгой…
– Не сейчас, – его голос стал низким и резким. Он схватил меня за локоть и повлек за собой. – Нельзя.
– Почему?! – я попыталась вырваться, но его хватка была железной. – Она же там! Мы можем быстро!
– Потому что там они, Полина! – он прошипел, втолкнув меня на пассажирское сиденье и хлопнув дверью. Сам запрыгнул за руль, завел мотор, и мы рванули с места. В зеркале заднего вида наша хрущевка быстро уменьшалась.
– Кто “они”? – спросила я, чувствуя, как подкатывает тошнота.
– Те самые, кто звонил, кто ломился к Марте. Или их люди. Или кто-то ещё, – он лихо вырулил на пустую трассу, ведущую из города. Его пальцы белели на руле. – Возле твоего подъезда стоит машина. Не моя. Та, что обычно за Волком закреплена. Значит, они тоже вышли на эту квартиру. Возможно, уже всё обыскали. А возможно, сидят в засаде и ждут, когда появишься ты. Или я. Сунуть тебя туда сейчас – всё равно что под дуло пистолета толкнуть. Я для того тебя оттуда вытаскивал?
Он говорил жёстко, но в его словах не было злости. Была холодная, ясная констатация смертельной угрозы. И что-то ещё… странная забота. Он думал о моей безопасности не как об активе, а как о… человеке, которого нельзя подставлять.
Я молча смотрела в окно, глотая ком в горле. Книга была так близко. И снова недосягаема.
– Что же теперь? – прошептала я.
– Теперь думаем, – он ответил, и в его голосе появился знакомый, расчетливый металл. – Если Волк заинтересовался твоей конурой – значит, у него есть информация, которой нет у меня. Значит, мы где-то отстали. Или твой папаша оставил зацепки не только в книге. – Он бросил на меня быстрый взгляд. – Тебе нужно вспомнить еще раз. Всю его жизнь. Каждую мелочь. Потому что теперь это гонка. И нам нужно бежать быстрее.
Он свернул на проселочную дорогу, скрываясь от возможных хвостов, и в свете фар замелькали мокрые от росы поля. Я сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, и понимала, что наша передышка закончилась. Началась война. И я была в её центре – с забытой книгой в разгромленной квартире и с человеком за рулём, который из охотника, казалось, превратился в единственного союзника в этом кромешном аду.
Глава 19
Тошнота подкатила к горлу…
– Останови, – выдавила я и почти вывалилась из резко затормозившей машины. Холодный воздух ударил в лицо, но не принёс облегчения. Мир завертелся. Я сползла на колени в мокрую от росы траву у обочины и меня вырвало. Не от еды – от всего: от страха, от бессилия, от этого бесконечного кошмара.
Сзади хлопнула дверца, быстрые шаги. Я почувствовала его руку на своём плече.
– Эй, полегче…
– Не трогайте меня! – крикнула я, с силой отбрасывая его руку. Слёзы, наконец, хлынули потоком, горячие и горькие. – Уходите! Уходите все! Будьте вы прокляты!
Я вцепилась пальцами в холодную, колючую траву, как будто это была последняя связь с реальностью, и зарыдала. Не тихо, а навзрыд, срывающимся от ярости и боли голосом.
– Вы отняли у меня всё! Понимаете? Всё! Вы… он… Вы превратили меня в… в эту! – я ударила себя кулаком в грудь. – Вы отняли даже мой жалкий дом! Теперь он не просто убогий! Он – ловушка! Место, куда нельзя вернуться! Вы отняли даже память об отце! Я теперь… я теперь помню не то, как он гулял со мной в парке и катал на каруселях! Не то, как читал мне сказки! Я помню, что он оказался вором! Что он обманул, украл и бросил меня одну разбираться с вами, с его долгами, с его преступлениями! Вы отняли у меня моего папу! Оставили только вора Аркашку! Как мне теперь жить с этим?!
Я кричала в предрассветную тишину, в пустоту полей, и эхо уносило мои слова в темноту. Демид не ушёл. Он стоял в двух шагах, молча, опустив руки. Он не пытался меня поднять или утешить. Он просто стоял и слушал. И в его молчании было что-то, от чего становилось ещё горше и ещё страшнее.
Когда рыдания сменились сухими, надрывными всхлипами, я услышала, как он тяжёло опустился на корточки рядом. Не касаясь меня.
– Знаешь, что самое дерьмовое? – его голос прозвучал тихо, без интонаций, будто он говорил сам с собой. – Ты права. На все сто. Он был вором. Он украл у меня. У других. И кинул тебя под раздачу. И я… – он сделал паузу, и в ней слышалось что-то похожее на стыд. – Я стал тем самым уродом, которых всегда ненавидел. Который врывается в чужую жизнь и всё ломает. Как тот мой дядя. Только с деньгами и под более красивым соусом.
Я подняла на него заплаканное, опухшее лицо. Он не смотрел на меня. Он уставился куда-то в темноту за полем, и в свете габаритов его лицо казалось высеченным из камня – жёстким и бесконечно усталым.
– Мой дом тоже отняли, Полина, – сказал он так тихо, что я еле расслышала. – Только давно. И я тоже помню не сказки. Я помню запах чулана. И вкус крови на губах. И то, как мать отвернулась. Так что… добро пожаловать в клуб. Клуб тех, у кого отняли прошлое. Остаётся только одно – либо сдохнуть здесь в этой траве, либо выжить. И построить своё. Новое. Пусть даже на костях и обломках.
Он медленно поднялся, протянул мне руку. Не для того, чтобы поднять силой. Просто протянул. Выбор был за мной.
– Книга ещё там. И Волк ещё там. И деньги где-то там. И твой отец, каким бы он ни был, хотел для тебя счастья. Даже если путь к нему лежит через дерьмо. Вытирай лицо. И решай. Либо мы затаимся и будем ждать, пока нас найдут. Либо… – он не договорил, но в его взгляде вспыхнула знакомая, опасная искра. Искра вызова. Искра атаки.
Я смотрела на его руку. На руку человека, который всё и разрушил. И который сейчас, кажется, предлагал не починить, а построить заново. Вместе. Пусть и из самых чёрных, самых грязных кирпичей.
Я глубоко, с дрожью вдохнула и, стиснув зубы, взяла его за руку. Его пальцы сомкнулись на моих, крепко, почти больно, но это была не ловушка – это была опора. Он поднял меня на ноги так легко, будто я ничего не весила. Я не смотрела на него, вытирая рукавом свитера грязные слёзы и следы рвоты с подбородка.
В машине я откинулась на сиденье и закрыла глаза. Тело дрожало мелкой, лихорадочной дрожью, а в голове стоял гул, как после взрыва. Но под этим гулом было что-то новое. Не спокойствие, нет. Но и не прежний парализующий ужас. Пустота, из которой можно было начать строить.
Тихо работал мотор, за окном проплывали серые поля, и вдруг я услышала его смех. Тихий, сдержанный, беззлобный.
– Чему смеетесь? – прохрипела я, не открывая глаз.
– Да так, – он сказал. – Просто думаю. Жить и всё время бояться – нельзя. Себя загнать можно. Вот так, как ты только что. В землю вжаться и сдохнуть. Я так не умею. Не научен. Меня учили другому: если боишься – нападай. Если нельзя напасть – отдыхай, копи силы. Но никогда – не бойся просто так. Страх – это топливо. А не тюрьма.
Я молчала, прислушиваясь к его словам. Они были чужими, с другого полюса жизни, но в них была своя, страшная логика.
– Поэтому сейчас, – продолжил он деловито, – мы приедем к Оле. Ты умоешься, придёшь в божеский вид, поешь супчика её волшебного. А к вечеру мы поедем в загородный парк.
Я открыла глаза и уставилась на него. Он смотрел на дорогу, и на его губе играла та самая странная, почти что улыбка.
– В парк? – переспросила я растерянно. – Зачем?
– Кататься на каруселях, – невозмутимо ответил он, поворачивая руль.
Я думала, что ослышалась. Но нет. Он сказал это совершенно серьёзно.
– Вы… что, с ума сошли? – выдавила я. – Какие карусели? Там же Волк, там… книгу нужно…
– Книгу никто не унесёт, пока мы не приедем её забирать, – перебил он. – А Волк и его люди не будут искать нас в парке аттракционов в рабочий вечер. Это последнее место, куда они сунут нос. Правила маскировки просты: чтобы спрятаться, нужно быть там, где тебя не ищут. А нас будут искать в подворотнях, на вокзалах, в дешёвых мотелях. Не на каруселях.
Он на секунду отвёл взгляд от дороги, бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд и потянулся к солнцезащитному козырьку. Откинул его, и передо мной оказалось маленькое зеркальце.
– Вот, полюбуйся, – сказал он. – На своё отражение. На бойца. Такой сейчас в бой не пойдёт. Нужно привести себя в порядок. И не только внешне.
Я посмотрела в зеркало. И чуть не ахнула. Растрёпанные, грязные от слёз и травы волосы. Заплывшие, красные глаза. Бледное, перекошенное страданием лицо. Я и правда была похожа на жалкое, затравленное существо, выброшенное на обочину жизни.
– Вот видишь, – его голос прозвучал без насмешки, констатируя факт. – Поэтому – умыться, поесть, отдохнуть. А вечером – парк. Чтобы вспомнить, как это – просто жить. Хотя бы на час. Чтобы страх превратился в злость, а злость – в силу. Поняла? И еще… давай уже на “ты”, ладно?
Я смотрела в зеркало на своё искажённое отражение, потом на его профиль – сосредоточенный, твёрдый, решительный. Он предлагал не бегство. Он предлагал тактику. Странную, безумную, но тактику. И в его безумии была ледяная, железная уверенность, которая вдруг начала передаваться и мне.
Я медленно, почти ритуально, закрыла зеркальце.
– Поняла, – тихо сказала я. И впервые за долгое время это не было словом жертвы. Это было согласием солдата, получившего приказ. Пусть и самый странный приказ в жизни: идти на карусели, чтобы подготовиться к войне.
