Текст книги "(не) убежать от него (СИ)"

Автор книги: Ника Стефан

Соавторы: Агата Ковальская
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 11 страниц)

Глава 35

Депозитарный зал оказался небольшим, затянутым в гулкую тишину и мягкий свет софитов. Антон провел меня к металлической ячейке с выгравированной цифрой “17”, вставил свой ключ, попросил меня сделать то же самое с моим. Дверца открылась беззвучно. Он отступил на почтительное расстояние, дав мне уединение.

Я заглянула внутрь. И на мгновение меня охватило острое, почти детское разочарование.

Там не было гор аккуратных пачек, как в кино. Лежало несколько толстых, перетянутых банковской лентой кип. Небольших. Тех самых, что называют “пачка”. Рядом с ними – обычный бумажный конверт формата А4 и длинный плоский пакет из плотного коричневого пластика, застегнутый на молнию.

Я машинально взяла деньги и конверт, пакет. Вес денег в руке был ощутимым, но… не таким уж и огромным. Этого хватило бы, может быть, расплатиться с долгами отца, но не стать богачом. Вот оно? Ради этого весь ужас? – пронеслось в голове.

Я положила всё в сумку, кивнула сотруднику. Он сопроводил меня обратно к выходу, произнёс что-то вежливое. Я отвечала автоматически. Всё существо рвалось наружу, подальше от этих холодных мраморных стен.

Когда дверь банка закрылась за мной, и я сделала первые шаги по брусчатке к машине Марты, внутри всё дрожало. Не от страха, а от нахлынувших чувств. Марта, увидев мое лицо, ничего не спросила, просто тронулась с места, плавно смешиваясь с потоком машин.

– Всё в порядке? – наконец тихо спросила она, когда мы отъехали на безопасное расстояние.

– Не знаю, – честно выдохнула я, прижимая к груди сумку. – Там… не так много денег. И ещё кое-что.

Только в полутемном, уютном салоне машины, под мерный шум двигателя, я решилась вынуть конверт. На нём было написано родным, чуть угловатым почерком:”Моей Полинке. Только ей”.

Пальцы дрожали, когда я вскрывала его. Внутри лежало несколько листов, исписанных тем же почерком. Я прижала их к коленям, отогнула первый лист. И погрузилась в голос отца, которого не слышала годами.

“Здравствуй, моя девочка. Если ты читаешь это, значит, ты смогла. Значит, ты оказалась умнее и сильнее, чем я думал. И прости меня. Прости за всё, что пришлось через это пройти. Я писал это письмо в страхе, что ты его никогда не получишь, и в надежде, что получишь именно ты, а не кто-то другой…”

Он писал без оправданий, но с болью. Что ввязался в игры не по себе, что хотел обеспечить нашу жизнь, сорвать куш и исчезнуть. Что деньги Волка были не чистыми, что он, отец, решил их “перенаправить”. Но всё пошло не так. Волк заподозрил. Началось давление.

“Я пытался играть в свою игру, но игроком был никудышным. Главной своей ошибкой считаю, что втянул в это Демида. Хороший парень. Жесткий, но с сердцем. Он был в отчаянном положении, а я воспользовался этим, предложив ему работу – найти “пропажу”. Надеялся, что он сможет меня прикрыть, запутать следы. Прости меня и за него… В нём есть честь. Найди его, если сможешь, и передай слова прощения от старого подлеца…»

Слезы текли по моим щекам беззвучно, капая на бумагу. Он все понимал. Он знал. Он сожалел.

Письмо было тёплым и разбивающим сердце. Он вспоминал маму, вспоминал мои первые шаги, говорил, что образ моего детства был единственным светом в его последние годы. Что слово “Вера” он выбрал не случайно – это был его крик в пустоту, его попытка оставить мне не только деньги, но и напоминание о самом важном. О том, что без веры – в себя, в добро, в любовь – всё теряет смысл.

А потом он перешёл к самому главному. Деньги в ячейке – лишь малая часть. Тот самый “первоначальный капитал” Волка. Отец не смог им воспользоваться, но и вернуть не мог. Они были здесь, как доказательство, как козырь на случай, если все раскроется.

“Но для тебя, дочка, я приготовил другое. То, что они не найдут никогда. То, что чистое. Твоё”.

Я открыла коричневый пластиковый пакет. Внутри лежала ключ-карта без опознавательных знаков, только с выбитым номером, и листок с координатами: названием банка в Цюрихе, именем управляющего и длинным номером счёта. И суммами, от которых у меня перехватило дыхание. Это были не пачки в ячейке. Это было состояние.

И последняя строчка письма: “Это от мамы. И от меня. Лети, птичка. Теперь ты можешь. И помни – Вера – это ты. Ты – моя вера. Прости”.

Я сложила письмо, прижала ладони к лицу. Рыдания подступали комом к горлу – от горя, от облегчения, от любви и от бесконечной тоски. Он помнил. Он думал обо мне. Он запутал всё в клубок, из которого едва выбрались живыми, но в самом центре этого клубка оставил для меня правду и свободу.

Марта молчала, давая мне выплакаться. Когда спазмы стихли, и я сидела, уставшая и пустая, глядя в промозглое питерское окно, она наконец заговорила, и её голос прозвучал неожиданно тихо, без привычной стальной уверенности.

– Мой брат, Стас… он вытащил меня из петли, когда я уже не хотела жить. – Она говорила медленно, как будто ковыряя старую, плохо зажившую рану. – Это была не романтическая история. Это была боль, которая всегда будет со мной… сколько бы времени не прошло. – она помолчала пару секунд и продолжила, – Ты помнишь, ту фотографию, которая висела в моей квартире? Там мы втроем… – я кивнула, – Мой муж… сын… мы ехали после отпуска… мы были такие счастливые. Кирюшка, сын… – Марта сглотнула и ее голос дрогнул, – Спал на заднем сидении. Он так и не проснулся… фура… водитель был пьян. Он тоже погиб на месте, как и… а я выжила… я тогда потеряла все… жизнь, надежду, любовь… это больше, чем деньги, Лина, поверь мне. У меня забрали веру. Всю. Я была как ты сейчас, только без письма. Без ключа. Совершенно пустая.

Я обернулась, чтобы посмотреть на неё. Она смотрела на дорогу, но её взгляд был обращен внутрь себя.

– Стас нашел меня. Не дал сломаться. Не потому что мы такие уж дружные. А потому что… он знал, каково это. И он дал мне выбор: сломаться или жить. Я выбрала жизнь. И стала той, кем стала. “Помогать людям за редким исключением”. – Она горько усмехнулась. – Исключения – это такие же ублюдки, как тот… водитель. И как Волк. Я помогаю Стасу не из любви к семейному бизнесу. Я отрабатываю долг. А силы берегу для другого – чтобы вытаскивать таких же, как я когда-то, из той ямы, где нет ни надежды, ни веры.

Она замолчала. В салоне повисла тяжёлая тишина, нарушаемая только шумом мотора. Её откровение было похоже на письмо моего отца – болезненным шрамом, внезапно показанным при свете дня.

– Зачем ты мне это рассказываешь? – тихо спросила я.

– Потому что ты нашла не только деньги, Полина. Ты нашла объяснение. И, кажется, прощение. У меня его нет. И, возможно, никогда не будет. Но видеть, как кто-то другой… находит кусочек своей правды… это заставляет думать. – Она вздохнула. – И ещё потому, что твоя история на этом не закончилась. С этим, – она кивнула на сумку с ключ-картой, – начинается новая. И тебе нужно решить, кто ты в ней. Жертва с деньгами? Или человек, который может всё начать с чистого листа. Как когда-то хотел для тебя твой отец.

Мы ехали дальше, в сгущающиеся сумерки. У меня в сумке лежали деньги, которые не решали всего, ключ к новой жизни и письмо, которое было дороже всего этого. А рядом со мной была женщина с своей темной, незажитой раной. Глава подходила к концу, но внутри всё только начинало новое, сложное движение.

Дорогие мои, приглашаю вас в нашу с Агатой Ковальской книгу « Похищенная. Осколки моей жизни»

Я огляделась – полутемное помещение, окон не видно, тишина, тишина эта давила даже больше, чем если бы вокруг все шумело, довольно прохладно, скорее холодно, почему же так холодно, на улице жара…

Что-то лязгнуло, я повернула голову на звук – то открылась дверь, вошел незнакомый мужчина, уселся на скамью, стоявшую вблизи моего неудобного ложа, сложил на груди руки и сказал:

– Ну, здравствуй, Дарья, добро пожаловать в ад!

Глава 36

Тишина в комнате казалась густой, тягучей, как сироп. Я сидела на краю жесткого дивана, положив перед собой на низкий столик три предмета, которые перевесили в моей жизни все – пачки денег, ключ-карту и письмо. Последнее я уже не сжимала в руках – оно лежало сверху, сложенное, как святыня. Следы слез на бумаге уже высохли, только размытые буквы напоминали о них.

Марта сидела напротив, ее лицо было маской, за которой все еще бушевали демоны, выпущенные на волю ее собственными словами. Стас стоял у окна, отодвинув занавеску и смотрел на то, как капли дождя стекали по немытому стеклу. Демид, прислонившись к косяку двери в кухню, молча курил, его взгляд был прикован ко мне. Глеб щелкал клавишами ноутбука в углу, синий свет экрана выхватывал его сосредоточенное, бледное лицо.

Я обвела взглядом всех и начала говорить. Голос звучал тихо, но, к моему удивлению, ровно.

– Я не могу забрать это себе. Это нечестно.

Я коснулась пальцем пачек денег.

– Их, наверное, хватит, чтобы помочь сыну Коляна. По-настоящему помочь. Не скинуться, а оплатить все: лечение, лучших врачей, реабилитацию. И чтобы что-то осталось на его будущее.

Потом я посмотрела на Марту.

– А тебе… тебе, чтобы не “отрабатывать долг”. Чтобы открыть новый центр. Помогать людям, потому что ты хочешь и можешь, а не потому что должна. Чтобы у тебя наконец-то появилось что-то твое. Хорошее.

Взгляд перешел на Стаса.

– Вашим людям – за риск, за работу. И вам, конечно же.

И, наконец, на Демида. Его лицо в полумраке было нечитаемо.

– И тебе. Твоя доля самая большая. Без тебя я…

– Мне ничего не нужно.

Он отрезал фразу так резко, что я вздрогнула. Он сделал последнюю глубокую затяжку, раздавил окурок в пепельнице на полке и сделал шаг вперед, в круг света от лампы.

– Ни копейки, Поля. Забудь.

– Но почему? – голос мой дрогнул, в нем прозвучала уже не логика, а почти обида. – Это же справедливо! Ты столько сделал, ты рисковал…

– Справедливо? – Он усмехнулся коротко и беззвучно. – Справедливо – это чтобы у тебя все было. Целиком. Ты прошла через этот ад из-за твоего отца. Из-за его решений. Из-за Волка. Из-за нас, в конце концов. Эти деньги – твои кровные, в самом прямом смысле. Я ввязался в это… – он помолчал, глядя куда-то мимо меня, – Сначала – по старому долгу. Потом… чтобы разобраться. А потом уже – чтобы тебя оттуда вытащить. Моя задача – не разбогатеть. Моя задача – чтобы ты была жива и свободна. Всё.

В его словах не было пафоса. Только простая, железная констатация факта. И от этого в горле снова встал ком. Он отказывался не из гордости. Он отказывался, потому что это было частью его личного кодекса, странного и непонятного, но незыблемого.

– Прекрасный порыв, Лина, – сухо вступила Марта. Ее голос вернул в комнату ощущение холода. – И смертельно опасный. Ты думаешь, Волк, узнав, что ты получила доступ к ячейке, с которой у него связаны все надежды, просто разведет руками и уйдет? Эти деньги, – она указала на стол, – и особенно то, что в Швейцарии, – теперь не подарок судьбы. Это мишень у тебя на лбу. И у всех, кто рядом.

– Она права, – пробурчал Стас, не отрываясь от окна. – Деньги в Цюрихе – это красивая картинка. Чтобы их получить, нужно светиться на всех радарах: ехать, встречаться с управляющим, проходить проверки. Пока мы тут решаем, кому сколько отсыпать, Волк уже стягивает кольцо. Он не дурак. Он знает банк. Знает, что доступ был. Он либо ждет у выхода, либо уже давит на того самого Антона, который тебя впустил. – он наконец обернулся, и его лицо было серьезным. – У нас нет суток, Полина. У нас есть часы. Чтобы исчезнуть. Надолго.

Их слова обрушивались на меня как ушат ледяной воды, гася слабый огонек надежды на справедливый раздел, на исправление ошибок прошлого деньгами. Я почувствовала, как почва уходит из-под ног. Опять. Всегда. Как только появляется просвет – его тут же захлопывают.

– Шеф, – тихо, но отчетливо произнес Глеб из своего угла. Все головы повернулись к нему. – Кажется, ты угадал про давление.

Он повернул ноутбук к нам. На экране была карта города, и одна точка мигала красным.

– Это отслеживающий сигнал. Я поставил его на номер того сотрудника, Антона, на всякий случай. Сигнал только что резко пришел в движение. Не в сторону дома. Он едет куда-то на окраину, причем очень быстро. И… – Глеб щелкнул клавишей, – его личный мессенджер, который я… э-э-э… тоже отслеживаю, взорвался сообщениями от одного анонимного аккаунта. Последнее: “Не тяни. Где они?”

В комнате повисла мертвая тишина, которую разрезал только гул процессора ноутбука. Мои благородные порывы сгорели дотла за секунду, оставив после себя пепел чистого, животного страха. Они уже взяли его. Или взяли в клещи. И он, испуганный, повезет их прямо сюда. Или начнет говорить.

– Собираемся, – сказал Демид. В его голосе не было ни тени сомнения или паники. Только действие. – Берем только необходимое. Деньги из ячейки, документы. Карту и данные по Швейцарии – Глебу в шифрованный накопитель. Сейчас же.

Все зашевелились, кроме меня. Я смотрела на это письмо, на эти деньги. Они не давали свободы. Они приковывали цепями. Отец хотел как лучше. Он оставил мне “Веру”. Но в мире, где правит Волк, одной веры оказалось мало. Нужна была сила. Или хитрость.

– Подождите, – сказала я. Мой голос прозвучал громче, чем я ожидала.

Демид, уже направлявшийся к своей сумке, замер.

– Мы не будем бежать, – выговорила я, с трудом формируя мысли в слова. – Не будем снова менять одну конуру на другую. И делить мы пока ничего не будем. Мы не можем этого сделать.

Я подняла глаза и встретила его взгляд.

– Он оставил мне не только деньги. Он оставил контакты человека в Цюрихе. – я вынула из кармана небольшой листок бумаги, и протянула Демиду, – Вот – это лежало в том же конверте, что и письмо… Это координаты управляющего, которому доверял отец. Мы свяжемся с ним. Не для того, чтобы бежать туда. А чтобы… нанять его.

Стас хмыкнул, но в его взгляде мелькнул интерес.

– Нанять? Для чего?

– Для того, чтобы говорить с Волком не с позиции загнанной крысы, – сказала я, и странное спокойствие начало растекаться по мне, вытесняя панику. – А с позиции стороны, у которой есть серьезный актив и серьезный представитель. Чтобы предложить ему сделку. Не отдавать все. Но… выкупить нашу свободу. Легально, через адвокатов, с документами об отказе от претензий. Часть денег из Швейцарии – ему, как “возврат долга”. Остальное… остальное будет работать на то, о чем я говорила. Но через фонды, анонимно. Чтобы нельзя было проследить.

Я говорила, и сама поражалась, откуда во мне эти слова. От отца? От его умения запутывать следы? Или это была моя собственная, только что родившаяся воля – не убегать, а попытаться диктовать условия?

Демид долго смотрел на меня. Потом медленно кивнул.

– Рискованно. Он может не пойти на переговоры. Может решить просто забрать все силой.

– Но сейчас у него нет всего, – парировала я. – У него есть доступ к испуганному клерку и, который абсолютно ничего не решает и возможно, к нашим старым следам. У нас есть ключ к настоящим деньгам. И… – я осторожно коснулась края письма, – возможно, информация, которую он не захочет обнародовать. Отец что-то знал о нем. Он написал: “есть козырь на случай, если все раскроется”. Мы должны найти этот козырь.

Марта внимательно изучала мое лицо.

– Ты готова играть в эту игру, Полина? Это не карусели. Здесь ставка – жизнь.

– Я готова перестать бегать, – тихо ответила я. – Я хочу домой. Но не в ту квартиру, где меня найдут. А в свою жизнь. И чтобы вам всем… чтобы у вас тоже появился шанс ее начать. Не из-под палки. Не из чувства долга. А просто.

Демид вздохнул, тяжело, как будто снимая с плеч невидимый груз.

– Ладно. Твоя игра, – сказал он. – Но мои правила безопасности. Глеб, выходи на связь с Цюрихом. Только через максимально защищенные каналы. Марта, Стас – нам нужно новое, абсолютно чистое место на сутки. Чтобы подготовить “посылку” для Волка. И найти тот самый “козырь”. Копаем все, что осталось от “Вегас Консалт” за те годы. Должны быть цифровые следы, черновики, что угодно.

Комната снова наполнилась движением, но теперь это было не хаотичное бегство, а подготовка к операции. Страх никуда не делся. Он сидел внутри холодным камнем. Но поверх него появилось что-то новое – хрупкое, но твердое ощущение контроля. Пусть иллюзорного. Но своего.

Я взяла письмо отца, ключ-карту и пачки денег. Как оружие и бремя, которые мне предстояло научиться нести. За окном сгущалась питерская ночь, полная теней и опасностей. Но впервые за долгое время я смотрела в будущее не с мыслью "куда бежать". А с вопросом "как победить". Мы больше не будем бегать. Теперь будем бороться. И победить, чего бы это ни стоило.

И пусть у меня не было ответа на все вопросы. Но теперь был план. И люди, которые, по странному стечению обстоятельств, стали моей странной, разбитой, но – семьей.

Глава 37

Дача подруги Марты оказалась просторным, пахнущим деревом и воском домом с видом на лесное озеро. Тишина здесь была умиротворяющей, нарушаемой лишь шелестом листьев и криком птиц. Мы были в безопасности. На время.

Глеб устроился в кабинете с видом на воду, его пальцы уже летали по клавиатуре, устанавливая связь с Цюрихом. Стас и Марта обсуждали что-то вполголоса на веранде. А Демид… Демид будто растворился в этом пространстве. Он был здесь, физически – проверял замки, осматривал периметр, молча пил кофе у огромного окна. Но между нами выросла невидимая стена. Толще и прочнее, чем та, что была в начале, когда мы были по разные стороны баррикады.

Я ждала день. А на второй, когда он, стоя на крыльце, в сотый раз смотрел в лесную чащу, я не выдержала.

– Демид.

Он не обернулся, только плечи слегка напряглись.

– Нам нужно поговорить.

– Говори, – его голос был плоским, без эмоций.

– Не так. Глядя друг на друга.

Он медленно повернулся. Его лицо было усталым, а в глазах – та самая отстраненность, которая колола мне сердце острее любой угрозы Волка.

– Я… я не понимаю, – начала я, сбивчиво. – Ты отдаляешься. Словно я сделала что-то не так. Я обидела тебя своим… планом? Этими деньгами?

Он резко, почти болезненно усмехнулся.

– Обидела? Нет, Поля. Ты ничего не сделала. Ты всё сделала правильно. Умно. Взросло. Именно так, как и должен был поступить человек, получивший такой… билет в жизнь.

Он сделал шаг ко мне, и в его глазах вдруг вспыхнула такая неприкрытая боль, что я инстинктивно отступила.

– Не понимаешь? Скоро, очень скоро, Глеб договорится, юристы оформят, и ты получишь свои миллионы. Чистые, легальные, красивые. Ты купишь себе тот самый домик у моря. Не в Крыму, а где-нибудь в Италии, наверное. Будешь пить то самое шампанское, которое тебе понравится. Загорать на белоснежном песке. Жить. Настоящей жизнью. Без страха, без грязи, без людей вроде меня.

Каждое его слово било, как молоток, вбивая гвозди в крышку того общего будущего, о котором я уже почти смела мечтать.

– А я… – он развел руками, и в этом жесте была вся его привычная сила и вдруг – беспомощность. – Я кто? Бывший бандит. Наемник. Человек, который ломал чужие жизни за деньги. Чья самая светлая ночь была в вонючем баре после удачной “разборки”. У меня на руках – грязь, которая уже не отмывается. В голове – места, куда лучше не заглядывать. Я – с того берега, Полина. С того, где люди не строят дома, а прячутся в них. Не покупают билеты, а подделывают документы. Мы не ровня. Мы никогда ими не были.

Он говорил это не с вызовом, не со злостью. Он констатировал, как приговор. И это было в тысячу раз хуже.

– И что? – вырвалось у меня, и голос дрогнул от нахлынувших чувств. – Ты думаешь, эти деньги… этот “билет” стирают всё, что было? Они стирают тот подвал? Колодец? Твои руки, которые меня держали, когда я была в панике? Твою спину, которую ты подставлял под пули? Ты думаешь, я забуду, кто ты, потому что у меня появится счет в банке?

Я подошла к нему вплотную, заставляя встретиться взглядом, игнорируя сжимающееся от боли сердце.

– Ты не бандит. Бандит – это Волк. Ты… ты был солдатом в чужой войне. И ты вышел из неё. Сейчас. Со мной. Или ты хочешь сказать, что всё это – тайком вытащить меня, отбить, не спать ночами – это тоже было просто “работой”? Просто “чувством долга”?!

В его глазах промелькнуло что-то дикое, почти яростное. Он схватил меня за плечи, но не грубо, а с какой-то отчаянной силой.

– Нет! Не было! Для меня это не было работой с той самой ночи на даче! Но ты забыла, как ты со мной познакомилась?! Забыла, КАК я ворвался в твою жизнь?! Что тебе наговорил… А я не могу забыть, Полина. И в этом-то и весь ужас, Поля! – Его голос сорвался на хриплый шепот. – Я втягиваю тебя в свою трясину. С каждым днём, что ты рядом со мной, ты становишься… своей. В этом мире. А ты должна быть в другом! Ты заслуживаешь другого! Светлого, чистого, простого человека, который будет знать, как правильно пить это чертово шампанское и не будет вздрагивать от хлопка на улице!

– А если я не хочу “другого”! – крикнула я, и слёзы, наконец, хлынули потоком. – Я не хочу простого! Я хочу того, кто видел меня в самой страшной грязи и не отвернулся. Кто знает цену и деньгам, и страху, и… и вере. Я хочу тебя. С твоей грязью, с твоим прошлым, со всей этой тьмой. Потому что в этой тьме ты стал для меня самым ярким светом. Понимаешь? Самый-самый. И никакие миллионы его не заменят. И да, я прекрасно помню, КАК мы с тобой познакомились, – усмехнулась я, – Это было… не так, как должно было быть, но! – я всхлипнула, – Я счастлива, что это было! Потому что ты мне нужен! Ты! А не какой-то “правильный”!

Я замолчала, задыхаясь от рыданий. Его пальцы разжались на моих плечах, соскользнули вниз, сжали мои ладони. Он стоял, опустив голову, и дышал тяжело, будто только что пробежал марафон.

– Я тебя ломаю, – прошептал он. – Даже сейчас. Своими руками. Ты могла бы улететь, начать всё заново…

– Без тебя – это и не начало вовсе, – перебила я, вытирая лицо. – Это бегство. А я устала бегать. Я хочу строить. И хочу строить с тобой. Если… если ты хочешь.

Он долго смотрел на наши сплетенные пальцы, на его большие, шершавые руки, покрытые мелкими шрамами, и на мои, всё ещё дрожащие.

– Я не знаю как, – признался он наконец, и в его голосе впервые зазвучала не железная уверенность, а сомнение. – Я не умею строить. Только ломать.

– Научишься, – сказала я просто. – Я научу. Мы научимся вместе.

Он не ответил. Он просто потянул меня к себе, прижал крепко-крепко, уткнувшись лицом в мои волосы. И в этом молчаливом объятии не было страсти отчаяния, как тогда в лесу. Была тихая, бездонная нежность и договор. Страшный, трудный, но – договор.

За окном темнело. На озере зажглась первая звезда, отражаясь в черной воде. У нас не было плана на завтра, только хрупкая, выстраданная правда сегодня. И этого, впервые за долгое время, было достаточно.