Текст книги "Мой сладкий грех (СИ)"

Автор книги: Ника Орлова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

– Обязательно это вспоминать?

– А я его по-другому не помню! Самое яркое впечатление вечера, – издевается Волков. – Любила она меня! Приехала со мной и спокойно позволяла ему лапать себя у меня на глазах.

Лавина его нападок и оскорбительных фраз в мою сторону окончательно выбивает землю у меня из-под ног. Я так надеялась, что он приедет и поддержит меня, а он готов разорвать меня на части.

– Так что же Ярик?

– Он был обдолбанный, начал приставать, я вырывалась. В этот момент и подкинул пакет.

– О-отлично погуляла! А разреши поинтересоваться куда он тебе его подкинул?

Боже, дай мне сил!

– В задний карман джинсов…

– Да ты просто сегодня звезда!

Он смотрит пристально раздраженным взглядом, желваки играют, вот-вот будет взрыв. И он происходит. Назар кидает взгляд на пустую чашку Климова, хватает ее и она летит в стену, разбивается и мелкими осколками рассыпается по плитке. Я накрываю ладонями виски, мне реально страшно, он встает, с грохотом откидывает стул, тот падает на бок. Подходит ко мне, нависает, сканирует, я не отвожу взгляд, стою перед ним, как кролик перед удавом. Мне так жалко себя сейчас, но слез больше нет, я вымотана и опустошена, а еще несчастна. Я хочу, чтобы этот допрос скорее закончился, из последних сил гордо поднимаю голову, убираю волосы за плечи и хочу сказать, что не такую встречу я ожидала. Но в этот момент его глаза становятся просто разъяренными.

– А это что такое?!!

Он смотрит мне на шею, потом в глаза и снова на шею, берет под локоть, тащит к зеркалу в коридоре.

– Это что?! – орет в бешенстве.

Смотрю в зеркало и обмираю, на шее красуется бордовый, смачный засос. Меня бьет о скалы и разбивает на обломки. Это фиаско. Перед глазами пробегает картина, как Ярик присосался, как было противно, как я отбивалась, но рассказывать это я точно не решусь. Смотрю на Назара затравленным от безысходности взглядом и молчу. Не хочу отвечать, я все равно, для него уже падшая, что бы не сказала.

– Ты спала с ним в нашей кровати? – имеет ввиду Илью, конечно. Голос становится каким-то пустым, отрешенным, больше нет злости, в глазах потухший пепел.

– Я не спала с ним…

– Я тебе не верю.

– Твое право, – разворачиваюсь и ухожу в гостиную.

Он нагоняет меня.

– Я лягу в гостевой, до утра можешь остаться. Завтра я узнаю информацию про клуб, но это уже ничего не изменит, – слышу в спину.

Даже не останавливаюсь, просто больше не могу выносить эту экзекуцию, поднимаюсь наверх, заваливаюсь в кровать и просто лежу в темноте.

Каждое сказанное им слово снова и снова, как ударом молота, бьет по голове. Понимаю, что во всем моя вина, но все перевернуть с ног на голову, и обвинить меня в измене – это слишком. Жестокая реальность накрывает с головой, я заворачиваюсь в одеяло и скулю.

Это конец? Да – отвечает мое здравомыслие, лелеять надежду, на то, что он оттает, нет ни смыла, ни шанса.

***

Не знаю во сколько отрубилась. Когда просыпаюсь, на часах девять тридцать. Открыв глаза оглядываю комнату, прихожу в себя и в мысли врезается вчерашний вечер и ночь. С трудом поднимаю тяжелую голову с подушки, встаю. Все болит и физически, и морально, плетусь в душевую, душ не приносит облегчения. А когда подхожу к зеркалу нанести крем и вовсе сникаю. Засос на самом видном месте, сколько же мне прикрывать его теперь волосами? Ненависть к Ярику вскипает бурной пеной. Обдолбанная мразь!

Прикидываю, что я заберу из вещей, самое необходимое, потому что возвращаться сюда я не собираюсь. У меня тоже есть гордость, пусть идет к черту! Одеваюсь в шорты и футболку и спускаюсь вниз.

Волков сидит в гостиной, ноги широко расставлены, голова запрокинута на спинку дивана, смотрит в одну точку.

– Доброе утро, – сухо говорю я.

Он привстает, не отвечает, просто смотрит в упор.

– Мне нужно минут двадцать, и я уеду.

Иду на кухню, завариваю американо. Нужно хоть немного привести голову в живое состояние. Делаю несколько глотков, смотрю на картину за окном – бассейн и сад с пальмами, рододендронами и кипарисами, и мысленно прощаюсь с этой красотой, которую я так любила и лелеяла. На душе поселился тяжелый камень, настолько тяжелый, что я физически чувствую тяжесть и боль в области груди. Что ж, с этим придется учиться жить.

Назар появляется в дверях, подходит, садится напротив.

– Я узнал про облаву в клубе. Твоей фамилии в списках задержанных нет…

Он еще вчера сказал, что это ничего не изменит, так зачем пытаться что-то доказывать и снова выглядеть в его глазах сказочницей?

– Скажи мне только одно – он был в моей кровати?

– Нет, – споласкиваю чашку, ставлю на сушку и ухожу. Собираю вещи, оставляю на видном месте банковскую карту, которой пользовалась все это время, ключи, вызываю такси и, не прощаясь, покидаю дом. Назар так и остается на кухне, по крайней мере до щелчка закрытой мной двери.

Глава 24

Назар

– Скажи мне только одно – он был в моей кровати?

– Нет, – она моет под краном чашку, оставляет ее на сушке и выходит.

Это все? Без единой попытки хотя бы как-то все исправить? Вот так просто, наставила рога, выпила кофе и ушла?

В голове полная сумятица. Не спал вообще, сначала долго приходил в себя на улице, сидя на шезлонге у бассейна, потом в кровати гостевой комнаты. Лежал и не мог поверить, не мог понять за что со мной так. В какой-то момент захотелось пойти к ней, вытащить из постели и вытрясти из нее всю правду, которую она не договаривает. Встал, направился туда, но стопорнулся. А я хочу знать эту правду? Смогу ли я вообще с ней жить? Одним махом я потерял любимую женщину и друга.

Боль, разрывающая нутро, затопила каждую клетку, предательство накрыло жесткой лавиной, хоть бы не захлебнуться. Еле дожил до начала рабочего дня. Набрал знакомого, который может помочь пробить информацию в отделении. Понимал, что эта информация ничего не исправит, но, все равно, как полоумный, мерял шагами комнату и ждал. Чего не знаю. А когда ответили, что такую не задерживали, в груди что-то треснуло и раскололось на трухлые щепки. Во всем вранье. А что я хотел? Чтобы мне в трубку зачитали оправдательный для нее приговор, включая засос?

Шаги, спускающиеся со второго этажа, отсчитывают секунды до начала моего конца. Она проходит мимо кухни, удаляется по коридору. Хлопок закрывающейся двери – контрольный в голову. Тишина, обреченность и мрак разом накрывают мой разрушенный за несколько часов мир.

Съезжаю локтями по столешнице, кладу поверх голову, уткнувшись лбом. Закрываю глаза, иначе из них польются слезы. Настоящие слезы, бл*дь, я не плакал лет с десяти. Что ж ты натворила, Ника? Ни-каа!

Через час бесцельных скитаний по дому собираю сумку и еду на тренировку, которую сам вчера отменил. Все действия на автомате, перед глазами мелькают картинки сегодняшней ночи. Как она могла? Когда у них закрутилось? Неужели я был такой слепой? Или это у них впервые? В памяти всплывает разговор двухнедельной давности:

– Переезжай ко мне, – я лежу на животе на катере, Ника сидит сверху и делает мне массаж. Волны покачивают судно, легкий влажный ветерок обдувает наши, разгоряченные на солнце, тела.

– Назар, не обижайся, я не готова пока.

– Но ты почти все время у меня, так какая разница?

– Мне, почему-то, кажется, что мы перестанем скучать друг по другу и отношения станут пресными, и потухнут, а мне нравится наш неугасающий костер, пусть пока будет так.

Как вывезти это все, куда себя девать? Дышу через раз, разочарование и рвущая на части, боль не дает ни сконцентрироваться, ни мыслить трезво. В голове одни вопросы и ни одного, бл*дь, ответа.

В полном оцепенении приезжаю в спорткомплекс. Богданович удивляется и моему появлению, и моему состоянию. Я, как зомби, надеваю перчатки и, не объясняя, почему здесь, начинаю разминаться. Хорошо, что за годы тренировок тело помнит упражнения, делаю их неосознанно, просто по инерции.

Когда выхожу в спарринг, вспоминаю, как мы в этом ринге тренировались с Климовым, нам было по тринадцать, когда он пришел к нам в зал. Мы как-то сразу поняли, что дружбе быть. Он вышел против меня, на тот момент уже имеющего много побед, местной звезды и любимчика и очень достойно принял бой. Есть у нас схожая черта – ничего не бояться, достойно давать отпор даже самому именитому противнику. Как он мог, твою мать?

Становлюсь в стойку, не разбираю, что говорит Богданович, жестко нападаю на соперника и серией ударов валю его на пол. Он поднимается, не понимает, почему я озверевший, но меня несет, я снова иду на него со свойственным мне напором, загоняю в угол и бью, наношу удары, не осознавая, что творю. Он больше не пытается атаковать, еле успевает защищаться. Фоном слышу крик тренера. Прихожу в себя, когда Богданович, заскочивший на ринг, встает между нами и силой оттаскивает меня от парня. Богдановичу тоже пару раз прилетает.

– Назар! Что, мать твою, происходит?! Ты не в себе?!

Смотрю стеклянным взглядом, перед глазами вспыхивают и гаснут черные точки. Возможно, от недосыпа, возможно, от стресса. Останавливаюсь и оседаю в противоположном углу, куда меня отволок Богданович. Он приседает напротив, пытается разглядеть что-то на моем лице. Комок в горле не дает мне говорить, просто смотрю на него и молчу. Видимо, мой взгляд совсем потухший, потому что его злость сменяется на озабоченность.

– Ты зачем приехал? Если проблемы, здесь не место их решать. В таком состоянии так точно. Назар! Ты меня слышишь?

Киваю, слышу, только я сейчас в другом измерении, мне так тошно не было никогда. Я себе не могу объяснить, что со мной. Что сказать ему? Встаю и ухожу в раздевалку. Он приходит следом.

– Что-то случилось? Ты сам не свой.

– Извините. Не стоило приезжать…

– Назар, что-то часто тебя в последнее время шатает. Если опять из-за барышни твоей, то заканчивай давай. Ни одна баба не стоит того, чтобы доводить себя до состояния выжатого лимона. Езжай домой, отоспись, приди в себя. Что бы не случилось, жизнь продолжается. Ты мужик, вот и держись, как мужик. Те удары, которые нас убивают, не имеют значения. Имеют значение только те, после которых мы выстояли и живем.

Слушаю и понимаю, что он прав. Прав на все сто, но понимать это одно, а преодолеть совсем другое. У меня компас сломался, я потерянный, не живой. Я даже сейчас, не знаю куда ехать, что делать, все потеряло смысл. А куда двигаться по жизни в целом – так тут вообще стена.

Приезжаю в яхт-клуб, завожу катер, выхожу в море и мчу на всех парах, куда – неважно. Останавливаюсь только, когда вижу, что осталось полбака бензина. Глушу мотор, прыгаю в воду. Она не такая уж и теплая, осень вносит потихоньку свои коррективы в прогноз погоды. Плыву долго, до тех пор, пока чувствую, как переохладилось тело. Возвращаюсь назад и еду в обратную сторону. На телефоне вижу три пропущенных от Климова.

– Иди на х*й! – выключаю мобилку и бросаю в бардачок, захлопываю крышку – Еще не хватало его версию слушать. Одна завралась, другой сбежал, теперь очнулся.

***

– Назар, бухло не поможет, будет только хуже, – говорит Серега.

Мы сидим в баре, я опустошаю третью порцию виски. Негромкая музыка и полутемная зона над нашим столом дает возможность говорить, нас никто не слышит и, главное, не видит. Иначе сбежались бы за автографами или просили сфотографироваться. Достали все.

– Хуже уже не бывает, я тебе точно говорю.

– Слушай, ну бред какой-то, не могу поверить.

– Я бы тоже не поверил, если бы своими глазами не видел.

– Клим звонил мне сегодня. Он все отрицает, говорит, что через дядьку отмазал ее, потому и нет ее в списках задержанных.

– Сейчас можно говорить все, что угодно, не проверишь же. Но это хр*н бы с ним, а как объяснить засос?

– Не знаю… А если не он?

– Тогда кто-то еще? Это, бл*дь, совсем уже треш.

– Ну не было замечено такого за Климовым. Столько лет знаем его, всегда с понятиями был.

– Серый, я сам до последнего не хотел верить. А самое противное, что утром она проснулась и просто ушла. Даже не попыталась хоть как-то реабилитироваться. Я, бл*дь, готов был поверить в самую жалкую версию, которая хоть как-то объясняла бы ситуацию. Но она тупо собрала шмотки и уехала…Скажи, что ей, бл*дь, не хватало? – звучу отчаянно, самому противно, что превратился в тряпку, что не могу собрать себя в кучу.

– Не знаю, дружище. Их хр*н поймешь, они с другой планеты… Может, все-таки, поговоришь с Климовым?

– Не хочу его ни видеть, ни слышать. Для него же лучше, доберусь – за себя не отвечаю.

Глава 25

Ника

Прошла неделя с того дня, как я уехала от Назара. Сначала не осознавала до конца, что произошло, срабатывал эффект отрицания. Мне все время казалось, он позвонит, поговорит с Ильей, разберется и поймет, как ошибался. Но Илья мне сказал, что устал обрывать его телефон, что он сначала не брал от него трубку, а потом и вовсе заблокировал.

Всю неделю я провожу на работе. Ухожу последняя, поздним вечером, дома невозможно находиться. Под жалостливыми взглядами мамы все ощущается еще сильнее. Папа злится. Первые дни я боялась, что он вызовет Назара на разговор, а тот ему все расскажет, но потом поняла, что мои родители не станут до такого опускаться. Я до сих пор не рассказала из-за чего мы разбежались. Пообещала рассказать, потом. Меня не напрягают, а я понимаю, что не хочу все это обнародовать.

– Он тебя обидел? – единственное, о чем допытывался папа несколько дней подряд.

– Нет. Он просто считает меня виноватой в том, чего я не делала.

– А нормально можешь объяснить?

– Пап, не хочу об этом, пожалуйста, – чуть не плачу я.

– Ты окончательно от него уехала?

– Да…Наверное.

– То есть, ты еще надеешься, что он передумает?

– Я очень хочу, чтобы он разобрался…

– Девочка моя, – папа подсаживается ближе, – потому я и был против этих отношений. Ты слишком молода для такого, как Назар. В спорте люди взрослеют рано, практически в детстве проходят суровую школу жизни – несправедливость, зависть, закулисные игры. Они другие – жесткие, привыкшие брать свое, не взирая ни на что. Они воспринимают жизнь через призму пройденного, не всегда легкого пути. Он взрослый мужик, понимаешь? Ему нужна умная, взрослая женщина, которая знает, где надавить, а где промолчать. У тебя нет еще той мудрости, чтобы совладать с характером и образом жизни Назара.

Мне становится так обидно, так больно. Но он же любил меня! Почему не поверил, как мог так подумать обо мне?

Сейчас, спустя столько дней, рушатся все мои надежды и ожидания. Все отчетливее понимаю, что он не приедет, не позвонит и ни в чем разбираться не будет. Отчаяние накрывает со страшной силой, давящая боль в груди медленно сводит с ума. Даже во сне мне снится, что у меня все плохо. Неужели все, что что между нами было, ничего не стоит для него, чтобы хотя бы попытаться докопаться до истины? С каждым днем рана на, разорванной в клочья, душе разрастается в геометрической прогрессии по всему организму, едкая свинцовая тяжесть ни на минуту не дает забыть о случившемся.

Как я сейчас жалею, что пошла в этот чертов клуб, что не ушла оттуда раньше, что не рассказала ему все про Ярика. Обидно, что подставила Илью, он так помог мне, а я его рассорила с лучшим другом.

От того, что я плохо сплю по ночам, утром не могу подняться. На работе едва соображаю, автоматически выполняю какие-то действия, даю указания, через силу заканчиваю ремонт. Родители выделили мне необходимую для этого сумму, надеются, что с началом нового дела, мое состояние придет в норму. Но для меня все превратилось в калейдоскоп механических действий, работаю без интереса, с надрывом, как будто из последних сил.

По пути из офиса мне звонит мать Назара.

– Алло, – сердце сжимается в груди.

– Ника, привет. Можешь заехать ко мне на работу, поговорить хочу?

– Да, хорошо, я как раз в пути, буду у вас минут через двадцать. Что-то случилось? – не удерживаюсь.

– Вот, как раз это я и хочу понять.

Останавливаюсь перед входом в Центр детско-юношеского развития Алины Волковой. Прохожу к ее кабинету на второй этаж. Здесь все знакомо до мелочей. Когда-то и меня сюда привозили на занятия, а позже я ходила самостоятельно в художественный класс и на английский.

– Алина Александровна вас ждет, – с улыбкой сообщает секретарь.

– Здравствуйте, – прохожу и сажусь на диван, куда она жестом приглашает меня присесть, сама садится в кресло напротив.

– Кофе будешь?

– Да.

На самом деле я не хочу кофе, но рада любой возможности прикоснуться к жизни Назара, что-то узнать, даже просто поговорить о нем. Мне кажется, я не видела его целую вечность, порой хочется завыть от тоски.

Пока секретарь приносит нам капучино, отвечаю в общих чертах на вопросы как движутся дела у меня в студии. Когда дверь за девушкой закрывается, вижу беспокойство в глазах напротив.

– Ника, что у вас с Назаром происходит?

– А он не рассказывал?

– Нет, вообще ни слова. У него жесткий запой.

– Запой?! – для меня это полный шок.

– Закрылся дома, никого не хочет видеть, пьет с утра до ночи. Влад ездил к нему пару раз, пытался поговорить, но как о стену горохом. Если уж отец не может к нему достучаться, значит дело совсем плохо. Ты же знаешь, что он раньше не употреблял спиртного, совсем. Начал выпивать только после того злосчастного боя, когда домой вернулся. А сейчас прямо с катушек слетел.

Сглатываю, не думала, что ему настолько плохо. Что-то трещит внутри по швам и расходится, безнадежно убивая остатки моей на него злости. Я сделала ему больно, пусть не намеренно, но очень глубоко.

– Он считает, что я ему изменила с Ильей, – впервые сообщаю вслух причину скандала, надпиваю кофе, чтобы протолкнуть подкативший к горлу ком.

– О, Боже!.. А у него есть повод так думать?

– Есть… Но я не изменяла. Так сложились обстоятельства, что я не могу доказать этого.

– Понятно, – она задумывается, закусывает губу, анализирует. – Может, все-таки, вам стоит поговорить еще раз? Если так обстоят дела, Назар не станет делать первый шаг, ты же понимаешь…

– Понимаю, но что я ему скажу? Он не верит мне.

– Скажи правду. Там, где осталась недосказанность, пробелы заполняются домыслами.

***

Мой вечер проходит в одиночестве, родители на каком-то очередном приеме, Стася пошла с Антоном в кино. Тянули и меня, но я отказалась. Сижу и весь вечер гипнотизирую телефон. Не хватает смелости набрать номер, боюсь услышать отказ. А может, он и мои звонки заблокировал. В итоге, решаю, что не буду звонить, поеду завтра к нему днем и попытаюсь поговорить.

Резкий звук телефона врезается в мои мысли, я даже дергаюсь, от неожиданности. На экране высвечивается Марта, младшая сестра Дубровской.

– Алло.

– Ника, слава Богу! – слышу в трубке надрывное всхлипывание Ульяны. Она не просто плачет, у нее истерика.

– Что случилось? – внутри поднимается тревога.

– У меня украли сумку, мне нечем платить, – еле разбираю слова сквозь слезы. Или мне кажется, или она пьяная.

– Объясни нормально. Где ты находишься?

Слышу непонятное шуршание, Марта, вырывает у нее трубку.

– Ника, привет. Мы в баре на Пушкина, нас пригласили какие-то парни. Мы тут наели и напили на большую сумму, но они, под предлогом покурить, ушли, еще и сумку у Ульяны сперли. Там кошелек, телефон, короче жесть! А нас не выпускают отсюда теперь, пока не расплатимся. Карповой звонили, она вне досягаемости.

– Она в кино, видимо, телефон отключила. Вам денег перевести?

– Некуда нам переводить, я не брала с собой карту, а Ульяны карты в кошельке были. Ты можешь приехать?

Черт! Зарекалась же ходить по таким заведениям. Кариму тоже не вариант звонить, Родя живет далеко. Хотя от меня это тоже не близко.

– Ладно, подождите немного, скоро приеду.

– Спасибо.

Впрыгиваю в джинсы, хватаю сумку и еду в бар. Поневоле вспоминаю свои неприятности в клубе, как я рада была любой помощи.

В баре темно, накурено, звучит легкая музыка. Теряюсь среди множества столиков, здесь не один зал и все больших размеров. Пьяная молодежь и мужчины повзрослее – основная публика этого заведения. Как тут очутилась Дубровская? Прохожу во второй зал, замечаю за крайним столиком Марту. Она нервно оглядывается и облегченно вздыхает, увидев меня. Подхожу к ней.

– Привет, а Ульяна где?

– Да ну ее нафиг! Я больше с ней никуда не пойду, не дай Бог меня загребут здесь, а мне восемнадцать только через два месяца. Какой-то пьяный мужик подошел к нам, предложил уединиться и она пошла.

– Куда пошла? – меня начинает трясти, она что совсем головой поехала?

– Вон в ту кабинку, – показывает Марта – я боюсь, чтобы он там ее не изнасиловал, она пьяная. Они там минут пятнадцать уже.

Моему возмущению нет предела. Уладила одну проблему «звонком другу» и пустилась дальше в приключения. Негодующе, направляюсь к кабинке, закрытой шторой от посторонних глаз, захожу внутрь и наступаю на мину.

От шока не могу ни пошевелиться, ни заговорить. Назар сидит на диванчике и застегивает ширинку. Дубровская, пошатываясь, стоит на коленях между его ног. Косметика размазана по ее лицу, волосы в беспорядке. Похоже, здесь был минет. Мелкая дрожь проносится по телу, кровь приливает к лицу.

– Добро пожаловать в ад, любимая, – с иронией говорит Волков, глядя на меня пьяными глазами. Он не просто пьян, он накачан в хлам.

Ульяна пытается встать, облокачивается о его колено, поднимается и делает ко мне шаг. Отшатываюсь, как от прокаженной, резко разворачиваюсь и выбегаю из кабинки. Невероятной силой воли притормаживаю шаг, чтобы не привлекать к себе внимания, прохожу мимо Марты, та окликает меня, но я игнорирую. Выхожу на улицу, хватаю ртом воздух, в горле жжет, конечности немеют.

Мне смертельно больно! Меня просто разорвали на куски.

Отойдя на пару метров от входа, подпираю стенку, чтобы не упасть, мне тяжело дышать, мне хочется умереть.

Дубровская выходит из бара, находит меня глазами и, когда оказывается напротив, я срываюсь. Даю ей хлесткую пощечину, вкладываю в этот жест столько ненависти, что самой становится страшно от того, что я испытываю сейчас.

– Это не то, что ты подумала! – визжит она. Тем более ты с ним разбежалась!

– Ты же видела, как мне было плохо, делала вид, что жалеешь, но решила добить при первой же возможности, – выплевываю я с горечью.

– Он сам подошел. Я сказала, что ты скоро приедешь. Он сказал: Кто? Ника? – Не знаю такую.

– И ты решила, что он и правда не знает, значит, можно его снять?

– Он мне давно нравится! Но куда мне до тебя, золотой девочки! Ты всегда бежишь впереди паровоза, считаешь себя достойнее всех! А вот и тебя обломали, Калинина. Что, плохо в один ряд со всеми?

– Мразь, – говорю уже без эмоций, перед глазами проносится два года дружбы. Понимаю, что дружба была в одни ворота, она все это время завидовала мне.

На деревянных ногах дохожу до машины, завожу и уезжаю. Слезы душат нещадно, пульс ускоряется до предела. Сворачиваю в какой-то переулок, глушу двигатель, падаю на руль и меня сносит шквал горьких, обжигающих слез.

Прорыдавшись до исступления, выезжаю на проспект, еду на медленной скорости, боюсь в таком состоянии попасть в аварию. Не могу сконцентрироваться, мыслям нет конца. С Дубровской все понятно, а Назар, почему он это сделал, если знал, что я приеду, назло? Чтобы ощутила все, что он тогда? Действительно ад… Неужели он чувствовал то же?

Она ему всегда не нравилась, всегда плохо о ней отзывался. Когда приходила в гости Стася, мог с нами поужинать или кофе выпить, даже с Антоном однажды приходили к нам. А Ульяну, обычно, обходил стороной, если видел, что она в гостях, поздоровается и уходит, либо в спальню, либо в кабинет.

Как это все вынести, как принять? Думала ли я, что моя жизнь даст такую трещину? Что я так обожгусь об него, что именно он причинит мне такие страдания.

Утро выдается тяжелым. Уснув с рассветом, еле разлепляю глаза. У меня болит все – голова, спина, каждая косточка в теле, а сильнее всего – душа.

Спускаюсь вниз, родители завтракают на кухне. Наверное, мой вид оставляет желать лучшего, только взглянув, они наперебой начинают спрашивать, что случилось. Наливаю себе кофе, сажусь к ним за стол, и меня прорывает. Сквозь слезы, рассказываю все, что произошло, исключая только вчерашний вечер. Не хватает сил сказать, как меня предали и растоптали. Мне придется учится с этим жить, и я не хочу видеть жалость в глазах самых близких мне людей.