Текст книги "И возродится легенда (СИ)"

Автор книги: Ника Ракитина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)

Глава 16

Эриль шагнула из окна. Это был не совсем полет. Но ей не надо было карабкаться, ломая ногти, упираясь пальцами рук и ног в трещины в камне, не надо было спускаться по веревке или лестнице: веревочной либо приставной. Вуивр просто шагала по ступенькам из сгустившегося воздуха до самого подножия башни, пока не оказалась на земле. Но и там не остановилась, а бежала сквозь застывший мир, чтобы выбегать свою боль, оскорбление, ревность. Собственно, она сама была во всем виновата. Все сломалось, когда пьяный Янтарь стал топтать кораблики – ее веру. И все равно все еще испытывала к нему благодарность за прошлое и нежность. Сколько раз он спасал ее, прикрывал ей спину, жалел, утешал, защищал. Надо было поговорить с ним, просто поговорить, а не увязать в сложностях. Не позволять Лелю переступать однажды обозначенную границу. Вот только не она одна тут решает. И от судьбы не убежать. Та идет бродячей кошкой по следу, когда все остальные стоят. Запястья режет, но эта боль ничто в сравнении с той, в которой плавится душа. Молния разящая…

На юг. На юг.

И в этот раз сон настиг вуивр в ненужное время и в ненужном месте. Луна раздробилась, падая осколками в пруд. И Эриль забылась. Чтобы проснуться наутро… или через несколько дней – на каких-то развалинах. Вуивр не простужались, поспав на голой земле, но все равно Эриль словно собирала себя по косточкам, и каждая мышца напрягалась и буквально выла от малейшего движения. А штаны и рубаха на Эрили были тяжелыми, мокрыми от росы – хоть отжимай. И волосы тоже. Вуивр попыталась расчесать их пятернями, но только еще больше запутала. И они, и тонкий виссон одежды были в грязи, пятнах зелени, мелком лесном мусоре, колючках – словно Эриль долго продиралась сквозь заросли, а потом еще каталась по земле.

Солнце поднялось уже высоко, золотым щитом пылая в небе. Но там, где вуивр лежала, сохранились сырость и тени. Густо кустились полынь, крапива и лебеда. А на торчащем из них обломке стены подпрыгивала крупная ворона в штанах из серых перьев и возмущенно каркала. Как же, осталась без добычи.

Эриль потерла гудящую голову. И попыталась понять, куда же привели ее ноги. Не домой – дом среди старого парка в руины превратиться никак не мог. И все же это место представлялось женщине знакомым. Кышкнув ворону, вуивр вскарабкалась на обломок стены и уселась на корточки, озираясь. Над развалинами здорово успели поработать время и непогода, превратив их в заросшие травой холмы, из которых, точно обломанные пальцы, торчали огрызки замковых стен. Все еще пахли ужасом и огнем. От одной из дальних башен, выходящих к пруду. Сохранились два яруса, выеденные изнутри огнем, точно яйцо. Над стенами и из бойниц торчали рухнувшие балки. И сам замок стоял некогда на острове среди воды, сейчас почти полностью превратившейся в болото.

Вуивр мягко, по-кошачьи, спрыгнула вниз, туда, где ближайший холм оплетали усы земляники, ярко вызревшей на солнце. Землянике было все равно, что меж ее плетей торчат гнилые доски и дробленые человеческие кости. Да и Эриль обратила на них внимание далеко не сразу, поедая крупные ягоды, вымарывая щеки алым земляничным соком и мякотью с крупинками семян. Она была зверски голодна.

Через какое-то время голод отступил. Эриль утолила жажду коричневой чистой болотной водой. Прислушалась. Кроме ворон, поселившихся на развалинах, здесь не было никого. Совсем никого – почти так же пусто, как на болоте, где было логово оборотня. Что-то отпугивало мелких птах, зверье, даже змей. Но что именно – понять пока было невозможно. Не старый же пожар, все еще лежащий жирной копотью на замковых стенах.

Вуивр покивала пальцем, пытаясь определить, где когда-то были конюшни, где людские, где господские спальни, кладовые, библиотека… Должно быть, вон там, подальше от пруда… Там сильнее всего свирепствовал…

…огонь. Дед Льюэве боялся пожара, и в покоях очаги разжигали разве что в самую лютую стужу, а сейчас был июль. Конту Эдриену было что оберегать. В Калгане он собрал лучшую библиотеку во всей Амавельде. Книги о магии и великих магах, первые списки «Жития святых Лерка и Тумаллан», песни Корабельщика, «Легенды о Ржавом рыцаре», любовные баллады Кхайле… Книги были драгоценны сами по себе, не считая цены пергамента, драгоценных окладов из бука и белого ясеня, украшенных самоцветами, прелестных миниатюр, иногда невероятно древних… Все это было разложено по сундукам, приковано к стенам цепями, спрятано в футляры с особой пропиткой – чтобы не навредили мыши и сырость…

А Дождинке так нравилось смотреть на пламя!

Когда дед был занят, она спускалась в сводчатую замковую кухню и старалась сидеть в своем уголке тихо-тихо. Смотреть на огонь и слушать, как сплетничает прислуга. Льюэве скоро переставали замечать, и у кухонных девок скоро опять развязались языки. А молодая контесса слушала, замирая от страха и любопытства.

Вести не скоро доходили до болотного замка Калган. А пока доходили – искажались, как отражения осокорей в сморщенной озерной воде. И правда причудливо смешивалась с вымыслом, когда уже не отличишь одну от другого. Но все поменялось резко и вдруг. Вести торопились, колотились, как припоздавший путник в ворота, и повторяли одно: костры, виселицы, смерть…

Такому не хотелось верить здесь, в вершине лета, в тихом замке, далеко от торных дорог и городов. И воля деда, и замковые стены отгораживали, глушили известия, точно кожаные подушки, набитые конским волосом. Но те прорывались все равно: то в нервных шепотках слуг, то в бредущих по проселкам беженцах, то в конных егерях, волками рыскающих в окрестностях.

– …и тогда Кирен говорит: сдался мне ваш указ, – шептала горничная Дождинки Мелисса, взмахивая утюгом, чтобы раздуть угли. – И его повязали, и жену, и всех. И увели. А дом сожгли.

Кухарка всплеснула руками, поднимая мучное облачко.

– В Святохне… Это ж рядом совсем!

Совсем рядом, за лесом. Дед возил Льюэве туда на весенний торг.

– И к нам придут. Не сегодня, так завтра. Корабельщик, спаси и обереги!.. Лидар.

Это было как звук надтреснутого колокола, недоброго колокола, гулом своим предвещавшего смерть. «Пират, выскочка, безродная тварь», – честил нового правителя дед. «Повелитель Времени», – с придыханием звали подданные. «Время – это река… Мы глубоко вошли в эту реку»…

Дождинка поднималась по лестнице. Так извивалась то вправо, то влево, следуя изгибу башни, замирая на площадках, как перед прыжком. Дверь в дедов кабинет была приоткрыта, оттуда выбивался мерцающий свет и слышались чужие голоса. Девушка приникла к щели.

– Во имя и по повелению Великого Лидара…

Гвардейцев было трое. Во всяком случае, через свою щель она видела троих. Так вот каковы «всесильные хранители времени»! Черная форма с золотом, длинные мечи, одинаковые бритые лица и головы. Даже при старании не отличишь одного от другого.

– …подлежит конфискации. Согласно циркуляру в течение трех дней своим ходом обязаны отправить в Имельду. Наиболее ценные будут изъяты в пользу Архива магнатерии, а проходящие по официальному Индексу еретических и запрещенных – уничтожены. Высшие должностные чины и великий Лидар лично глубоко уважают ваши труды, конт Эдриен, что засвидетельствовано вензелем и красной государственной печатью…

Дед берет свиток и что-то тихо говорит. Потом исчезает из поля зрения. Там что-то происходит. Происходит как-то неправильно, потому что гвардейцы подбираются и кладут руки на эфесы.

– Вы ответите за это, конт.

– Вон!

– Что-о?!

– Пошли вон, – коротко и резко повторяет дед.

Дождинка взлетает по лестнице. Что было бы, если бы дед застал ее у двери! Стыдно, стыдно-то как…

Она стоит в ночной рубахе у распахнутого окна своей комнаты. В окно светит полная луна, с земли доносит запахи сена и воды. Льюэве не может спать. Опять одевается и крадется вниз, приникает к щели между косяком и дверью. В кабинете никого нет, только луна играет на золотых корешках книжных переплетов.

Утром в замок приехали еще три гвардейца и серый человечек из магнатерии и заперлись в библиотеке. Испуганные слуги зашились на кухне, было видно, что они вот-вот начнут разбегаться из замка. Льюэве сидела рядом с телом деда. Его нашли рано утром повешенным на балке в парадной зале. Тело уже успело остыть. Слуги вначале отказывались трогать его, но слезные мольбы юной контессы заставили их сжалиться.

Старика завернули в полотно, положили на стол и, сочтя, что этого довольно, ушли. Внучка зажгла у его ног и изголовья по две свечи и тупо сидела, глядя на осколки кораблика, который положила ему на грудь. Она думала, что ходящие под корабеллой полгода как объявлены вне закона, а обращаться к служителям Времени… Дед, дедуня… «Ой, Дождинка, не реви!»

– Сударыня! – горничная Мелисса испуганно тряслась у нее в ногах. – Мона Льюэве! Они большой камин растопить велели! Ой, что будет!

И тоненько, противно завыла.

Дождинка встала. Встала и шлепнула горничную по щеке. До этого она никого еще не била. Мелисса взвизгнула и замолчала. А Дождинка уже знала, что станет делать.

Она задвинула наружный засов на старинной тяжелой двери библиотеки. Потом поворотным механизмом спустила заслонку на лестнице. И долго, остервенело таскала под дверь библиотеки все, что может гореть.

Скрученный пергамент никак не хотел разгораться, и Льюэве размахивала им, как знаменем. Пламя загудело, как в трубе, взметнулось. Девушка едва успела прибить затлевшие волосы. Взбежала к себе. Наспех натянула костюм для верховой езды, заметалась, решаясь, что же взять в дорогу. Хваталась за одну книгу, за другую, наткнулась на засохшую розу в стихах Кхайле… села и заплакала. «Книги – это друзья. Их бросают прежде всего…» Она не могла унести их все!

И не могла предпочесть одну, бросая остальные на сожжение! Какую-то минуту Льюэве хотелось умереть вместе с ними. Глаза наткнулись на чернильницу-долбленку, которую она по приказу деда всегда носила на прогулку, чтобы записать любую важную мысль, и решение вспыхнуло, может, более яркое, чем разгоравшийся у библиотеки пожар. «Я же помню вас наизусть, до строчки, до завитка заглавной буквы. То, что сгорит здесь – всего лишь оболочка, я унесу вас с собой в своем сердце и напишу заново! (Ох, знала бы я, сколько надо для этого времени! Да и будет ли у меня это время?) Книги бросают прежде всего»… Льюэве бросала их на пол, и свежее солнце блестело на корешках. Она вырвала лист со стихами о любви и поднесла к нему свечу. Пламя сперва медленно обгладывало края, а после брызнуло вверх, радостно заскакало. Когда книги занялись, девушка бросилась прочь, на галерею, и слезы сохли у нее на глазах.

Она глянула на зал через перила. Четыре свечи возле деда горели совсем неярко в снопах солнца, падающих сквозь витражи. Внучка спустилась и поцеловала деда в лоб. Она совсем не боялась. «Ты хорошо учил меня, дед. Прощай. Вот-вот огонь заставит вспыхнуть просохшее за века отлакированное дерево потолков и перегородок. У тебя будет славное погребение. Прости».

Она тронула осколки серебряного кораблика у него на груди. Дождинка верила, что в вечернем небе над Амавельдой сегодня зажжется еще одна звезда.

Льюэве, Дождинка. Контесса Калган. Одна из знамен мятежа. Последняя, кто видел живым мастера Грааля. Человечек, спасший их всех после предательства и казни. Но это было потом. А тем летом Льюэве нашли на болоте едва не умирающей от голода.

Она была смешной. Всегда таскала с собой долбленку с чернилами, перья и книжицу. Говорила учеными словами. Герои книг ей были понятнее и ближе тех, кто рядом. Парни обзывали Дождинку принцессой. А она оказалась храбрее всех…

И сейчас помогла Эрили вспомнить, где та находится.

Глава 17

Затравелая, поросшая чернолесьем дорога привела вуивр, как по ниточке, к избушке, скрытой под разросшейся елью. Переплетенным и обмазанным глинам стенам давно бы уже проломиться под напором лиловой поросли, порогу из щелястого бревна – сгнить и рассыпаться в труху, став кормом для львиного зева, мелких колокольчиков, цветочков, щекочущих мелким пухом ноздри – их название Эриль не то позабыла, не то вовсе не знала. Но избушка стояла. И даже труба на крыше – диво дивное рядом с весями, где избы топились по-черному, – не покосилась и не ухнула внутрь. Двери удалось оттянуть в сторону, не сломав напрочь. Из норы пахнуло плесенью, прелью, холодной землей. На утоптанном земляном полу, приходившемся куда ниже порога, по щиколотку набралось сучков, сухих листьев, комковатой пыли с паутиной. Пространство между стенами пауки тоже заплели тенетами, и пришлось рвать эти сети, выгребать из волос, отлеплять от лица. Эриль сердито щурилась, терла щеки кулаками. После смастрячила веники из полыни и березовых прутьев, нашла дощечку и принялась выгребать из избушки все подряд. Годное развешивала и расставляла сушиться, негодное уносила подальше в старую яму. Скребла пол и стены яростно, получая мрачное удовлетворение. Усталости она не чувствовала, зато вместе со старой паутиной как-то избавилась от мрачности, в которой последние дни пребывала. И домывала утварь водой из ручья, уже напевая себе под нос.

…Hо считанные дни нанизаны, как бусы,

Hа тоненькую жизнь, непрочную, как нить…

Старые плащи и сенники прокисли и для сна не годились. Наточив найденный под печкой топор, Эриль нарубила еловых лапок и сделала удобную, хотя и несколько колючую постель. Вонь прели перебил смолистый резкий запах.

Покончив с уборкой, вуивр вымылась в ледяном, несмотря на начало лета, ручье, выбила пыль из сапог, выстирала штаны с рубахой. Разложила одежду сохнуть под почти отвесными солнечными лучами и сама вытянулась не траве, не опасаясь, что покусают насекомые: кожу вуивр не так просто было прокусить или проколоть. А солнце светило так приятно, лучи были такими теплыми… Лес шелестел кронами, убаюкивая… И половинка вуивр спала, а вторая чутко прислушивалась к окружающему, готовая предупредить о любом необычном шорохе.

И все же появление Леля Эриль проспала. Должно быть, недреманная частичка не сочла его угрозой. Наоборот, расслабилась при появлении.

Коня Лель оставил подальше, и сам подошел пешком, почти беззвучно ступая охотничьими сапогами на мягкой подошве, стараясь не тревожить ни песчинки, ни камешки, ни траву. Остановился так, чтобы тень падала за спину, и долго, до бесконечности, любовался спящей женщиной: как она дремлет, раскинувшись, и тени бродят по лицу, как те, что оставляет, пролетая над водой, стрекоза-коромысло. Его собственное лицо тоже исказилось: одновременно мукой и счастьем. А прутик в руке застыл, не коснувшись мягкой замши штанины.

Лель долго сдерживал дыхание, любуясь, и уже собирался отступить, но наступил на сучок, и едва слышный треск, вплетшийся в шелест веток и ветерок, разбудил вуивр. И она исчезла.

Лицо короля сделалось растерянным и виноватым: прекрасная живая картина, застывшая в растянутом времени. Эриль искренне улыбнулась. Разноцветные глаза, трещинка на верхней губе, светлые волосы, неровно падающие на загорелый лоб… Такой родной, до каждой мельчайшей черточки. Как она вообще могла жить без него? Вуивр вовремя остановила руку, чтобы не причинить боли прикосновением, и вынырнула в обычное время уже одетая. Большим пальцем ноги поковырялась в траве, виновато глядя в землю.

Горячие ладони короля легли Эрили на плечи: осторожно, словно сжимали хрупкую драгоценность.

– Я тебя никому не…

Лель опустился на колени, словно подломились ноги. А может, так и было. Уткнулся в живот Эрили лбом, тяжело дыша. Поднял лицо к ее опущенному. Сказал глухо:

– Стань моей женой.

Вуивр развела руки с перевязанными запястьями:

– А… это? Я не смогу войти ни в один храм.

– Мне все равно. Мы что-нибудь придумаем. Только… не исчезай больше. Пожалуйста.

– А то ты будешь гоняться за мной по всей Тарвене?

– Я не гонялся, – Лель улыбнулся. – Меня вывел к тебе лучший в мире маг. И очень практичный телохранитель, который и без мага знал, где тебя искать.

Лель встал, пошевелив плечами, и из-под ладони глядя, как «лучший в мире маг» спешит к ним широким шагом, а «очень практичный телохранитель» ведет за поводья коней: Дыма и своего собственного. И в хвосте едет Батрисс на вороном, кланяясь сучьям, тянущимся через дорогу, но не желая слезать с седла.

– А смотрю, у тебя тут миленько, – Дым наклонился перед притолокой, заглядывая в избушку, прячущуюся под еловыми лапами. – Правда, плесенью пованивает еще.

Он потер горбатую переносицу согнутым пальцем.

– Почему-то мы так и думали, что ты найдешься здесь.

Алена фыркнула: точно вовсе отказывая магу в способности думать. И стала сгружать с коней переметные сумки со всяким скарбом.

Скоро в печи гудело пламя, подходило тесто, охапки трав сушились на отполированной жердине, распространяя горький аромат, а четверо сидели на лапнике, пустив бутыль с вином по кругу.

– Я была в Калгане, – сказала Эриль.

– А, да, – Дым прищурился. – Замок верстах в шести отсюда по прямой. Но там же сгорело все.

– Да, сгорело.

Вуивр погрузилась в ощущение, заставлявшее вставать дыбом волоски на хребте.

– Там есть… что-то странное. И мне нужно понять, что.

– Думаешь… конт Эдриен успел припрятать что-то до своей гибели?

– Или – Принцесса? – уголок рта Алены оттянулся в полуулыбке.

– Дождинка? Вполне могла, – Батрисс звучно хлопнула себя по обтянутым холстиной коленям. – Когда мы вернулись из того чужого мира. Бр-р… И вспоминать об этом не хочу.

– А я и не помню толком, – Дым основательно приложился к бутыли и потряс ее, проверяя, осталось ли еще содержимое. Батрисс кинула ему полную бутылку.

– У конта Эдриена была лучшая библиотека в Амавельде. Бесценная. Даже лучше дворцовой, – Лель подставил плечо зевающей Эрили. – Если что-то осталось в погребах – мы должны это найти. Только завтра. Эриль вон спит уже.

– Ага, – Алена поднялась, загораживая чуть ли не пол избушки плечами. – Мы с Батрисс дежурим первыми. Вставай, пошли уже, – за локоть она подняла пиратку легко, как ребенка, и потянула за собой. Дым выбрался следом.

Лель присел рядом с вуивр на постель из плащей и меховых одеял, брошенных поверх еловых лапок. В печи громко трещал огонь, тени бродили по стенам избушки за пятнами света. В одной привиделся Эрили Янтарь с оранжево-желтыми глазами.

– Не гонись за ним, – пробормотала она сонно, протягивая руку королю. Тот поймал и нежно перебрал ее пальцы, мозолистой подушечкой провел по ладони.

– За ним – не буду. А мона Ветла – должна ответить. Хотя… они уже пересекли границу. И знаешь, – он подался к Эрили, – я чувствую себя свободным. И счастливым. Даже несмотря на то, что завтра придется лезть в развалины.

Лель тихо засмеялся.

– Доброй ночи, моя хорошая. В твою стражу я тебя разбужу.

Вуивр зарылась в меха, ощущая их кисловатый запах. От одежды Леля пахло кожей, от печи – углем. Где-то далеко-далеко прокричала сова. И все это было правильно. Как и круглый лунный зрачок, заглянувший в приотворенную дверь.

А утром поляну накрыл туман. Он росинками срывался с еловых веток и звучно шлепался на плотный слой слежавшейся иглицы, на траву, на песчаные кротовины, чпокал, колыхал то, что способно было колыхнуться, и мир сделался мокрым и чересчур холодным. Наружу выходить не хотелось. Ступи за порог, и ноги до колен сразу же станут мокрыми от росы. Туман пропитает каждую складку одежды, сделает ее сырой, тяжелой и вонючей. Не говоря уж о холоде. Потому путешественники просыпались медленно, неохотно. Ворочались в одеялах, совали дрова на присыпанные серым пеплом угли в печурке и молчали. Даже Алена, которой, казалось бы, вставать спозаранку было привычно в любую погоду. И холод, наоборот, только взбадривал.

Ночь прошла без происшествий. И хотелось хотя бы немного продлить отдых.

А вот Эриль сырость не пугала. Она успела искупаться в ручье и проверить поставленные накануне силки. Вернулась со связкой кроликов, ободрала и выпотрошила их. И сейчас в котле булькало аппетитное варево, сдобренное диким чесноком и укропом. А вуивр нарезала мясо для жаркого. Пальцы были в крови, а пышные волосы стянуты лентой, чтобы не лезли в глаза. Лель вышел из избушки и сел на бревно, любуясь ею. Алена подсунула домесу плащ:

– Подложи. А то штаны промокнут.

И, размявшись, отодвинула вуивр от костра, одарив широченной щербатой улыбкой.

– Я тебе крови припасла, – обратилась Эриль к Дыму, кивком головы указывая на сложенные в стороне долбленки.

– Умница ты моя, – нырнув под руки, облапил ее лекарь. – Что ж ты через ловушки мои полезла спозаранку?

Вуивр весело фыркнула. Не насторожили еще той ловушки, которую она не сумела бы обойти.

Пока завтракали, солнце съело туман и веселыми косыми лучами светило сквозь зелень, обещая погожий день. Затушили костер, унесли в избушку котел и верхами отправились к пожарищу Калгана. Еще на подъезде кони прядали ушами, били копытами, выражая неохоту идти дальше. Стая ворон снялась с обломка стены и низких веток и, каркая, унеслась. Дым огляделся, втягивая длинным носом воздух. Поморщился.

– Ты тоже это чувствуешь? – спросила вуивр.

– Гниль. Как от старой необработанной раны, – Дым кивнул. Пошевелил пальцами. – Но пока оно… неопределенно.

Он срезал с лозы рогулинку, ободрал от коры. Облизал зеленовато-белое нутро. Взялся за рожки, а длинный конец уставил в землю. Батрисс следила за ним с интересом. И, не удержавшись, спросила:

– Так ты можешь и клады найти? Я думала, ты на три сажени в землю видишь, а тут бегаешь, как дурень с веточкой!

Маг обиженно фыркнул.

– Стану я тебе клады искать, как же! Чтоб меня после дружки твои в спину прирезали! Вот где колодец копать найти – это другое дело. И платят, кстати, неплохо.

– Хороший муж кому-то растет, – подначила Алена, подходя. – Добытчик.

Лекарь встряхнул хвостиком волос и рассмеялся. С напускной суровостью бросил:

– Так, так, отойдите все, вы меня сбиваете…

Натоптав несколько кругов, нахрустев обломками костей и сучьев, Дым замер, понемногу отхлебывая из долбленки, глядя, как солнце в легкой дымке старательно карабкается к зениту. Было часов девять утра, но уже прижаривало. От одежды шел пар.

Вдалеке топотали, отзывались нервным ржанием кони.

– Есть что-нибудь? – успокоив их, спросил Лель.

– Есть ход необрушенный вот отсюда, – Дым ткнул рогулиной в угол бывшей кухни, где под неопрятным слежавшимся мусором кое-где проглядывали мозаичные плитки. Сунув инструмент за широкий пояс, Дым поднял руки ладонями кверху, точно загребая ими воздух. И ошметки, обломки, горелые доски пришли в движение, словно потянувшись за его руками. Лекарь плавно развел ладони, и этот поднявшийся мусор раздвинулся и мягко опустился на новые места, освободив кусок потрескавшегося пола с квадратным люком посередине.

Казалось, чудо далось Дыму без усилия, но по бледным вискам потек пот.

Алена взметнула пушистыми рыжими ресницами. Подвинула мага плечом в черненом наплечнике:

– Пододвинься-ка…

И запустила под ржавое кольцо люка ломик. Доски жалобно захрустели и проломились внутрь. Изнутри пахнуло сырой гнилью.

Батрисс хмыкнула:

– Ну, тоже результат.

И стала помогать Алене полностью расчистить проем.