Текст книги "И возродится легенда (СИ)"

Автор книги: Ника Ракитина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 12 страниц)

Глава 22

Выбирался лекарь-маг ранним утром из избушки, зевая и почесываясь, ворча, что совсем отощал от жизни на природе, что не годится для дикой местности и что так рано вовсе вставать не обязательно. Тут Алена с Батрисс, не сговариваясь, его пнули, так что вылетел Дым, как пробка из бутылки, и не останавливаясь бежал до ручья.

– Я обиделся, – умываясь ледяной водой, бурчал он. – Я вам счас такого наколдую…

И тут же, втянув носом аромат дымка над костром, первым поспешил занять место у импровизированного завтрака. А после чая с листьями земляники и малины и вовсе впал в благодушное настроение. Покрутил в руках серьги Дождинки, что подала в платке Алена. Улегся, зажмурившись, чтобы лучи раннего солнца не бередили глаза. И тут же вскочил: как оказалось, он прикорнул на муравейнике.

– Ладно. Дайте мне кровушки – и начну ворожить.

Эриль подала лекарю нож и пойманного в силки здоровенного зайца. Дым хмыкнул и ушел за кусты. А вернулся оживленный и бодрый. Бросил Алене на колени безжизненную тушку. Щелкнул пальцами, и серьги, поблескивая, поплыли в воздухе вдоль ручья.

– Сидите здесь. Мы вдвоем управимся, – и Дым ушел, хрустя травой и валежником, поманив Леля за собой.

Коней они не брали. Маг сказал, что идти близко. Да и с конями там не проехать.

– Все так удачно складывается, что даже страшно как-то, – уронил король, когда избушка скрылась из виду. Сперва они миновали поляну – всю в некошеной росной траве, промокнув почти что по пояс. Вышли на проселок, и сапоги покрыла до лодыжек мягкая серая пыль. – Сперва чашу с книгой нашли по призраку. Теперь оказалось, что Дождинка Алене серьги свои подарила – словно чувствовала, что они могут понадобиться.

Лекарь фыркнул:

– Да просто сделала подарок к свадьбе. А рыжая наша – она ж прижимистая. Она ж сэкономит каждый грошик, чтобы не зависеть от чужого. Батрисс – та бы сразу их в уши вдела. А после и спустила за корабельной колодой или в кабаке.

– А дома почему не оставила?

– Ни почему, – отвел пышную крапиву с дороги Дым и стал старательно дуть на ладонь. – Чтобы дети не нашли или муж не соблазнился.

– Носить?

Мужчины переглянулись и заржали. Дым, дернувшись, задел упругие ветки лещины, обрушив на себя задержавшуюся в мягких листьях воду.

– Я понимаю, вечно у поэтов в голове… – он нагнул шею, вытеребливая из-за шиворота брызги и лесной сор, – всякие совпадения, странности и дурные приметы. Ну совпало и совпало. На фиг мне эти серьги не нужны.

Он сгреб серебряные с лиловыми капельками серьги из воздуха и, завернув в платок, спрятал за пазуху.

Король обернулся к нему, моргая рыжими ресницами.

– Я еще с вечера вспомнил, где Янтарь его…

– И не сказал?

– И не сказал. У Эрили слух, как у рыси. Не хотел при ней его поминать.

– И целое представление устроил?

– А обойдись я без театральных эффектов, дамы бы нас из когтей не выпустили, – усмехнулся лекарь. – Сюда.

Лель перескочил вслед за магом неглубокий овраг вдоль дороги, заскрипел валежником, перелезая засохший поваленный граб. Поднырнул под ветки крушины и наконец оказался в голом поле.

Лес окружал его с четырех сторон голубовато-сизыми стенами. А посреди валами и полосами лежало разнотравье. Песочного колера тростники с мягкими метелками оголовий колыхались под ветром. Стеной стоял рогоз с коричневыми початками соцветий и зелеными стеблями и листьями. Лиловато-розовым полыхал в салатной зелени кипрей. Желтел коровяк, синел аконит. Цвета были приглушенными, смазанными, подернутыми патиной росы и зыбкой паутиной.

Все это едва заметно колыхалось, дышало, менялось. И чем глубже и дальше от опушки забирались мужчины, тем гуще и белее становился туман у их ног, который давно, казалось бы, должен был развеяться на карабкающемся к зениту солнце. Жирная, черная, опутанная корнями земля колебалась под ногами.

– Шаг в шаг за мной, – бросил Дым. Повел руками, чаруя перед собой ледяную дорожку, сковавшую травы и болото. Король поскользнулся и выругался сквозь зубы, ничуть не нарушив странную тишину.

Хоть бы кузнечики скрипели, жаворонок запел, метнувшись в вышину из-под ног. Было бы не так… жутко.

Дым раздвинул камыши.

Озеро лежало перед ними, перетянутое в середине, словно водяные часы. На перешейке в самой узкой его части торчали обгорелые руины: не то водяная мельница, не то старая баня, сгоревшая при пожаре. Торчал среди балок закопченный комин. Отражался в темно-янтарной воде.

У самых ног уходили в воду гнилые мостки. Вода в щелях под досками виделась почти черной. Слабенько плюхала в опоры. Мостки качались, доски под сапогами скользили и тягостно скрипели.

У берега стеной стояли камыши и аир. Торчали из воды стрелолисты, и на острие сидела синяя изящная стрекоза. Остро пахло болотным лотосом и водой.

– Ну, – подначил Дым. – Видишь?

Лель всмотрелся в янтарную воду. Отрицающе повертел головой. Усмехнулся:

– Вы его здесь утопили?

– Не утопили, а спрятали, – назидательно сказал маг. И стал закатывать рукава. Взмахнул трогательно торчащими кистями. И овальное ростовое зеркало с узкой рамой потемневшего серебра плавно взмыло из воды, неся на себе зацепившиеся волосы мягкой зеленой тины, капли и песчинки.

Столько лет под водой ничуть ему не повредили. Чистейшей была амальгама. И накрывающее ее стекло, и выпуклый узор из цветов радостно заблестели на солнце.

Дым стиснул правый кулак, медленно сминая пальцами невидимое. Огромное зеркало крутанулось и сжалось в хрустальный шарик, утонув в широкой мозолистой ладони мага-лекаря.

– Ого, – выдохнул Лель, присев на мостках. – А у меня уже плечи болели заранее, как его до избушки нести.

Дым гордо ухмыльнулся:

– Вообще-то мне этот фокус Грааль показывал.

– Что?..

– Бросил в сумку или карман и таскай себе. Не надо ломовика нанимать. Не то чтобы он этим часто пользовался…

– Тогда почему оно на дне в изначальном виде лежало?

Дым устроился на корточках рядом, передав отблескивающий граненый шарик королю. Вздохнул.

– Тому было две причины. А может, даже и три. Во-первых, – он прибил комара и вымыл озерной водой руки и лицо, – наш дорогой оборотень магию не выносит. Ни в каких видах. Он и меня-то согласился терпеть, только чтобы не волочь одному.

– Разбиться могло.

– Не, – возразил маг. – Оно заговоренное. А вода – лучшая хованка для стекла. Даже если знаешь – не приметишь.

Король пожал плечами.

– Тихо тут, – вещал дальше Дым. – Медведи с оленями на водопой не бегают. На дне ил лучше любой подушки. Щука или сом рылом не тыцнут, чтобы разглядеть свою несравненную красу. Разумнее припрятать здесь, чем таскать с собой даже свернутым. Сам знаешь, какая жизнь у мага. Я и кота-то не всегда могу завести. Ну и выжмаканный я тогда был в смысле магии… пустой.

Лель уставился на него разноцветными глазами: серым и зелено-рыжим:

– А Грааль… все-таки был магом?

– Грааль был магом? Если в смысле, что пил кровь, то нет, – поскреб Дым щеку. – Он был мастером. Тем, кто может сотворить что угодно с каким-то одним материалом. Вот ты… пишешь стихи, что переворачивают душу. Эриль – делает со временем и пространством такое, что не сможет никто другой… Возьми кошку. Вот только она дремала расслабленно и глаза закрыты. А тут – стремительный рывок, взмах лапы – и в когтях бьется мышь.

Дым представил это так ясно, что аж плечи передернулись.

– А Валентин – творил зеркала.

– То есть… чисто теоретически, – Лель покатал невесомый хрустальный шарик зеркала на ладони, – мог приказать, чтобы оно развернулось в нужное время и в нужном месте, заранее, отложенным приказом? Вот как гонец везет приказ моим воинам, командир хранит его и вскрывает в назначенный срок?

– Возможно, – маг отобрал у Леля свернутое зеркало и уложил в платок к серьгам Дождинки. Бережно спрятал на груди. – Возможно, это как-то завязано на Чаше и Сирени. Но я думаю, он сам или кто-то еще просто завез свернутое Зеркало в избушку на всякий случай. Грааль знал, как она важна для нас. И зеркало лежало, засунутое в щель стены или очага, чтобы чужой не обнаружил его раньше. До того, как… Если бы мы не попали… в плен, а он – не погиб, возможно, мятеж получил бы систему переходов, завязанную на этих зеркалах, и… – маг вздохнул, – война пошла бы иначе. Блин, и какого лешего мы его в озеро тащили? Могли снова на месте спрятать. Хотя какого, я уже объяснил.

Он глубоко вздохнул и поднялся. Подал руку королю:

– Идем уже. Там девушки терпение теряют, плачут.

Плакать девушки и не думали. Устроившись на попонах, раскинули корабельную колоду и играли на раздевание. Нактийская ворона, уже лишившаяся юбок, бранясь, лупила комаров на загорелых голых бедрах. Алена, убедив товарок, что шпильки – тоже одежда, распустила по плечам рыжие волосы. Эриль, зловеще ухмыляясь, била карты подружек очередной тройкой кораблей.

Пожалуй, это было единственная магическая игра, одобренная церковью. И то только потому, что корабли были угодны Корабельщику. Карт в колоде всегда было ровно девять. Но стоило всем попасть в отбой, как тут же появлялись новые.

На каждой карте был нарисован корабль: от утлой лодчонки до галеона – иногда аляповато раскрашенные, иногда созданные лучшими художниками королевств. На плотном глянцевом картоне, оставлявшем меловые следы на коже играющих. Выпуклые, с тончайшей позолотой, украшенные виньетками – настоящие произведения искусства.

Сильный корабль всегда бил слабый. Но бывало исключение. Любую карту корабельной колоды мог побить черный корабль.

Тот, кому он выпадал, всегда оказывался победителем. Но счастливцу не завидовали. В посмертии он не мог ни стать звездой, ни вернуться. Ходили легенды, что однажды такой корабль выпал Ржавому рыцарю. А во второй раз – Лидару.

Третьего раза Лель ждать не стал. Смешал колоду. Девушки обиженно взвыли. И тогда Дым жестом фокусника, точно серебряный платок, развернул у стены избушки ростовое зеркало.

Вой прекратился.

Алена, зажимая шпильки губами, плела перед зеркалом косы, приводя голову в порядок. Батрисс уволокла Дыма в лещину – якобы помочь ей затянуть корсет. И оттуда понеслись возня, хихиканье и горячий шепот.

Лель, держа Эриль за волосы у затылка, запрокинул ее лицо к зениту и смотрел в глаза, боясь и желая того, что вот-вот должно было произойти.

Губы пересохли, тело сковал внезапный холод. Ему до безумия хотелось вуивр поцеловать: жестко, до брызгающей из трещин на губах крови. И ладонью в мозолях от меча вести, вминая, царапая кожу, вдоль нежной щеки… гордой шеи… острого плеча… И стиснуть в горсти налитую грудь.

Король не посмел.

– Разлепитесь уже, – сказала Алена буднично. – Нарвите сирени. Я поставлю греться вино.

От костра поднимался дым.

Она помешивала в горшке деревянной ложкой и сеяла туда синие лепестки. Те плыли и тонули в дегтярном зеркале уваренного шартреза.

На граненой поверхности хрустального графина, отброшенного от костра, высыхали изнутри зеленоватые липкие потеки. Сверху жарило солнце.

Эриль сидела, механически ощипывая в миску цветочки с синих соцветий.

Рыжая телохранительница покосилась на нее, потом на Леля. Отставила горшок от огня.

– Хватит. Теперь подождем, пока остынет.

Прощание вышло коротким. Дым с Батрисс оставались стеречь зеркало, хижину и лошадей. Алена уходила в чужой мир вместе с королем и его невестой.

Обмотав края горшка полотенцем, она перелила в волшебную чашу сваренное на лепестках сирени вино. Приложилась первой и терпеливо ждала, пока напьются Лель и Эриль, чтобы сцедить остаток напитка в бутыль, ополоснуть чашу и уложить и то, и другое в заплечный мешок.

Когда все было сделано, она закинула лямку мешка на плечо, поправила меч и, назидательно погрозив кулаком Нактийской Вороне, шагнула в зеркало первой.

– Три дня, – сказал Лель. – Если мы не появимся – возвращайтесь в столицу. Скажите Галю Светлану. Он знает, что дальше делать.

Взял вуивр за руку и вместе с ней переступил порожек из крученого, в цветочках, серебра, исчезая в зеркальной глубине.