Текст книги "И возродится легенда (СИ)"

Автор книги: Ника Ракитина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц)

И возродится легенда

Глава 1

Башня угнетала и в то же время дарила ощущение собственной значимости и могущества. Женщина, спускаясь к ее корням, чувствовала вес камня над собой, и невольно склоняла голову.

Башня успела перебывать поочередно сторожевым укреплением, тюрьмой, резиденцией королей и церковных владык и снова тюрьмой, но все так же врезалась в небо зубцами и шпилями, скошенными парапетами галерей; цепями, соединяющими химер по углам квадратных ярусов. И врастала в черные скалы, закрывая тенью городок у подножия. Внутри же ровным счетом ничего не менялось. Решетки, бесконечные сводчатые коридоры. Скрип ключей в замочных скважинах. Лязг поднимающих герсы поворотных механизмов. Шорох мелких камушков под ногами и факельного огня. Стертые ступени. Смрад. Легкий топоток убегающей крысы. Кашель надзирателя. Пришли.

Женщина отобрала у спутника факел и присела на корточки, заглядывая в яму под ногами. Ей показалось, камень слегка подрагивает, толкает в ступни. А сквозь вонь, из-за которой приходилось коротко вдыхать ртом, пробивается соленый, резкий запах моря. И остро захотелось наружу, где крики чаек и пронзительный солнечный свет. Кажется, заключенных иногда находили утонувшими в каменных мешках после особенно сильных приливов.

Нет, эта была жива. Скорчилась у стены, подальше от отверстия, к которому воронкообразно опускался пол. Скорчилась не потому, что слишком низкий свод не позволял распрямиться – с ним-то все было в порядке. И не из-за пронзительного сырого холода (пробирающего и гостью от пяток до темени, несмотря на сапоги, плотные штаны, две рубахи, поддоспешник, броню и плащ). Мешали оковы. Грубый обруч, цепью притянутый к кольцу в стене, охватывал под грудь, не давая прилечь. А между цепями кандалов на руках и ногах была протянута еще одна, достаточно короткая, чтобы не позволить встать в рост. Засада, мелкая гадость для без того уже измученного человека.

Гостья распрямилась, поднимая руки, чтобы удобнее было обвязать веревкой в поясе.

– Мона, вы уверены?

– Не теряйте времени, Магнус.

Собственная слабость раздосадовала и придала голосу сварливости.

Телохранитель еще раз проверил хитрые узлы и придержал хозяйку на первых порах, чтобы не задела карниз. Надзиратель налег на ворот.

Внизу, отдышавшись, гостья сунула факел в гнездо. Узницы она не боялась, знала, что после долгого пребывания во мраке свет причиняет боль. И нужно какое-то время, чтобы с этим справиться.

– Я Невея, кромешница. Я предлагаю вам…

– Руку и сердце? Вы не в моем вкусе.

Голос был слабым, но слова прозвучали отчетливо.

Да как она!.. Гниль и тухлятина, и несломленная гордость? Тем лучше!

Охотница скрипнула зубами. Глаза сузились, отражая факельный огонь.

– Нет, мона. Совсем не это. Вашим попустительством, милосердием вы поставили мир на край пропасти. И теперь обязаны удержать его на этом краю.

Невея охрипла едва не сильнее узницы, потянулась к баклажке с вином на поясе, но подумала, что от смрада вывернет желудок. И рука замерла на полдороги.

– Дайте мне. Я не столь брезглива.

Вот же дрянь!

Охотница отцепила баклажку и перебросила пленнице на колени, порадовавшись, что поймать та не сумела. Но с затычкой справилась и стала жадно, неопрятно пить. Невея отвернулась, начала постукивать ногой по полу, втопталась в склизкое и разозлилась еще сильнее.

– Нет, – вдруг сказала пленница, заставив охотницу вздрогнуть. – Герои кончают в казематах.

– Что вы! – отозвалась гостья вкрадчиво и насмешливо. – Куда удобнее мертвые герои! Когда кто-то приписывает им подвиги, не могут возразить.

Помолчала, глядя на скованную сверху вниз.

– Я ничего особого не требую. Выйдете, осмотритесь вокруг. И если сочтете, что этот мир в спасении не нуждается, ступайте на все четыре стороны. Вас не станут преследовать ни церковь, ни мы.

– Каким боком тут церковь?

– Мы служим Корабельщику по мере слабых своих сил.

– Не станут преследовать?

– Верно.

– Нет.

Невея, насколько позволил доспех, пожала плечами.

– В Кэслине замечен один ваш друг. Недавно. Он выдает себя за лекаря, но мы знаем, кто он на самом деле. Кровосос, беглый волшебник. А больную ветвь отсекают, если она не желает исцеления. И будь уверена, перед казнью мы сообщим Дыму, что ты отказалась его спасти.

– Шантаж. Как это в духе…

Невея отрицающе покачала головой:

– Я просто пытаюсь спасти мир. Один раз у вас уже получилось это. Думаю, получится и во второй. А мы обеспечим вам связи, деньги, любую возможную поддержку.

– Какое щедрое предложение, – неясно было, серьезно она говорит или издевается.

– Да. От такого не отказываются. И такое предложение не делают дважды. Можете подумать, Эриль, я подожду.

Ликование рвалось изнутри. Охотница постаралась удержать на лице серьезное выражение и прикрыла глаза. Время шло. С факела падали огневые капли и с шипением гасли на сыром полу.

– Вы не оставили мне выбора, – произнесла пленница и закашлялась. И Невея крикнула, подняв голову к ожидающим наверху:

– Магнус! Освободи ее от оков!

Телохранитель, спустившись, стал возиться с ключами, словно тряпичную куклу, вращая узницу. И через недолгое время поясной обруч повис на цепи, стукнув о стену, а кандалы опали на пол. Магнус пропустил веревку у Эрили подмышками и крикнул подымать. После отправил наверх Невею и сам ловко вскарабкался по сброшенной вниз веревке.

Возвращались они куда медленней. Телохранитель косился изо всех сил и дергал бровями, намекая, что мог бы перекинуть едва плетущуюся Эриль через плечо. Но Невея по какой-то прихоти намеки игнорировала. Наконец они вышли на замковый двор. И воздух, пахнущий конюшней и дымом, рядом с затхлой вонью казематов показался таким свежим, что у бывшей пленницы подогнулись колени. И она упала набок прежде, чем Магнус успел подхватить.

– Хватит валяться! – Эриль похлопали по щекам. Она раскрыла глаза и увидела над собой Невею: насмешливые глаза, по-детски пухлые щеки, покрытые персиковым пушком; алые губы; короткие волосы, колечками налипшие на лоб. Невея изучала ее так же пристально и беспощадно, отмечая морщинки у глаз, потрескавшиеся губы и бледный, нездоровый цвет узкого лица. Протянула жесткую ладонь.

– Давай, вставай. Кровососы над тобой поработали. Суставы не будет ломить, и от хрипов и кашля ты избавлена на месяц, по крайней мере.

Эриль, упершись ладонями в ложе, села. С удивлением взглянула на саднящие запястья, повернув руки ладонями вверх: вместо ран от наручников ромбы, словно вплавленные в кожу, засветились тусклым серебром.

– Что… это?

Невея лукаво улыбнулась:

– Маленькая предосторожность.

Прошлась вдоль постели, едва не задев колени бывшей пленницы, крутя стриженой головой.

– Знак можно посеять. Или его могут украсть. Или отобрать силой. А так любой человек в прецептории окажет вам помощь. Деньгами, лошадьми, оружием, военной силой. Возможности практически неограниченные. Достаточно показать… и попросить.

Эриль, болезненно щурясь, разглядывала туманное серебро.

– Или они подскажут, кому не нужно, что я продалась Охоте.

Невея насмешливо сузила глаза:

– Ой ли? Всего-то приспустить рукава.

– Лидар был не столь изощренным. Он приказывал носить знаки преданности, но не…

Охотница хмыкнула:

– Нашла, с кем сравнивать. Он был пират, узурпатор, поставленный вне закона. А нас ведет Корабельщик! Ну… ты еще спасибо скажешь. Серебро, оно и против оборотней годится. Жизнь вон какая нынче пошла: тусклая да страшная. Того гляди из-за куста кинется нежить али нечисть.

И уставилась на Эриль, дожидаясь, дрогнет ли та при слове «оборотень». Не дождалась, резко вздернула лицо бывшей пленницы за подбородок. Заглянула в глаза: узкие, рыжие с серым ободком.

– Получишь деньги в канцелярии – и на все четыре стороны! Ищи бывших соратников, что ли. И гляди. Если мир в спасении не нуждается, то ступай себе, свет велик. А если же…

Бывшая пленница дернула углом рта:

– И вы меня так просто отпускаете? Не верю. И никогда не поверю.

Охотница пожала узкими плечами.

– Не перебивай! Тварь… Мы будем следить. Но вмешиваться не станем. Пока мы на одной стороне. Ведь ты бы меня тоже просто так не отпустила? А, вуивр?

Эриль, уже взявшись за ручку двери, метнула короткий взгляд через плечо. Невея резко протерла кулаками глаза и повторила под нос самой себе:

– Не отпустила бы, героиня. Уж настолько-то я тебя знаю.

Эриль вышла во двор и прислонилась к стене в тени, за массивной колонной, чувствуя, что ее пугает и яркий солнечный свет, и суета спешащих по своим делам, вовсе не многочисленных людей: слуг, воинов. Женщина запахнула кожаную куртку на груди, словно так желая отгородиться. Прислонилась к шершавой стене плечами.

– Вам худо, мона?

На Эриль смотрел тощий паренек с зализанными светлыми волосиками и веснушками на длинном носу. Он явно стеснялся и не знал, куда подевать большие ладони, вылезающие из коротковатых рукавов.

– Меня послали вас сопроводить.

Он подставил локоть и осторожно повел Эриль через двор, соизмеряясь с ее медленным шагом. Сводил в канцелярию за упитанной колбаской серебра в матерчатом мешочке. Затем в оружейную, где женщина, передохнув и радуясь полумраку и безлюдности, выбрала себе широкий короткий меч, вполне годный для средней руки наемника, и пару ножей. Ей подобрали бы там и лучшее, если бы оно было.

– Вам еще что-либо нужно, мона?

Она протянула руки:

– Перевяжи.

И пока паренек, сопя от усердия, заматывал запястья Эрили узкими полосками льна, небрежно спросила:

– Где тут найти лекаря?

– Лучшего?

– Попроще, – она окинула взглядом свою добротную, но поношенную одежду.

– Ну-у, – паренек покусал губы, – тут поселился новый недалеко. Говорят, добрый и очень хороший. С бедных денег так вовсе не берет. Я провожу?

Эриль согласно кивнула, чувствуя, что несмотря на упомянутых Невеей магов, все еще нетвердо держится на ногах.

Когда они вышли за крепостные ворота, женщине показалось, с плеч рухнула тяжесть; развеялось невидимое облако, туго спеленавшее голову. Схлынули все страхи, все опасения, и их заменила слабость. Эриль вцепилась в спутника. И шаркала, как старушка, перестав что-либо замечать вокруг. А в городе было солнце, и ледяной, пахнущий солью ветер норовил забраться под широкую куртку и ерошил на затылке рыжеватые, неровно остриженные волосы.

– Пришли.

Хибара лекаря, некогда оштукатуренная, подпертая брусьями, чтобы не завалиться набок, выглядела удручающе. Но на подоконнике в ящике цвели, не страшась апрельских холодов, пестрые тюльпаны, и аккуратная полосатая кошечка вылизывала белый носочек на передней лапке.

Проводник постучал в двери и, дождавшись, пока хозяин выйдет, мгновенно исчез.

А Дым нисколько не изменился. Стоял на пороге, покачиваясь с пяток на носки, все такой же тощий, в длинном кафтане с черным меховым воротником; с собранными в хвостик соломенными волосами и трехдневной темной щетиной на худых щеках. Устало щурил желтые глаза. Царапал кончик длинного носа.

– Что вам угодно?

– Дым…

– Эриль! Клянусь небесами голубыми и черными! – подхватил подругу подмышки, когда она уже падала; потянул в жилье, боком захлопнув хлипкие двери. – Так…

Усадил на скамью, развернул к окошку лицом, придерживая за щеки. Пальцы были шершавыми и теплыми.

– Что с тобой? Откуда ты?

– Меня держали… в казематах…

– Потом. Все расскажешь.

Лекарь словно растроился. И ни одного лишнего движения. Налил в таз воды, вымыл руки, достал с полки и откупорил пузырек. Резкий запах трав разнесло по комнате. Кошка чихнула и соскочила с подоконника, стала тереться о ноги Эрили.

– Таппи, уйди.

Несколько капель лекарства в чашке на палец залиты водой, а чашка у губ Эрили.

– Пей.

Дым взял руку Эрили за запястье, недоуменно подтянул к близоруким глазам, разглядывая бинт:

– Ты ранена?

Вдруг замер, уставившись в потолок, покусывая губы.

– Тебя зачаровали на… что?

– Думаю, чтобы удобно было за мной следить.

– Ну вот… – протянул лекарь уныло, оставив в покое руку Эрили и прижав пальцы к жилке, бьющейся на горле. – Только думал пожить, как обычный человек… У лампы всегда темнее…

Она дернулась, больно ударившись затылком о стену.

– Кромешники знали, что ты здесь! Я бы ни за что не согласилась, но они сказали, что знают, где ты, и…

Дым залпом допил за ней лекарство.

– Я вовсе и не думал…

– Я бы не пришла, если бы…

– …что ты предашь им меня, – Дым резко встряхнул подругу за плечи. – Хватит! Ты пугаешь кошку.

Они переглянулись и рассмеялись. Лекарь провел ладонью вдоль затылка Эрили, снимая боль.

– Над тобой поворожили не худо и не один волшебник. Так сразу я это не распутаю. А вот что тебе необходимо поесть и выспаться, видно и без ворожбы. Сейчас.

Не прошло и пары минут, как Дым поставил перед подругой чашку разбавленного вина и теплый куриный суп с пирожками. На второй ложке Эриль заснула.

Глава 2

– Лес, бр-р!

– Что?

– Он на меня смотрит, – Дым передернул узкими плечами. – И так и ждет, чтобы выкинуть гадость. Не доверяю я ему. То ли дело в городе… Сбежал. Забился, как крыса, в щелку. И дулю меня поймаешь.

– Так ловили же всегда.

– Это потому что я переставал прятаться. Опять же… Ты знаешь, как я люблю кошек. Сколько их у меня перебывало. Ну, разве что оцарапают, подпортив мою несравненную красоту, – лекарь повертел головой и так, и сяк, должно быть, чтобы Эрили было эту красоту удобнее созерцать. – И ни одна из них, – Дым взметнул кулак с зажатыми поводьями, – ни одна не прыгала на шею, чтобы одним ударом лапы снести мне голову.

Спутница пожала плечами:

– Ну, так возьми хауберк в сумке, там есть запасной.

Дым скосил на нее рыжий глаз.

– Твоя убийственная практичность сводит меня с ума. Нет бы выказать жалость к несчастному магу, – он воздел очи и руки к небу. – Ну, хоть самую капельку. Ты меня совсем не любишь.

– Тут нет рысей. Белка есть.

– Тьфу!

Дым отвернулся, уставившись гнедку между ушами. Помянутая белка, только что старательно то ли зарывающая, то ли раскапывающая что-то посреди цветущей ветреницы, громко цокая – по-своему, по беличьи ругаясь, – устремилась за ними, перескакивая с дерева на дерево. В проплешине облезающего зимнего меха на спинке горело рыжее, полосой вдоль хребта уходящее к хвосту. Лапки и голова с натопыренными ушками тоже были рудыми, только посветлее.

Когда же белка отстала, на березе, склоненной к шляху, звонким колокольцем, почти громом ударила синица. Лекарь подпрыгнул на стременах. Мерин не обратил на то внимания, все так же мерно трюхая рядом с собратом по замощенной дороге Ушедших, вихляющей по весеннему лесу, точно уж, которому щекотали пузо. Эриль нарочно выбрала фризов – непужливых, широкогрудых, мохноногих. Со спинами широкими и надежными, ровно дубовые скамьи. Дым бурчал, что кони жрут без памяти: четырех обычных прокормить можно; но чувствовал себя не в пример надежнее, чем на нервном скакуне, готовом в любое время сорваться в рысь или галоп, скинуть с себя неумелого всадника, а то и завезти туда, куда всаднику этому не нужно вовсе. Впрочем, нудить это лекарю не мешало. Как и Эрили – пропускать половину мимо ушей. Воздух был пьянящий и сладкий, сквозь ветки, чуть тронутые зеленым дымом, просвечивало солнце; среди бурелома сияли по взгоркам цветочные ковры – синие пролески, желтая мать-и-мачеха, белая ветреница, лиловые свечки кукушкиных слезок. Заливались, голосили птицы; сверкали по обочинам зеркалами мелкие лужицы. И ветер срывал, как старую паутину, и уносил боль.

– …Так еще медведи есть плешивые, оголодалые… а того страшней медведица с медвежонком. А если дики? Или эти, груганы? Как тюкнет клювом… раненым, живым еще, глаза выклевывает… А лихие люди, а злые егеря? А как ловчая яма посередь тропинки? Ухнешь в нее, да на острые колья!

– В дорогу Ушедших не прокопаешься, – отозвалась Эриль лениво, жмурясь и подставляя солнцу лицо. – Она в глубину ярдов на восемь уходит, и все камень и камень.

Дым фыркнул, и гнедой под ним сердито стриганул ухом. Точно слепня отгонял, хотя слепни еще не проснулись, да и лекарь с Эрилью намазались сами и тщательно натерли коней мазью, отгоняющей комаров, лосиных мух и прочую кусачую лесную мерзость.

Эриль понимала опасения лекаря перед чуждым ему пространством. Привыкшему к замкнутости городского квартала, в котором держали магов, снаружи Дыму приходилось нелегко. Она сама после двух месяцев в казематах стала бояться поля. Но в лесу… в лесу ей было тепло и защищенно. Деревья заслоняли от ветра и беды, звери занимались своими делами, и если были не голодны и им не мешать – не обидели бы тоже. Да и рвалась из Эрили наружу суть вуивр, родственная лесу, позволявшая понимать его и не бояться даже сильнее, чем то дано лесному жителю.

– Эй, молния разящая, – словно подслушал мысли лекарь. – А может, свернем? Сразу в поместье поедем? Ну чего кругаля давать? И волк твой любимый тебя там ждет. Или весточка от него.

Женщина сжала губы. Дым ухмыльнулся:

– Не обижайся. Ты мне всегда нравилась. А выбрала зверя этого.

– Он не зверь! И вообще, я много кому нравилась. И вообще, не будем об этом.

– Ладно, не будем, – Дым потряс поводья, но фриз шибче не побежал. – А если так уж меча хорошего хотелось, можно было и в городе купить.

– Если бы можно – я бы купила, – отозвалась Эриль с досадой. – Но такую цену заломили бы, что нам и в год не собрать. У церкви я ни шелега больше не возьму. А тутошний кузнец мне обязан. И мастера такого поди поищи.

– Да понял я, понял, – Дым тяжело вздохнул. – Мне проще: мое оружие во мне. Кстати, ведь и ты голыми руками троих завалишь и не поморщишься. Так зачем тебе меч?

– Привыкла.

Она коленями подогнала верхового, лекарь подался к обочине.

– Не злись. Должен же я разговор поддерживать.

Он сунул Эрили в руку баклажку с березовиком.

– Ты же не говоришь мне, как попала в Кэслинские казематы.

Она отпила и вернула.

– А чего говорить? Думаю, эта Невея за мной сознательно охотилась. И не вмешайся я тогда в казнь, поймала бы на другом.

– Угу, что ты спасительница, у тебя на лбу написано, – Дым сам приложился к баклажке и высосал едва ли не половину. – А кромешникам не сжечь мага на переломе зимы – так считай, жизнь не удалась. Понять бы еще, что этой бабе на самом деле нужно. Я о ней многое слыхал, и все нехорошее.

Лекарь помрачнел.

– Ладно, не будем об этом. Пока.

Он уставился на дорогу и завел проникновенным голосом, ни к кому, по сути, не обращаясь:

– Опять же, лошадь. Существо, призванное человеку служить. Ты кормишь ее, поишь, гриву и хвост ей расчесываешь. Скребешь ее, растираешь, извлекаешь из копыт камушки. И вместо благодарности эта скотина так и норовит протащить тебя под низко протянутой веткой, да галопом еще, чтобы точно тебя сковырнуло. Или так и прется между стволами. Нарочно выбирая, чтобы росли потеснее. Чтоб уж наверняка застрял и все бедра себе ободрал, выбираясь.

И завершив сию прочувствованную речь, Дым торжественно покивал головой, очами пялясь в голубое, без единого облачка, небо.

Вот так мирно проехали они конец дороги, миновали родничок на перепутье с корабликом-ковшом, плавающим в струях, и, не сворачивая в крупную по здешним меркам деревню, завернули к стоящей на отшибе кузнице. Тропинка к ней от шляха была натоптана изрядная: и не зная дороги, не заблудишься. А от деревни приземистое строение отделяло густое чернолесье: все больше ольха да осинник. И едва взявшись листвой, густым переплетением они отгораживали людское житло так надежно, что присутствия того не замечалось вовсе. Разве припахивало дымом, когда тянуло понизу холодным апрельским ветерком. Впрочем, и над самой кузницей дым ходил и завивался колечками, и кони всхрапнули, почуяв запах каленого железа и огня.

Уходящий вниз склон за кузницей тоже порос черемухой, волчьим лыком, ольхой, бересклетом, только, пожалуй, не так густо – среди испятнанных серым и желтым лишайником ветвей сверкали блики. И отчетливо слышался натужный скрип водяного колеса и хлюпанье воды. Но все перебивал звенящий за кустами лукавый девичий смех.

Вершники спешились у кузницы и привязали поводья к коновязи. Дым, что был здесь впервые, жадно оглядывал приземистое строение с замшелой крышей, стекающей на стены из могучих ошкуренных бревен; белокаменную печь, торчащую из стены, распахнутые в темное чрево кузницы ворота. Воткнутую рядом рогулину, увешанную горлачами и корчагами – кому она тут нужна? Прислоненное к завалинке коло с выломанной спицей. Воткнутый в лавку топор. И самого кузнеца, кряжистого, коротко стриженного, хмурого. Со лбом, перетянутым кожаным ремешком, и в кожаном же, прожженном во многих местах переднике. Кузнец утвердился на обструганной сверху половинке бревна и сосредоточенно жевал хлеб с луком. Кустистые брови кузнеца, частью выгоревшие от искр, были насуплены; в короткой рыжеватой бородке застряли хлебные крошки.

– У, бука, – шепнул Эрили Дым.

Кузнец поднял лобастую голову и сурово оглядел гостей. Они сдержанно поклонились.

Пока Эриль вела по-деревенски обстоятельный ритуал приветствия, интересуясь здравием чад, домочадцев, качеством руды и угля и видами на урожай, лекарь незаметно зевал, прислушиваясь к возне в кустах, где хихиканье сменилось выразительными вздохами. Кузнец с каменным лицом делал вид, что не слышит этого.

– Мне нужен меч, мастер Матей, – наконец перешла к делу гостья.

– Ты ж не шкворень просишь. А на Сорочьей дрягве, где мой батя заготовки зарыл, оборотень лютует. В селе же, как на грех, и колдуна приличного нет.

– А неприличного?

Кузнец нехорошо зыркнул на Дыма. Тот откашлялся, жалея, что не сдержал язык. Спросил ядовито:

– А почему ж вам церковь рыцаря для охраны не пришлет?

– Дорого.

Матей помолчал, приласкав рукоять топора.

– Мы его от деревни отогнали, а остальное – дело ваше. Принесете заготовки – будет меч. Убьете оборотня, – плачу сверху серебром.

Кузнец глянул искоса: будто пытался понять, сдюжат ли. Это было весомое предложение – там, где и меди не многие видели. Дым присвистнул.

– Где искать заготовки, мастер Матей? – спросила Эриль.

– Ужиный трон знаешь?

Женщина кивнула.

– Копай с полуденного боку. Три клинка рядышком. Годи.

Он вынес из кузни посеребренный трехгранный клык в две пяди длиной:

– Ткни ему… в глаз! Сойка!

Хихиканье и вздохи в кустах оборвались, и на полянку выбралась кузнецова дочка, такая же, как отец, рыжеватая и крепкая в кости. Годов семнадцати с виду. Частые конопушки были раскиданы по молочной коже. Левую щеку украшали длинные царапины – точно кошка прошлась лапой. Лесной мусор застрял в патлах и прилип к одежде. Листва сорочки надорвалась и торчала неопрятными нитками. Но девице все было трын-трава. Нос-утица гордо вздернут, глазищи так и стреляли колдовской зеленью.

– От лахудра! – Матей горестно сплюнул под ноги. – Чего люди подумают?

– А че подумают? – Сойка пожала тяжелыми плечами. – Так надо чего? Или я пошла…

– Гостями займись, дура!

Девушка фыркнула и поманила Эриль с Дымом за собой. В прохладной избе угостила борщом из сныти и крапивы. И, дав обиходить коней, устроила ночевать на сеновале.

Эриль так заснула сразу. А Дым все ворочался, хрустел сеном, пугал мышей, и наконец, судя по стукам и скрипам, спустился и куда-то пропал.

С утра лекарь появился в воротах сеновала, вытирая свободной рукой молочные усы над верхней губой. Во второй он держал жбан с остатками молока. А в закинутой за плечи дорожной суме кряхтела курица.

– Пей. Вот тут у меня хлеб еще, – он поднял лицо, разглядывая сползающую по лесенке Эриль. Желтые глаза тускло светили в полутьме.

Женщина передернула плечами от предутреннего холодка. Мир за воротами был настоян на сером и розовом, и до пояса тонул в густом тумане.

Она приняла жбан и стала пить парное, горьковатое молоко, заедая хлебом.

– Не иначе, коза полынь ела.

– Ай, – лекарь фыркнул. – Зато желудком не будешь маяться.

– А я разве маюсь? – Эриль отставила пустую посудину и взглянула сурово.

– Ты меня не сбивай! – Дым встряхнул сумку с курицей. – Я об оборотне. Он, вроде, ранен, потому такой бешеный.

– Откуда узнал?

Дым смущенно потупился:

– Ну, у кузнеца дочка. А у меня лицо такое, вызывает доверие. Должен же я был добыть еды на дорогу.

Эриль фыркнула:

– Да нет, против кузнецовых дочек я ничего не имею. Лишь бы отец все правильно понял.

И они дружно рассмеялись и вышли наружу, притворив за собой тяжелые, скрипящие ворота. Оказавшись будто в кипящем молоке, только холодном, оставляющем морось на разом потяжелевшей одежде. Туман то приседал к земле, как готовящийся прыгнуть зверь, то поднимался, обволакивал растущие вдоль дороги кусты и деревья, делая их присутствие зыбким, таинственным, неверным. И где-то в нем розовел заблудившийся рассвет.

– Денек красивый…

– Только слишком уж холодный.

И, видимо, чтобы взбодриться, Дым откашлялся и пропел, вдохновенно, хотя и фальшиво:

«Вы видали, как течёт туман?

Сквозь прогалы в кружеве ольшанника…

В лунной яви – зыбкость и обман

Кружат припозднившегося странника».

Эриль вытерла с носа каплю, смачно шлепнувшуюся с капюшона. Подавила в себе желание проверить под ногами дорогу. Ясно, звук был звонкий, а не хрусткий и не плюхающе-глуховатый, если шуровать напрямки по траве или грязи.

– А он жив?

– Лель-то? – лекарь снова подкинул суму на плече, вызвав всполошенное кудахтанье и трепыхание; задумавшись о сочинителе песни. – Вроде стал королем, как собирался. Домес Имельдский!

Смех заплескался в голосе.

– А ты в своей глухомани и этого не слышала?

– Я делами власти не интересуюсь.

– Ну, – заметил Дым рассудительно, – зато она интересуется тобой.

Спутники молча шли еще какое-то время.

– Ты лучше скажи, – первой не выдержала Эриль, – Сойке ты понравился?

Дым остановился, разворачиваясь к спутнице:

– Обиделась.

Он зафыркал и захрюкал, точно вспомнил невесть что смешное.

– Понимаешь, барышне с магом не интересно просто перепихнуться, им хочется, чтобы их в нежную шейку кусянули. Поветрие такое пошло, что ли?

Тут уж Эриль прижала кулаком губы, трясясь от беззвучного смеха.

– И?

– Что «и»? Хоть бы шеи мыли, дуры!

Он ухватил подругу за руку:

– Скажи мне, вот я сильно похож на дурака?

– Да нет, вроде, – Эриль склонила голову к плечу, рассматривая лекаря.

– И другие маги тоже нет. Начни мы такое делать – вонь поднимется до неба. А Охоте то – мед по сердцу, повод нас под корень извести. Так чего красотки удумали? Чтобы доказывать подружкам, что под мага, а не конюха, легла, велят себя взасос поцеловать здесь, – Дым ткнул пальцем в место, где шея переходит в плечо, – да все равно кому велят. А потом шилом две дырки проткнут. Шарфиком прозрачным прикроют и ходют, хвастают. А потом нагноение. У!..

Он повертел головой, не зная, как выразить злость и потрясение девичьей глупости.

– Прости. Вон, кусты погуще. Пойду, куру употреблю.

– А не рано?

– Да замаяла она меня!

Но удаляясь в дебри ольхи и волчьего лыка, вдруг обернулся, держа сумку с курицей на отлете, как будто несчастная птица имела силы его клюнуть, и торжественно провозгласил:

– Мне претит убийство невинных созданий. Но как подумаю, скольким спасал и спасу их жизнь…

– Знаешь, Дым, – Эриль встряхнулась, разбрасывая вокруг себя брызги, – ты какой-то неправильный маг. Видала я тех, кто и человеческой кровью не брезговал. Правда, пили не из живых.

На грани разума мелькнуло воспоминание: сводчатый погреб, дубовая мебель, уложенные набок бочки с вином. Порубанные и исколотые мертвецы. Темная кровь, ползущая по кирпичному полу, и человек в темном кафтане, лакающий с колен. Дым, поймав мысль подруги, передернулся:

– Это… как хорошее вино по полу разлить. Пьянь подзаборная выпьет, а тверезый побрезгует. И разница между живой кровью и мертвой такая… Не зря нас с самого начала учат контролировать себя. Потому что если пить мертвое – и самому нехорошо, и тем, кому помочь хотел, хреново. Ты не кровосос, вуивр, тебе можно не знать. А нашим… Если сосуд поврежден или слаб… Это же не просто кровь! – голосящие в кустах пичужки замолчали от его крика. – Это… эманация силы. Знала бы ты, что она нам дает!.. Ат!

Дым махнул рукой.

– Пойду, свершу неизбежное. А тушку выпотрошим и запечем в глине.