Текст книги "И возродится легенда (СИ)"
Автор книги: Ника Ракитина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц)
Глава 5
Остановились они в кудрявой березовой рощице, укрывшей землю тенью. В прогалы между деревьями светила луна, и мир в ее сиянии делался текучим, зыбким – от пепельного света до черноты. С ярким пятном костра.
Костер стрелял мерцающими искрами. Игра огня завораживала.
Эриль вздохнула. Пошевелилась, хрустнув подстеленными под плащ упругими ветками. Но мужчины этого не услышали. Стоя друг против друга на коленях, бодались взглядами. Нос Дыма был уныло опущен и казался длиннее обычного, покрытые неопрятной щетиной щеки запали. Пепельные волосы упали Янтарю на лоб. Он стискивал кулаки. На предплечьях, торчащих из закатанных рукавов, играли мышцы, и дела оборотню не было до озверевших по ночному времени комаров.
– Собственный укус не можешь залечить? На кой ляд ты вообще тогда нужен?
– Головой с печки в детстве упал?! – Дым хрипло откашлялся. – Нельзя мне лечить сейчас. Худо, крутит всего. И голова трещит, как с похмелья.
– Да тебя вовсе к людям нельзя подпускать! Кровосос.
Янтарь сломал толстый сук, словно шею лекарю, и швырнул в костер.
– Да чтоб ты сдох, олух; тварь безмозглая, – тусклым голосом пробормотал Дым, сжимая виски.
Он почти кричал, но выходило глухо и тихо, и оттого еще страшнее.
– Я не виноват, что ходящие под корабеллой от нас скрывают знания! Все, что нам известно о нас самих – мы добывали по крупицам, на горьком собственном опыте, сами! И вот это тоже…
Лекарь сглотнул.
– Думаешь, я ее погубить хотел? Дурак! Я никогда из людей кровь не пил до сих пор! Ни при каких обстоятельствах! Даже ради собственного спасения! Какого лешего! – он стукнул кулаками в землю. – Ты же знаешь, ты же с нами был, когда на Лидара шли, до конца… А маги, кто его защищал – тех сразу или на вилы, или в землю живьем!
Дым резко вытер локтем лицо.
– Мы же их не спрашивали, что они чувствовали, глотая людскую кровь! Зайцы, куры… Как вода подо льдом точилась слабенько, а тут лед сорвало, как крышу снесло, напрочь. Я всесилен был! Понимаешь?
– Ненавижу! – заорал в ответ Янтарь. – За вашу магию, за это всесилие долбанное все отдать готовы. Если бы она… если бы…
– Руки убери, зверь. Я скорей сдохну, чем Эриль еще раз трону. И никому… не дам…
– Трепло.
Янтарь сплюнул в костер.
– Маг.
Эриль громко застонала, и мужчины резко обернулись к ней.
– Если вы… закончили, мне надо… по нужде.
Оборотень сам отнес ее за кусты, не дав Дыму заикнуться о помощи. Только скрипнул зубами, когда о себе напомнила поджившая рана на руке.
– Хорошо бы ее звериной кровью напоить, – заметил лекарь, когда они вернулись к костру.
Янтарь искоса глянул на него, предупредил:
– Вот только тронь ее, хоть пальцем тронь…
И убрался в темноту. Отсутствовал оборотень долго.
Он вышел к костру, держа за задние лапы здорового зайца – клокастого, рыжего, со свернутой набок головой и нелепо болтающимися ушами. Во второй руке Янтарь нес связку встопорщенных рябчиков.
Дым нацедил в горшок свежей крови.
Эриль вывернуло с первых же капель. И поить ее кровью мужчины больше не пытались. Зато кстати пришлась разбавленная вином родниковая вода. И юшка из рябчика, сваренного на березовом квасе. Приговаривая, что оная бодрит и не отягчает желудок, Дым вливал в подругу ложку за ложкой, и вуивр хотя бы согрелась.
Давно пора было бы заснуть, выставив караульщика, но все не выходило. Дым пялился в огонь, подобрав ноги под плащ.
– Надо проверить, есть ли в селе живые. Завалило кого – так вытащить. Раненым помочь. Да хоть глянуть, к чему там что.
– А что Эриль на ногах не стоит, да и мы не очень – об этом ты хоть думал? И кони устали, – огрызнулся Янтарь.
– Пока мы тут бранились, они как раз отдохнули. Да я сам справлюсь. Объеду по кругу и вернусь с тыла. Никто не будет ждать, что мы так рискнем.
Эриль приподнялась на локте.
– Мы должны им помочь.
– С тобой все хорошо? – оборотень потрогал ей лоб и, словно себе не доверяя, прикоснулся к нему губами. – Ладно, маг им с девицей подсуропил, но из-за этого двух ни в чем не повинных заодно жечь?
– Ну и добрый ты, Янтарь. Тьфу, – сплюнул Дым. А тот продолжал, обращаясь к одной подруге:
– Да и… я когда волком бегал, приволокся к ним за помощью. Простота… А они меня в вилы да топоры.
– Ну, пойми ты! Эриль права! – закричал на него лекарь. – Они – люди. Глупые, напуганные, жаждущие отомстить – люди все равно. Мы не должны их так оставлять.
– Мы должны убраться как можно дальше, – Янтарь ядовито хмыкнул, – пока эти «люди» не натравили на нас Охоту. Та вряд ли станет разбираться, кто на самом деле виноват.
– А может, и натравить уже некому? Да и до утра… пока придут в себя, вытащат выживших из-под завалов, выгребут майно, выберут того, кто поскачет за помощью… и на чем поскачет… Станут рассуждать… А вдруг злой маг еще рядом? Только и ждет, чтобы прикончить всех? Будут колебаться, выжидать, вынюхивать.
Дым запустил в патлы пальцы, выбирая лесной сор.
– Как раз успею. А если вовсе никто не спасся, не уцелел – так село на отшибе стоит. Разве купец какой о беде поведает, а так – только сборщики виры в конце вересня: что погибли все. А по какой причине – неизвестно. Груганы да волки подчистят. Ну, что спишут на магов – тут и к бабке не ходи…
– Невея жалобщиков завернет, – сказала Эриль хрипло и стиснула зубы, чтобы не застонать. – Не станет меня сдавать… так сразу, не добившись своего.
– Так я поеду? – сжал ее руку Дым.
– Езжай.
Видать, их хранила рука Корабельщика, впрок ворожили рассыпанные по сапфировому небу серебряные звезды. Маг вернулся к утру целый и невредимый. Доложил, что деревенька приходит в себя, а о преследовании пока никто не думает. И даже рыжая Сойка, причина всей беды, уцелела, только по голове слегка доской стукнута. О чем Дым коротко сказал:
– Может, поумнеет.
Оборотень на то лишь угрюмо фыркнул под нос и взялся складывать пожитки.
– Ну, и куда мы теперь?
Эриль потрогала повязку на шее и сморщилась.
– Домой. Все равно Невея знает, где я. Она не из тех, кто теряет след.
Дым покосился на перебинтованные запястья подруги:
– Заклинание поиска? М-м, – он покусал губы.
Янтарь бросил на мага резкий, недоверчивый взгляд.
– Я так и не уяснил, какое на нее наложили заклятие и для чего.
– Я тоже, – вздохнул Дым. – Оно очень сложное, и я не понимаю, чем такое заклятие может обернуться впоследствии…
– Кто бы сомневался! – фыркнул Янтарь. – Ты не понимаешь. Или очень умело делаешь вид.
– Хорошо! – не выдержал подначки лекарь. – Тогда скажи! Ты, всезнайка, всегда и все понимаешь?
– Не все, – отозвался оборотень покаянно. И горячо продолжил: – Я не понимаю людей, которые кланяются своему Корабельщику, своему звездному богу, клянутся быть искренними в вере, милосердными, добрыми, а сами то и дело унижают один одного, оставляют голодать; доводят до скотства, убивают без причины и цели; нарушают клятвы, предают, лжесвидетельствуют. А особенно преуспевают в этом маги, которым дано более всех. А как они любят унижать тех, кто ниже их и слабее!
– Кому много дано – с того много и спросится, – огрызнулся лекарь и замолчал. Эриль повернула к Янтарю тяжелую голову:
– Замолчи.
Он послушно пригасил взгляд. И пустил коня по затравевшей дороге.
Поместье это было таким старым, что само его имя давно изгладилось из людской памяти, и только полустертый герб на столбе ворот у лишенного крыши дома привратника напоминал о былом величии. От самих ворот осталась ровно половина. Чугунная литая воротина ходила на ржавых петлях, скрипом распугивая мелких животных и птах. От ворот уводила между рядами вековых лип длинная аллея, темная даже в солнечный полдень, усеянная прошлогодней листвой, камешками и веточками, хрупающими под конским шагом. Парк вокруг аллеи затянуло чернолесьем. Бешеный огурец, хмель и дикий виноград так оплели грабовые, ольховые, рябиновые стволы, что протиснуться между ними стало невозможно. И к лучшему. По окончании войны, прячась от известности, Эриль укрылась тут, проложив между собой и миром невидимую, но ощутимую границу. В поместье было уединенно и, иногда даже чересчур, спокойно. Серый старый дом, расплескавшийся крыльями посреди леса – как упавшая от усталости птица. Тяжелое каменное основание и прутья ограды вокруг заросшего парка, тень, запах прели и сырости. Окна, похожие на пропыленные, темные озера. Оголодалые хребтины крыш, почерневшие поверху дымовые трубы. Падение черепицы под резким порывом ветра, перистые листья кэслинского ореха, скребущие стекло. Шорохи, скрипы, стоны старого, давно не ремонтированного дома. Облезающая штукатурка, перекошенные двери. Увядание, тлен, тишина.
Мшистая влага и чпок воды в бочках под водостоками. Скрип половиц, неразличимые портреты неизвестно чьих предков – патина черных полотен в облезающей позолоте рам. Люстры, обвязанные кисеей с фестонами паутины. И живая пляска пламени в зеве очага. Огромная каменная кухня, ароматы патоки и корицы, пышная сдоба под полотенцем.
Унылый, скучный, страшноватый… до трещины в стене знакомый дом.
На сундуке у кровати горела свеча в позеленевшем медном подсвечнике. Клонилась набок, роняла увесистые восковые слезы. А за окном, распахнутым в ночь, выводили трели соловьи.
Эриль стояла на сундуке коленями, локти уперла в подоконник, а подбородок положила на скрещенные ладони и заслушалась, впервые позабыв о боли в шее и серебре на запястьях. Янтарь двигался бесшумно, и женщина ощутила его лишь тогда, когда оборотень положил подбородок ей на темя и замер, обнимая ее и тоже прислушиваясь к песне, прерывисто дыша. Когда соловей запнулся, Янтарь развернул Эриль к себе и стал целовать запрокинутое лицо. Свеча упала и погасла. Они не заметили этого. Глаза оборотня и вуивр светились в темноте драгоценными самоцветами. Неровные дыхания сливались. Янтарь сорвал с Эрили рубаху и жадно припал к обнажившейся груди. А потом подхватил и легко перебросил подругу на постель, невнятно шепча:
– Солнце мое…
Шелест веток, соловей, влажная капель росы, шорохи старого дома и скрип кровати остались вовне. А тут было слияние двух тел и двух сердец. Эриль тоже рванула с оборотня рубаху, пусть распахнутую на груди. Ей хотелось обладать, обнимать Янтаря целиком, безо всяких преград. Быть для него не только опекаемой жертвой коварного мага-упыря.
Отдавшись поцелуям и объятиям, вуивр перегнулась спиной назад; вскинув руки, рванула узлы на запястьях зубами, и, так и держа руки над головой, разматывала бинты, пока Янтарь спускался к лону и целовал ей бедра и колени. А после опустила сверкнувшие серебром запястья на загорелые, почти черные в темноте плечи оборотня.
Янтарь заорал и скатился с постели. Эриль, перекатываясь следом, осознала, что наделала, и, не боясь ушибиться, раскинула руки, чтобы не причинить возлюбленному новую боль.
Оборотень прикусил губу, помог женщине встать и выскочил с невнятными извинениями из спальни.
Женщина застонала, уткнулась лицом в подушки, хранящие его запах, и долго лежала без слез. Потом набросила рубаху и скользнула в коридор.
Чья-то тень мелькнула перед ней в зыбкой полутьме. Эриль узнала старуху-экономку и, постепенно избавляясь от отчаянья под воздействием любопытства, стала красться следом.
Половицы не предали ее. Старуха даже не подозревала, что кто-то идет за ней. Экономка двигалась наощупь, не зажигая огня, пару раз запнувшись о половики. И было непонятно и странно, зачем ей в потемках бродить по родному дому.
Преследование привело Эриль на чердак. Там старуха, похоже, перестала бояться. А может, без света ей было не обойтись. С тихим шорохом вспыхнул сальный огарок в блюдце на колченогом столе. Экономка отодвинула стул, достала из сундука письменные принадлежности и с усердным пыхтением принялась за работу. Эриль следила за ней в щель между косяком и дверью.
Оглянувшись, ничего не заметив и не услыхав, экономка уже доставала из плетеной клетки голубя, чтобы привязать к лапке послание, когда вуивр прыгнула вперед и развернула ее за плечо. Голубок забил крыльями, старуха заорала и попыталась спрятать письмо в складках юбки.
– Не знала, что ты грамотна.
– М-матушка… Ох, сердце захолонуло, – экономка прижала к груди ладонь. – Что ж вы по дому босая-то бегаете? Ваш маг из меня кровушку выхлещет до капли…
Экономка попыталась выжать слезы на глаза. Эриль требовательно протянула руку за письмом. Старуха нехотя уступила.
– …вернулась… почитай, в добром здравии… только укус на шее заживает плохо, пухнет и сукровицей сочится… Дым глаза бесстыжие прячет, а Янтарь от нее не отходит, боится наедине оставлять… – удивленно разобрала Эриль. – Это ты обо мне пишешь? И кому?
– Нехорошо вам не доверять мне, мона, – произнесла экономка с укоризной. – Сиру Лелю пишу, поскольку он просил.
– И давно пишешь?
– С начала самого.
– Шпионишь?
– Сударыня! – экономка выпрямилась, гневно тряхнув юбками. – Отчего бы не помочь хорошему человеку, который так вас… в вас интересуется.
– Если он такой хороший! – закричала Эриль, – что ж он сам не написал?! Сочит за спиной! Все они в одной чаше купаны!
Она, сбросив клетку, высунулась в окошко, дожидаясь, пока прохладный ветер остудит жгучие слезы.
– Деньги берешь с него за это?
– Кораблем клянусь, нет! – огрызнулась старуха. – Я помочь ему хочу. Да чтобы в жизнь вашу с этим зверем серым не встревать.
Эриль развернулась пружиной:
– Я тоже зверь! Вуивр! Молния разящая.
– Дура вы, госпожа.
Глава 6
Эриль вломилась к Дыму без стука, замерла на потертом ковре посреди спальни, стараясь не дрожать и не стучать зубами, поскольку ночной холод уже пробрал ее до костей. Дым, лупая глазами, уселся в кровати. Стянул с головы ночной колпак и обмахнулся им, смешно взболтнув кисточкой.
– Если ты за оборотнем – его тут нет. Получил целебную мазь и ушел, – лекарь широко зевнул. И, наконец, проснулся. Силой усадил подругу в кресло, завернув в одеяло. Разворошил кочергой угли, подкинул дров, поставил кувшин с вином на решетку очага.
– Он давно спит, а ты все мучаешься, в чем перед ним виновата?
– Мы уезжаем утром искать остальных.
Дым опять зевнул, прикрывая рот узкой ладонью.
– Если мы уезжаем утром – ты сейчас должна быть в постели. И, заметь, я не намекаю на свою постель. Погоди-ка, – он поднес лампу и осмотрел шрам от укуса на шее Эрили. Надавил пальцами:
– Больно?
– Нет.
– Завтра спокойно соберемся, а уедем послезавтра на рассвете. И не спорь со мной.
Дым втер в укус мазь, резко пахнущую травами, напоил подругу горячим вином и проводил до самой ее спальни.
Как Эриль ни торопилась уехать, а сочла рассуждения лекаря верными, и потому еще день потратила на сборы, зато на следующее утро, едва взошло солнце, странники уже были в пути.
Искомая вещь всегда лежит в низу стопки, даже если стопку перевернуть, поэтому луна успела растолстеть до полнолуния, а потом похудеть наполовину, пока Эриль с Дымом и Янтарем объезжали известные им убежища Батриссв поисках ее самое.
Батрисс была в некотором роде женщиной поразительной. Осиная талия, широкие бедра, гордая посадка головы, полные губы и фиалковые глаза могли бы принадлежать королеве. Но королевой Батрисс не была. Разве что королевой моря. Контрабандистка, пиратка, записная дуэлянтка, стерва – вот неполный список ее достоинств. Имелись и другие достоинства – известные ее близким друзьям, самым близким.
Нашлась Батрисс на Нактийском берегу, в рыбачьем сарае. Она чистила рыбу. Хватала из высокой корзины тушку, старательно скребла ножом бока, сдирая чешую. И все было в блестящей чешуе: и щелястая столешница, и руки в перчатках с отрезанными пальцами, и грудь, и налипшие ко лбу смоляные пряди. И перламутрово сверкала чешуйка под левым глазом, когда ее трогали сеющиеся в прорехи крыши солнечные лучи.
Покончив с чешуей, отрезав плавники и голову, Батрисс вспарывала рыбе брюхо, выскребала в миску потроха и кидала рыбину в лохань с водой, красноватой от крови.
Какое-то время гости, застыв в дверях, следили за отточенными движениями старой приятельницы. Пока она не подняла голову, взмахнув ножом так, что он описал сверкающую дугу.
– Командир! Подтверди, что ты мне снишься.
Батрисс отшвырнула рыбину мимо лохани.
– И я проснусь под стойкой в «Золотой цепи» похмельная, но непобежденная.
– И не подумаю.
Улыбнувшись, Эриль шагнула вперед. Батрисс закатила кверху глаза:
– О, нет!
Выразительно зыркнула через правое плечо:
– Вон сундук. Возьми все, что я скопила непосильным трудом на черный день. И разойдемся миром.
Гостья склонила голову к плечу:
– Ты изменилась, Батрисс.
– Ты тоже, командир. Ты тоже.
– Ни за что не поверю, что тобой не прикопана на берегу пара-тройка кладов. На черный день, разумеется.
Контрабандистка рассмеялась.
– Корабельщик! Ты неисправима! Зачем пришла? Только не говори, что просто вздумала навестить старого друга. Не поверю.
– А во что поверишь?
– Что тебе вдруг что-то резко от меня понадобилось.
– Правильно. Идем со мной.
– Что-о?!.. – Батрисс упрела руки в боки. – Исчезнуть на столько лет, не давать знать о себе, а потом вдруг свалиться на голову, и здрасьте-нате вам, идем со мной?! А тебя не интересует, а вдруг у меня какие дела, обязательства? А вдруг я замужем давно?! А?
Эриль пожала плечами.
– Интересует. Но ты не замужем. Ты всегда лелеяла собственную свободу.
Батрисс подхватила миску с потрохами и в сердцах запустила в стену.
– Не следует от меня глупостям учиться, – мрачным голосом заметил Янтарь. Контрабандистка пронзила его взглядом. И промолчала.
– «Ястребинка» цела?
– Ты… ты еще помнишь, как зовется мой баркас?
– Еще бы! Ведь на нем тогда мы попали на Кэслин. И убрались оттуда… – добавила Эриль чуть погодя. – Хорошо, что ты была тогда с нами.
Батрисс грохнула сцепленными ладонями по столу:
– Я не поддаюсь на грубую лесть!
– А Лель сказал бы: «Да неужели?» – Дым широко улыбнулся.
– А он не с вами?
– Подберем по дороге.
Контрабандистка взмахнула ладонями:
– Хорошо, хорошо, уговорили! Я как раз собиралась в столицу за покупками.
– И тебе ведь неважно, в какую именно? – и лекарь нырнул за Эриль, разумно полагая, что в нее Батрисс ничем тяжелым швырять не станет.
Как в воду глядел.
Брюнетка поставила плоскую сковороду на уголья. Подождала, пока прогреется. И стала в растопленном масле обжаривать рыбу до румяной корочки. Выложила куски на деревянное блюдо и подвинула гостям.
После обеда Эриль отправилась на мостки мыть посуду, Дым увязался за ней – не столько чтобы помочь, а чтобы поплескаться в еще прохладном, но очень чистом море. Батрисс же, склонив к плечу голову, оглядела хмурого Янтаря:
– Как насчет того, чтобы послужить мне грубой мужской силой?
Он пружинисто встал.
Женщина, вихляя бедрами и пряча в углу рта насмешливую улыбку, долго плутала среди дюн, поросших дроком и тамариском, и, наконец, остановилась в песчаной ямке за густым ивовым кустом, где даже шум моря был не так настойчиво слышен. Присела на корточки и поглядела на спутника снизу вверх.
– Садись, в ногах правды нет.
– Мы уже пришли?
Батрисс серебристо рассмеялась.
– Мы уже пришли. Скажи: какая кошка между тобой и вуивр пробежала?
– А тебе что за дело?
Она дерганула плечиком, на котором шелушился первый весенний загар.
– Просто… интересно.
– Я не буду тебе говорить.
– Почему? – Батрисс по-кошачьи провела розовым языком по припухшей губе. – Раньше мы прекрасно ладили.
– Раньше.
– Не будь букой, – она стремительно поднялась, скользнув бедром по его бедру. – Расслабься. Мне можно довериться. Я утешу тебя скорее, чем священник Кораблей.
Янтарь отстранился, глядя на колышущиеся ветки.
– Они купаются голыми.
Батрисс улыбнулась лукаво.
– О-о… Да ты ревнуешь, мой сладенький… Ну-ну, не зыркай! Этим меня не проймешь…
Она пробежалась пальцами по закаменевшему плечу оборотня, закинув глаза к небу, все так же улыбаясь, а вторую руку возложила ему на загривок, нажимая и поглаживая.
– Однажды я пряталась раненая… в публичном доме. И многому там научилась. Например – вправлять мозги мужчинам!
Батрисс захохотала и нырнула под низкие ветви. Синий платок с подшитыми по краю монетками слетел у нее с головы.
– О! – брюнетка порывисто вздохнула. – Кажется, я оцарапалась. Посмотри!..
Оборотень, нагнувшись, развернул ее лицом к себе.
– Да не здесь, а вот здесь, – Батрисс выпростала в разрез юбки ногу в кожаных шнурованных бричес. – Ох, ты не увидишь, а тут узелок затянулся…
Она возвела очи к небу, кривя губы, чтобы удержать торжествующую усмешку, когда Янтарь нагнулся, дергая узел зубами. Растянул шнуровку.
– Тут не синяк, тут рыбка.
Батрисс поиграла бедром, и рыбка точно поплыла по загорелой коже.
– Ну же! Что ж ты непонятливый такой?
Оборотень впился в рыбку губами, а потом завалил черноволосую на себя, заглядывая в фиалковые очи:
– А Эриль?
– А что Эриль? – Батрисс улыбнулась и шевельнула плечиком. – Я тебя не увожу. Я подстилка, дырочка. Меня не интересует нечто серьезное. И занудное… как ты, – она легонько ударила Янтаря пальцем по губам. А свободную руку удачно просунула между ним и собой.
– Так что же случилось все-таки? А?
– Я перестал быть мужчиной.
Батрисс захихикала, продолжая ладонью шалости:
– По-моему, ты фатально ошибаешься.
– Я перестал… с ней. Оставь!
– Нет, лучше встань и спусти штаны. Так мне будет удобнее.
И сама привстала на колени, вытянув трубочкой пухлые губы.
– Я все время жду удара в спину.
– От Эрили? – Батрисс, так и не успев приступить к ублажению оборотня, захлопала густыми ресницами. – Ты в своем уме?
– Она обожгла мне спину серебром, – проговорил он хрипло и страстно.
– В постели? Канделябром?
– Каким канделябром? – ошеломленно уставился на Батрисс Янтарь. – У нее серебро вот здесь, – он указал на запястья.
– Оригинальное украшение, – хмыкнула брюнетка. – Мне стоит об этом подумать… когда ты мне надоешь.
– Два серебряных ромба. Кровосос говорит, заклятие.
– Так-так-так… ты можешь внятно и медленно?
Батрисс стряхнула мелкий песок с бедра и стала затягивать шнуровку. Янтарь присел рядом.
– Ты не заметила, видимо.
– Заметила, бинты.
– Ее взяли на переломе зимы. Кромешники. В самый праздник кинулась спасать с костра упырицу. Бат, скажи, почему ей какая-то ведьма дороже меня? Эриль сделала для Тарвены все, усмирила вуивр, отстояла веру в Корабельщика, уничтожила Лидара и переломила хребет его армии, разве этого мало, чтобы жить спокойно? Просто жить?! Зачем она вмешалась в казнь? – он сглотнул. – Ее взяли спящей, в лесу. Я пошел по следу. И получил в руку серебром.
– Ты просто испугался, – сказала Батрисс тихо, дослушав его рассказ. – Столько месяцев одиночества и боли. Ты испугался опять стать волком и остаться им навсегда. Ведь так?
– Не знаю.
– Поговори с ней. Ты сам выбрал себе героя. Обычная женщина… – на губах Батрисс вновь расцвела улыбка, – бежала бы от тебя сломя голову.
Он тоже рассмеялся, встряхнув пепельной гривой.
– А ты?
– А я тоже необычная женщина. Когда пряталась у шлюх, смотрительница борделя, перевязывая мне раны, любила повторять: «Лети, ворона, пока ветер без сучьев». Между прочим, с тех пор меня многие знали, как «Нактийскую ворону». Я даже хотела выколоть ее вот тут, – Батрисс хлопнула себя по бедру и резко развернулась к оборотню, замахиваясь:
– Ну, чего ты смеешься?!
Янтарь перехватил ее за запястье и жадно впился губами в губы.
…Батрисс долго вытряхивала песок из кучерявых волос, потом приладила на них платок:
– Сколько вы дуетесь друг на друга? Помирись. Эрили плохо без тебя, я уверена.
И сузила глаза:
– А с Невеей-кромешницей мы еще сойдемся на узкой дорожке.
Вечер в тот день был безветренный, тихий. Солнце еще толком зайти не успело, а луна уже поднималась над морем, бросая искристую дорожку на серебристо-пепельную воду. Волны отбегали с тихим шорохом, едва коснувшись влажного песка. «Ястребинка» дремала на якорях, светя с кормы одиноким фонарем, спали взятые на гитовы паруса, спала команда, только расхаживал от носа до кормы дозорный. В хибаре на берегу огонь был погашен, Дым и Батрисс похрапывали, заглушив скрип двери, когда Янтарь выбрался наружу.
Эриль сидела на пустом берегу, у кромки прибоя, позволяя волне облизывать босые ноги. Во все стороны от нее простирался почти ничем не нарушаемый простор неба, моря и берега, серебристый шар пустоты, от которого у Янтаря захватило дыхание. Он даже подался назад – в тесноту хижины, надежную, как логово. Оборотень любил и доверял лесу, сени кустов и деревьев, где каждый и убежище, и дом. Он мог выносить степь, с рощицами и балками, где ровен бег под луной за терпко пахнущей, теплой добычей. Но необъятность моря его пугала. Его шумы, его запахи дыбом ставили шерсть на загривке – в волчье ипостаси, – и волосы на голове. Хотелось и войти в воду, ощущая пастью ее горьковатый вкус, и бежать от нее. Своей неизъяснимостью Эриль была похожа на это море. Рядом с ним даже можно было поверить в Корабельщика, этого людского бога-защитника.
Скрипнув зубами, Янтарь стремительно пересек пустое пространство и опустился на корточки рядом с женщиной, чувствуя, как щекочет под языком желание завыть на луну. Эриль, не глядя, стиснула его запястье.
– Я пришел сказать…
– Не нужно…
Она повернулась, и теперь глаза женщины сверкали перед оборотнем в полутьме, как два драгоценных камня.
Янтарь ткнулся ей носом в ухо, укусил за мочку и, превращаясь в волка, не в силах совладать с собой, всей звериной тяжестью рухнул сверху, придавливая к земле. И последнее, что осознал еще, погружаясь в омут – был смех: серебристый, ласковый, так не похожий на смех Батрисс.
