Текст книги "И возродится легенда (СИ)"
Автор книги: Ника Ракитина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц)
Глава 7
Окрестности Северной столицы изобиловали протоками, заводями, рифами, непредсказуемыми течениями, туманами и ветрами. Так что Батрисс, стеная, что отдает непосильным трудом нажитое, наняла все же лоцмана – молодого рыбака из ближайшей деревни, и тот благополучно провел «Ястребинку» через препятствия в просторную гавань, похожую на спокойное синее озеро в кольце земли. Скалы по обе стороны от ведущей в нее горловины венчали соединенные ажурным мостом маяки. Их звали Лерк и Тумка – по именам детей, отыскавших в тумане на берегу выброшенного морем мастера Торарина, будущего Корабельщика. Маяки издали были похожи на двух детей, взявшихся за руки.
А напротив них на подкове обрывистого берега сверкала сквозь пышную зелень терракотовыми крышами Имельда. Судя по количеству судов, кораблей, разномастных лодок и лодочек, судоходство и торговля на севере процветали. И давным-давно Имельда переросла ту маленькую деревушку, суеверно боящуюся моря, где Тумка и Лерк родились.
Батрисс чувствовала себя в Имельдской бухте, как рыба в воде, и, несмотря на стоны исхудавшего от морской болезни Дыма и мрачные взгляды Янтаря, не отказала себе пройти впритирку с самым красивым судном в гавани, громко окликнув вахтенного:
– Как зовется ваше корыто?!
Батрисс ответили соленым ругательством.
– Читать не умеешь? Крутишься, как собака под выменем!
Контрабандистка захохотала, перекладывая руль, и проскользнула у яхты под носом. Та и впрямь была хороша, вытянутый корпус, черные борта с багряной полосой вдоль орудийных портов, взятые на гитовы багряные же паруса; сверкание золота и меди; ростральная фигура из красного дерева, поддерживающая бушприт; и тянущиеся из клюзов якорные цепи.
А когда они, круто развернувшись, проходили у красавицы-яхты под кормой, Дым, забыв о тошноте, присвистнул, глядя на четкие медные буквы под иллюминатором:
– Твоя тезка, Эриль!
Вуивр, вцепившись пальцами в борт, прикрыла глаза.
– Чье корыто?! – перекрикивая шум воды и гомон чаек, опять заорала Батрисс.
– Пошла вон! А то всажу огоньку в корму!
– Другое всади! Или не стоит?!
И хохоча, повела «Ястребинку» к берегу.
Спрыгнув на пружинящие мостки, Батрисс замотала причальный швартов вокруг черного кнехта, торчащего из набережной, и широко раскинула руки – то ли приветствуя Имельду, то ли представляя ее пассажирам. Тем временем хмурый матрос перебросил на берег сходни.
– Ну, у меня тут еще дела, встретимся вечером в «Золотой цепи», – напутствовала она.
Оборотень поймал под локоть оступившегося, все еще зеленоватого лекаря. Эриль, умащивая сумку на плече, сошла следом. Глубоко вдохнула солоновато-пряный воздух. Это была другая столица. Нет, дома с ярко раскрашенными фасадами, ступенчатыми кровлями и тронутым копотью лесом дымовых труб оставались прежними, как и полосатые навесы лавок; и груды тюков и ящиков, сложенные вдоль набережной. Но сам порт – беспорядочный, людный, шумный – был слишком ярок рядом с тем, давнишним. Хлопающие под ветром полотнища, многоязыкий говор, смех – невозможно было представить ту Имельду такой. Слишком хорошо запомнились испуганные глаза и тусклые лица жмущихся к стенам прохожих, погашенные огни и сытый гогот гвардейцев в пустых тавернах.
– Эриль?
– Гроза будет… вечером, – пробормотала она, возвращаясь.
– Не вызывай призраков, – прозорливо заметил Дым. Поскреб ногтями небритые щеки.
– Так, я к цирюльнику и в баню. А потом – куплю себе кошку.
Эриль тоже остро захотелось потереться среди людей, послушать городские сплетни, впитать столичные звуки и запахи. Вуивр поймала себя на том, что раздражена назойливой опекой Янтаря. При нем не растворишься в толпе, не почувствуешь себя незаметной и оттого защищенной. Вон, на пепельноволосого рослого красавца с янтарными глазами уже пялится девчонка-нищенка в драной юбке до пят. А та засопела, вытерла нос кулаком и произнесла хриплым контральто:
– Дядь, купи пирожка.
– Брысь!
Девчонка порскнула за чей-то прилавок, а Янтарь накинул капюшон простого коричневого плаща, мигом делаясь таким, как все. Разве ростом повыше.
А Дым так сразу от окружающих не отличался. Словно родился в Имельде и прожил всю жизнь.
– Вы это, – прошептал он, направляясь в один из отходящих от набережной узких переулков, – по сторонам не сильно пяльтесь. А то сразу ясно, что совсем зеленые, в городе новички. Мигом карманы обчистят.
– Хотел бы я посмотреть на того, кто обчистит мои карманы, – оскалился Янтарь.
– Интересно, и где тут искать баню, – бормотал лекарь, вопреки собственным советам, вертя головой во все стороны. – Строятся и строятся. А как цветет! Жаль, к сирени мы опоздали.
– Зато поспели к бузине, – Янтарь, подпрыгнув, сорвал с куста огромное белое соцветие с тяжелым ароматом. Громко чихнул. Эриль же загляделась на двухъярусный медовый сруб в саду. По стропилам ползали рабочие, прибивая обрешетку под черепицу. С кончика конька скалилась резная, веселая конская голова с лохматой гривой. Пахло стружками и цветением.
– Богато живут! – одобрительно заметил Дым.
На перекрестке они разошлись. Здесь как раз начинались лестницы в Старый город. Крутые ступени то стискивало позеленевшими кирпичными стенами, то выбрасывало на край обрыва. И обломки, задетые ногами, с легким шорохом катились вниз среди цикория и бурьяна. Такие же лестницы опоясывали скалу над головой, соединяя лепящиеся к ней, похожие на соты дома. Кричали чайки, бледные от старости вербы на террасах давали скудную тень. А Эриль все пыталась соотнести то, что видит, с ноябрьской Имельдой из прошлого – с густым туманом и заледеневшей грязью, точно камень, звенящей под ногами.
«Золотая цепь» – лучшая таверна Старого города, а то и всей столицы, занимала северную сторону опоясанной по обрыву цепями Галерейной площади. Галерей здесь тоже было предостаточно. При Лидаре на площади был самый крупный в Тарвене рабский рынок, а сейчас под протянутыми в несколько рядов полотняными навесами торговали кто чем. И продавцы и покупатели бранились и сговаривались с превеликим жаром, порой заглушая вьющихся над головой чаек и вездесущих ворон, роющихся в отбросах вместе с бродячими котами и собаками. Таверна напоминала форт с четырьмя башенками по углам и зубцами, окаймляющими скаты крыши. Фасады ее украшали ряды жутковатых каменных кайр – они выглядывали из ниш, сидели, распустив неопрятные крылья, между зубцами; приоткрытые клювы с мелкими зубчиками обрамляли каминные трубы и водостоки. А над высокой стрельчатой дверью вместо вывески висел четырежды охваченный позолоченной цепью бочонок медовухи. По слухам, подпрыгнув и шлепнув по бочонку ладонями, можно было хлебнуть содержимого. Но кто же в наши дни верит слухам?
И внутри таверна осталась прежней. Разве чуть гуще стало одеяло паутины и пушистой сажи на скрещенных балках низкого потолка, чуть больше пятен вина и пива впитал в себя пол, да полысел трактирщик за почерневшей стойкой. Но все так же гомонили и бурлили посетители, все так же верно поддерживали свод резные колонны, да дубовые бочонки услаждали глаз солидным видом и ароматом содержимого. И помост перед столами остался прежним. С него наяривали плясовые, или тянули заунывные песни миннезингеры, или выступали раешники и бродячие циркачи. Не зря стращал Дым призраками, обступил со всех сторон, вцепились когтистыми лапами едва не до сердца… Промозглая ноябрьская ночь осталась за стенами, а в таверне тепло, даже жарко. Несколько бревен горят, рассыпают жар в очаге. Суетятся девицы-подавальщицы. И плешивый трактирщик пускает по влажной стойке кувшины и кружки с пенными кудрями. Мальчишка лениво вращает вертел, сунув палец в рот, загляделся на представление. Бродячая труппа, честно отрабатывая стол и кров, играет пиесу, где разбитная девица то и дело убегает от горбатого, жадного мужа к хорошенькому любовнику. Посетители сопровождают действо топотом и смехом, подавальщицы, опуская кувшины на столы, невольно взбивают прядки. Им хочется быть на месте проказницы, миловаться с голубком, обманывать нелюбимого. Им хочется сиять в свете рампы с расставленными свечками неземным светом.
Стол, за которым устроились Эриль, Дым и подсевшая к ним ради выпивки и компании Батрисс, располагался у самого помоста. Кому-то это показалось бы преимуществом. Но для чутья и зрения вуивр было мучением. От «юной» актрисы разило потом и пудрой, перешибая даже вонь сальных свечей. Золотое парчовое платье пообтрепалось по подолу. И не так уж молода была она – из-под отслоившегося грима виднелись тоненькие морщины. Фат-любовник так же хорошо чванился, как скверно играл. Цеплял взгляд разве что рогатый муж. Он только прикидывался старым. Кудлатый парик, ужасающий грим и горб не могли скрыть порывистости, легкости движений, а баритон был бархатным, как копоть, покрывавшая балки над головой. Даже самые грубые и шумные завсегдатаи таверны очарованно замерли, когда он запел под лютню, пытаясь хоть так растопить холодность ветреной супруги.
– Ты – принцесса волшебной страны, в ожидании чуда.
Ты – звезда, на рассвете упавшая с неба на землю.
Я лишь ветра порыв, что летит неизвестно откуда.
Я лишь странник, что сказке, тобою рассказанной, внемлет.
Шипели и потрескивали свечи. Пьяная Батрисс навалилась роскошной грудью на столешницу, и слезинка сверкала на щеке, словно блестка рыбьей чешуи.
Но тут прискакал герой-любовник и принялся осыпать певца оскорблениями и насмешками, вызвавшими гогот в зале. А потом пнул так сильно, что горбун сорвался с помоста и рухнул на стол. Разлетелись тарелки, разбрызгивая жаркое. Попадали на пол вилки и ножи. Батрисс, сверкая глазами, подхватила кувшин с вином. Дым поднялся, закатывая рукава. Заскрипел зубами директор труппы…
Эриль оказалась с горбуном глаза в глаза. Они были разные: серый и зеленый с рыжим.
Иногда, чтобы понять друг друга, не хватает и пресловутого пуда соли. Но не в этот раз.
Вуивр протянула ладонь, помогая лицедею подняться. Он тяжело дышал, потирая ребра. Но произнес, учтиво поклонившись:
– Все в порядке, сударыня. Я верну вам долг после спектакля.
– Не…
Зрители, успокаиваясь, рассаживались по местам, директор труппы громко хлопал, призывая продолжать. Красотка посылала в зал воздушные поцелуи, попутно возвращая на место и зажигая упавшие свечи.
– Мерзкий горбун! – фальцетом вопил голубок, вытаскивая деревянный меч, выкрашенный под железо. – Выходи на поединок и помни: она будет моей! Ты не будешь больше стоять между нами и нашей любовью!
Обманутый муж резко сдвинул кудлатый парик назад, правой рукой выхватывая свое оружие. И напал так стремительно, что в этот раз с помоста едва не полетел его противник.
– Он убьет его! Что же вы? Нет, нет! – простирала руки красавица, натурально бледнея под гримом.
– Э! – завопил голубок. – Что ты делаешь?! Это я должен побеждать! Ох!
Он попытался парировать, пропустил удар в грудь и в ошеломлении упал на спину, заслоняясь руками. Горбун отбросил ногой выпущенное красавцем-любовником оружие и приставил меч к его горлу:
– Проси пощады!
Зал, чьи симпатии вновь всецело были на его стороне, вопил и ревел, и много разлетелось в осколки глиняной посуды, которой лупили по столам.
– Просю! Он спятил… Помогите!
Горбун повернулся к директору театра:
– Я больше не слуга тебе! Прощай.
И, отбросив меч, соскочил с помоста к столу Эрили.
Батрисс и Дым рукоплескали.
А лицедей взял вуивр за руку так естественно, что она без споров отправилась следом. Они долго шли лестницами и запутанными коридорами и оказались в просторной комнате с ярко пылающим очагом, скамьями у стола, парой сундуков и широкой разобранной постелью.
– Хозяин не поскупился. У него сейчас мало постояльцев, а дом без жильцов ветшает. Так что каждый получил по комнате. А мы принесли ему неплохой доход.
Он отбросил надоевший парик, широким жестом стерев грим с лица. Следом полетела куртка с галуном. Эриль думала, юноша так же легко отбросит и горб и выпрямится, но этого не случилось. Лицедей обернулся к ней, одергивая льняную рубаху. Уставился пристальными глазами: рыже-зеленым и серым. Снял через голову кораблик на цепочке, с вишневым огоньком внутри.
– Это тебе.
Пальцы у него были ледяные, а кораблик горячий. Дивной работы, из ажурно переплетенного серебра.
– Я не могу… это взять.
– Пожалуйста… – лицедей сжал пальцы Эрили вокруг кораблика.
– Хорошо.
Свободной рукой она стянула с шеи свой: черненый, с колючим синим огоньком, протянула на раскрытой ладони. Парень моргнул.
– Ты вуивр?
– Это важно?
– Нет, – он надел шнурок с корабликом на шею и спрятал под рубашку. Губы у него были обметанные, и ресницы пушистые; и короткие соломенные волосы в свете очага отливали теплой рыжиной.
– Что ты будешь делать сейчас? – спросила она.
– Верну себе королевство.
Он смотрел, ощетинясь, ожидая – издевки? Насмешки? Не дождался – и каменные плечи отмякли.
– Поцелуй меня, если тебе не противно. Пожалуйста.
Глава 8
– Пожертвуйте на праздник святой Тумаллан, лечьцы и покровительницы рожениц.
Босая девушка в белом, с распущенными светлыми волосами чуть ли не упирала в живот Эриль серебряную миску с водой, в которой поблескивали редкие монетки. И умильно пялилась снизу вверх наивными серыми глазами. У нее было личико сердечком, ямочки на щеках, пухлые губы, а голубоватая кожа светилась в полутьме таверны.
– Святая Тумаллан? Это еще кто? – переспросил Янтарь.
– Милосердная Дева, Спасительница Корабельщика, нашедшая его в тумане! Из какой глуши вы приехали, господин?
– Пигалица!
Эриль бросила в чашу медяк.
– Так скоро праздник… Верно…
– Через неделю!
– Мы правда давно здесь не бывали. Тебя как звать?
– Тумаллан. Тумка…
– Ты собираешь здесь милостыню для храма?
– Не только… Еще лампы разжигаю, и подметаю, и…
– Вот что, Тумка, – Эриль положила руку на хрупкое плечико. – Закажи у хозяина для нас комнату. И завтрак на троих. Мы будем рады, если за ним ты поделишься новостями.
Девушка брякнула чашу с пожертвованиями на стол и убежала.
– И она не боится ее оставлять? – пробурчал Янтарь, протискиваясь на скамью между столом и стеной.
– Попробуй, достань хоть монетку, – подначила Эриль.
– Ну нет, я с вашим богом в игры не играю.
Девушка прибежала, шлепая босыми ступнями по полу. Положила на стол большой, позеленевший местами ключ:
– Вот, вам повезло, что остался чердак. Народу будет… море.
– Я не вижу тут толпу.
– Это потому что утро, – девушка улыбнулась и убежала снова. Вернулась она одетая просто и даже мрачно, волосы переплетя «корзинкой», а голову прикрыв кожаным чепцом, сгибаясь под тяжестью подноса с глиняной посудой. Расставив котелки с жарким и тушеным, плошки и кружки, сбегала за огромной сковородой со шкворчащей в сале яичницей и кувшином меда. И, наконец, присела к столу.
– У меня живот прилип к спине за время плаванья, – пожаловался Янтарь, придвигая к себе сковороду. На столешнице остался еще один обугленный круг. Тумка разлила по кружкам мед.
– А я ем, как птичка, – прощебетала она, хватая с деревянного блюда гусиную ногу и подставляя ломоть хлеба под жир. Эриль мрачно отхлебнула мед: в таверне было душно и хотелось пить. Напиток оказался жиденький, чуть кисловатый, с настойчивым запахом корицы. Самое оно.
– Если вы певцы али лицедеи, так время для вас самое благодатное, – подала голос Тумка, утолив первый голод. – Деньжищи будете лопатой грести. Наемники – тоже хорошо, защищать от худого люда.
– А если мы купцы? – ухмыльнулся Янтарь. Девица фыркнула в ладошку:
– Вот еще! Быдто я купцов не отличу! Они все важные да пузатые. А какие худые, так все равно важные, трактирную девушку, как равную, за стол не посодят. Да и где ваш товар?
– На складу в гавани.
– Ой, ладно! – она отмахнулась ладошкой. – У купцов все больше «кошачьи лапы» (тут – род кастета) да кистени. А у моны вашей меч при поясе. Или она на турнир?
Тумка звонко рассмеялась.
– Ой, да вы ж ничего не знаете! В честь святой Тумаллан наш домес Лель, да продлятся его годы, устраивает турнир.
– Как-то не больно турнир… сочетается с милосердием, – хмыкнул Янтарь, прожевав кусок ветчины, подмигивая Эрили.
– Дева Тумаллан еще и отважна, – звенела Тумка. – Ибо бестрепетно вошла за Корабельщиком в туман!
Оборотень сдвинул надоевший капюшон и сделал большие глаза:
– Некоторые случайно туда попадают…
Девушка захихикала, кокетничая.
– Не так страшны вуивр, как их малюют, если вы о них, милсдарь. Одна из этого семени даже помогала Корабельщику и милостивому королю избавить нас от Лидара.
– Ты его помнишь?
Тумка подавилась куском:
– Кого? Лидара? Смутно. Но он был послан нам за грехи слабости и равнодушия. И поскольку вуивр искупила этот грех, с нее снято проклятие рода, и ее поминают в церквах наряду с другими героями.
– Спасибо, – Эриль отставила кубок, – мне это очень помогло.
– Мона?
– Все, что ты говоришь, очень интересно и поучительно.
– А… да… спасибо.
Янтарь искоса взглянул на подругу и покачал головой: мол, нехорошо смеяться над наивной девушкой. Тумка же продолжила, как ни в чем не бывало:
– Кроме того, наш любезный король назвал ее именем флагманский корабль. А злые языки поговаривают, что синий цвет в украшениях и одежде, который он предпочитает – в честь нее же. Но синий – цвет Корабельщика. И думать иначе кощунственно.
Оборотень громко откашлялся.
– Что еще будет на празднике?
Глаза Тумки загорелись.
– О, да! Будет торжественное шествие через весь город от маяка к маяку, и потешное морское сражение, и фейерверк. Всех трактирщиков обязали выставить угощение на площадях, и пустят вино в фонтаны. Но самое главное не это.
Она прижала ладони к груди и сделала торжественную паузу.
– Наш добрый домес на турнире изберет себе жену. Совет короны уговаривал его, уговаривал, и наконец-то уговорил, – Тумка подняла очи к потолку.
– И кто… его избранница?
– Ну-у, – девушка хихикнула. – Последние бароны везут в столицу своих дочерей. Кое-кто даже остановился у нас, – она поскребла голову под чепцом. – На гостиницы Верхней Имельды у них нет денег. Но говорят… – Тумка подалась к гостям, – счастливицей будет мона Ветла, дочь бургомистра и главы совета, девушка во всех смыслах…
– Я ненадолго.
Голова кружилась от меда, ноги подгибались, и Эрили пришлось опереться на стол, чтобы не упасть, поднявшись.
Янтарь кивнул. Вуивр благодарна была, что он не пристает с расспросами. Пошатываясь, она миновала общий зал. Вскарабкалась по ступенькам. Здесь начинались внутренние коридоры, ведущие к жилым комнатам и кладовым. Эриль завернула за угол. Кажется, вот здесь тогда была спальня Батрисс. Когда она постучала в двери, томные, разносящиеся на весь коридор вздохи замерли, что-то зашуршало, и установилась тишина. Возможно, Батрисс с Дымом надеялись, что незваный гость уберется. Вуивр постучала еще раз, и сквозь двери проник раздраженный, с налетом иронии голос новой тогда знакомой:
– Эриль, это ты? Мы думали, ты задержишься…
Кипя досадой, она развернулась и кинулась прочь, но заблудилась и вместо общего зала угодила на задний двор, освещенный резким светом луны в размытых тучах.
Ноги сами собой повторили путь, вынося Эриль на пятачок, провонявший отрубями и кошками. Она потянула на себя обитую войлоком дверь, висящую на ременных петлях. И остановилась, упираясь в косяки разведенными руками. Точно так же, как стоял в тот раз Лель.
На обледенелом крыльце, в одной рубахе.
Двое висели у него на руках, третий, обхватив под мышками, приставил нож к горлу. А директор труппы ожесточенно рвал с плеча парня оловянный знак преданности Лидару. Эриль они не заметили.
– Ты уйдешь… без него! Я за эти знаки отдал… ты столько не стоишь!
Вуивр метнулась вперед, становясь жгучим ветром. Нож отлетел, его владелец умер раньше, чем он упал. Горбун сам стряхнул остальных и от души вмазал хозяину в челюсть.
Они вернулись в таверну, трясясь от холода и переживаний, и от ликующего чувства победы, их соединившего. Эриль ударила кулаком в двери Батрисс, не собираясь больше деликатничать. Но та открыла сразу, держа на отлете свечу, полностью одетая.
Лицедей вытирал с шеи щекотную кровь.
Дым глядел на его пальцы, и желтые глаза не по-хорошему сверкали. Но он лишь перехватил руку Леля и провел указательным пальцем по царапине на шее, отчего та затянулась…
– Хрю, – сообщила худая свинья, трескавшая выставленные в бадье на крыльцо отбросы. Висящее в зените солнце заглядывало во двор, обнажая неприглядность заплесневелых от сырости стен.
Янтарь подошел сзади и за плечи развернул подругу к себе, заглядывая в лицо:
– Эриль! Ты как?
– Все хорошо, – ответила она, стараясь убедить в этом прежде всего саму себя. Оборотень оглядел двор, брезгливо передернулся:
– Пойдем отсюда.
Тут, охая и ахая, набежала Тумка.
– Мона такая бледная… Я помолюсь святой Тумаллан за ее здоровье.
Янтарь отмахнулся от девочки, как от зудящей мухи. А вуивр спросила первое, что пришло в голову:
– Там, под скалой, я видела синюю крышу. Это новая часовня?
– Старая. Ее сожгли во время бунта, но восстановили по приказу короля. Там очень красиво.
– Ну, тогда мы должны на нее посмотреть.
И прежде, чем Тумаллан опомнилась, утянула Янтаря за собой.
Они слегка заплутали по дороге и вышли не к парадному входу в часовню, а к боковой стене из валунов, что поросла шубкой дикого винограда, хмеля и фасоли, ало сверкающей цветками среди зелени. Под стеной виднелся освещенный солнцем скат крыши, а шатровые башенки с корабликами-флюгерами гордо торчали кверху – так близко, что, казалось, их можно тронуть рукой. Вдоль скатов тянулись украшенные статуями желоба водостоков. Часовня, как изящная игрушка, покоилась на протянутой ладони горы, с трех сторон окруженная скалами, а с четвертой – открытая ветрам и морю. С той стороны была лесенка к пляжу. Врезанная в камень, поднимающаяся до чугунных ворот в беленых каменных стенах, что примыкали к скале и карабкались на нее. Одна из ажурных створок распахнута во двор перед часовней. Двор пересекали дорожки, мощеные аквамарином, лазуритом и плитняком. Между дорожками шершавилась густая, еще не припудренная летней пылью трава, а на площадке перед входом лежал грубый серый валун с темным оком ритуальной чаши. В знойном небе кружила чайка. Плети растений, свисающие со стены, чуть колыхались, рябя оттенками зеленого. Эриль и Янтарь, сидя на корточках на гребне, любовались открывшимся видом и никуда особенно не торопились. Вуивр согрелась и перестала дрожать.
Наконец оборотень, объявив, что сейчас испечется, не утруждая себя ходьбой в обход, спустился по винограду до основания стены и, оттолкнувшись, спрыгнул вниз, приземлившись на полусогнутые ноги. Вуивр последовала за ним. Храмовый дворик был пуст. Красивого и опасного прыжка просто некому было заметить.
Было знойно, жужжали насекомые, и ветерок с моря не приносил прохлады.
– Это можно пить? – Янтарь уставился на выемку в валуне, похожую на темный, напоенный водой зрачок. По воде плавали лепестки, она тонкой струйкой сочилась сквозь трещину в камне и исчезала в густом мху у его основания.
Эриль кивнула, и оборотень жадно припал к воде, сердито отводя рукой успевшие намокнуть пепельные волосы. В чаше мелькнула тень, и вуивр резко вскинула голову. И на скалах, и на гребне стены, где они прежде сидели, никого не было. Отчего же вдруг вернулось позабытое с Кэслина ощущение одеяла, сдавившего голову? На севере нет рабства, здесь почти не заметна Охота, здесь магов не приносят в жертву по храмовым праздникам. Или это люди Леля следят за ней? Или может даже его невеста?..
Эриль, криво улыбнувшись, подошла к порталу в храм. Стрельчатая арка была обведена барельефом из веток сирени с пышными синими гроздьями, между которыми вилась мозаичная надпись: «Хранителю Вальдецу и мастеру Граалю, сберегшим в темноте огонь».
…Они стояли на берегу. Прибой плевался пеной, и Вальдец дергал плечом, стирая брызги со щеки. Плащ намок и почернел от воды. Глупо было сердиться на дождь. И на то, что вновь проглядел появление вуивр. И священник досадовал на самого себя, что злится на вещи очевидные и неизбежные.
Он сказал:
– Пойми. Прежде всего ты не вуивр, не разящая молния. Ты человек. А человеку нужны другие люди. Корабли. Дом.
Куда позже Эриль поняла, насколько он прав. Только не могла уже ему об этом сказать.
Тяжелые створки распахнулись легко: точно ждали прикосновения. Внутри было пусто и прохладно. Пахло побелкой и пылью. Беленые стены, темный наборный пол, резной каменный пояс под окнами.
И отражался в каменной чаше с водой свисающий на цепях, огромный хорос-корабль. Изогнутый корпус, квадратный парус, вымпел и мачта были собраны из тысячи граненых шариков. Солнце, падая сквозь узкие окна, играло в хрустале, как в дожде, рождая радугу. Сияло в гранях искристым, точно песня, огнем.
И отвечая этому огню, рванулись из запястий Эрили сквозь руки ветвистые молнии, устремляясь к сердцу.
