Текст книги "Крипт"

Автор книги: Ника Ракитина

Соавторы: Андрей Ракитин,Ник Середин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

Канцлер, заглушая шорох прибоя, шумно вздохнул. Достал из-за пазухи сверток:

– Тут подорожная и письмо к Великому герольду. Пусть присмотрит, чтобы дона Эйле не распоряжалась властью кольца, как попало.

И Виктор, и Болард из-за своего валуна уставились на Рошаля, как на привидение.

"Оп-паньки! – барон ткнулся лбом в осклизлый каменный бок и застонал сквозь зубы. – А у жениха почему не спрашивают?"

– Дона Смарду предупредишь? – словно услышал мысль Рошаль.

Граф Эйле раздраженно фыркнул:

– Вольная подписана, он моей дочери не хозяин.

– Жених.

– Этот пустозвон? Полазивший под каждой настангской юбкой? Державший Наль и Майку рабынями?

Желваки дона Смарда заходили, натягивая кожу:

– Господи, какие сволочи!

И Ивар, которому он руку целовал, и улыбающийся в глаза Виктор, и Рошаль, похожий на выдубленную всеми ветрами деревянную статую… Отставной жених недобро выругался. Сбросил под валун замшевые сапоги и, взяв правее, чтобы комтуры его не заметили, без звука вошел в воды Рушицкого залива.

Примерно час спустя, шлепая босыми ногами и оставляя лужи на полу, благородный дон ворвался в светелку своей нареченной. С него текло, волосы свисали на лицо мокрой соломой, пижонская бархатная лента тряпкой прилипла к плечу. Майка охнула, загораживаясь одеялом. Нянька замахнулась кочергой. Отобрав кочергу и завязав узлом, Болард швырнул ее испуганной тетке под ноги.

– Б-борька…

Он разлепил вздрагивающие губы:

– Одевайся. Искупаемся.

Еще больше недели оставалось до полнолуния. Дон Смарда надеялся лишь на то, что Переход создавал сумасшедший – а свои должны заботиться о своих. В противном случае… Ну, утонут вместе… Болард потряс мокрой головой. Майка взвизгнула от полетевших брызг.

Дон тянул девчонку, до боли сжав ей запястье, оскальзываясь на ступеньках, на самый верх Ужиной башни. Сквозь корону зубцов дул ветер, море билось о каменное подножие. Казалось, брызги и пена взлетают до дырчатой, розовой луны.

– О-ох, – Майка запахнула душегрею на груди, оглянулась восторженными круглыми глазами. – А где мы будем купаться?

– Там. Не задавай глупых вопросов, – Болард обхватил девчонку за талию и легонько пнул пониже спины.

– Т-ты… ты…

– Гад, сволочь, мерзавец. Знаю-знаю, – произнес он невнятно, сплевывая глину, попавшую в рот. Майка барахталась под Болардом довольно решительно, громко сопела и ругалась. Пришлось ее прижать посильнее.

– Выползем – тогда бранись. А то свод рухнет, – прошептал он в холодное атласное ухо. Майка замычала и таки сбросила дона с себя. Поползла к светящемуся выходу. Переход выбросил их аккурат возле речки Сож, в неглубокой глинистой пещерке над поросшим сурепкой и одуванчиками, довольно крутым склоном. По склону они и съехали: пыхтящие, перемазанные глиной, злющие друг на друга. К счастью, в Гомеле тоже была ночь, и их явления никто не видел.

Не вставая, Майка растопыренными пальцами попыталась выцарапать глину из волос.

– Дурак.

– Ага, – Болард вздохнул. – Вставай, давай, времени нет.

– В таком виде?!

– Сойдет, – Болард вздернул рыжую и кое-как отряхнул ее сарафанишко. – Шевелись. Ножками, ножками…

Несмотря на длинные ноги, Майка едва поспевала за бароном, пыхтела на бегу:

– А зачем ты меня сюда…

– А затем.

– А папа?

Дон резко развернул Майку к себе:

– К черту папу! Он… он не хочет, чтоб мы поженились.

Девчонка тоненько, жалобно заплакала. Устыдившись, Болард неловко тыкал ей в руки янтарным браслетом:

– Ну, на, на, примерь. Ну, я все равно с тобой. Как вырастешь…

– Ага… – Майка тихонько засопела, утыкаясь в его ладони. – Пока я еще вырасту…

– А пока у Дигны поживешь. И фиг они тебя тут достанут, – он легонько потряс девчонку. – Не реви, слышь?

Майка засунула левую руку в браслет, повертела им, любуясь, как под светом фонаря бегают по гладкому янтарю блики.

– Она вредная.

– Маменька? – вскинулся Болард. – Ага, вредная. Но я ей денег дам. И она ничего… если привыкнуть.

– А как она… – теперь рыжая наступала жениху на пятки, – что ты… что я…

– Я сам барон.

Майка засмеялась. Тряхнула кудрями, так что по спине Боларда застучали комочки глины:

– О-ой… А ты не врешь?

– Я? – прислонившись к чьему-то забору, барон торжественно вскинул правую руку:

– Чтоб я никогда на коня не сел, в раскоп не влез и вообще стал им… ну, в общем, очень важной персоной.

Майка захихикала.

– Ты думаешь… я не знаю?

– Чего не знаешь?

– Ну, про импотентов.

– Девчонка! О…

Несмотря на позднюю ночь, окно в доме Боларда светилось. Распахнув калитку и продравшись к крыльцу сквозь густые мокрые заросли сирени, он сперва поискал ключ под ковриком у двери. Не нашел, плюнул, заглянул в окно поверх занавески и постучал:

– Мать, это я!

Дигна долго гремела в коридорчике ключами, скрипела половицами – и наконец показалась на крыльце, стройная, еще нестарая, в ночной рубахе с накинутой поверх шалью, кокетливо сползающей с округлых плеч. Щелкнула выключателем, зажигая свет над крыльцом. Оценила непрезентабельный вид гостей.

– Так. Сначала умойтесь.

Болард ахнул:

– Под колонкой?

– Лето. Не замерзнете. А Ритка где?

Болард с шумом выпустил из груди воздух:

– А она не с тобой?

– Понятно, – недобро протянула Дигна. – Ну, шевелитесь. Я спать хочу.

И хлопнула дверью.

Майка задремывала над тарелкой горячего молочного супа, точно совушка, лупала глазами, роняла ложку и от звона приходила в себя. За перегородкой на повышенных тонах спорили мать с сыном. Рыжая навострила уши.

– Продала, у тебя не спросила. Сам бы за своим волкогавом смотрел.

Что-то тихо, сердито произнес Болард. Майка вдруг поняла, что же ее смутило: не выскочил, как обычно, на стук пудель Семен, не кинулся со звонким лаем, не то норовя укусить, не то облизать лицо. Рыжая, было, решила, что Дигна его заперла на втором этаже или заснул крепко… Всхлипнув, сунула в рот ложку с лапшой.

– Месяц тут сидишь – и к родной матери ни ногой?

Ответа Боларда Майка снова не расслышала. Дожевывая лапшу, на цыпочках подкралась, приложила ухо к перегородке.

– Ладно, повидались, я рада, – в голосе Дигны как-то не слышалось ни радости, ни теплоты. – А ее зачем приволок?

– Я женюсь.

Старая баронесса Смарда хмыкнула:

– Совет вам да любовь. А я каким боком здесь?

– Девочка останется с тобой.

– Вот что, сынок, ты долго думал?

– А что? – спросил Болард осторожно.

– А то, я с Налью, дурой истеричной…

– Тише!..

– Рот мне не затыкай! Пусть слушает! – заорала Дигна. Упало, грохнуло что-то тяжелое. Зазвенело стекло. – Пятнадцать лет убила. Рыдать да бездельничать – весь прок. Хоть бы раз, хоть бы словечком… Так хоть знала, чего мучилась. А с этой… иди с этой, и весь мой сказ.

Майка под стеной беззвучно зарыдала. Болард, точно подстегнутый этими слезами, еще пробовал что-то доказывать и уговаривать. Простучали звонкие шаги:

– На!

– Что это?

– Дом я продала. Назад возвращаюсь.

– Как?

– А так, – с торжеством объявила Дигна. – Виктор теперь свободен, пора и мне о счастье подумать.

Майка со всхлипом сползла по стене.

Глава 24.

1989 год, июнь. Гомель —

1492 год, июнь. Окрестности Эйле

– Вы чего, подрались, что ли? – шлепая босиком по мокрой траве, к штакетнику на границе участков продирался Симочка, любитель истории о воробье. Смачно зевал, почесывал голое пузо и шлепал ладонями по плечам, отгоняя комаров. – Чего орете? И где пропадали?

Глаза Боларда засверкали нехорошим огнем. Стоило Серафиму приблизится, как дон Смарда подхватил его под мышки и перенес на свою сторону, прижав к хлипким досочкам.

– Ой! – возмутился Симка. – Ты чего?

Майка упоенно ревела, вытирая мордашку мокрыми насквозь волосами. А поскольку глину до конца из них так и не вычесала, то раскрасилась, точно индеец перед боем. Симка взглянул на рыжую, хлопнул очами и потрепал черный чубчик.

– Вот что, Серафим, – Болард опустил на его худое плечо увесистую ладонь, – ты знаешь, что у нее мать умерла?

– Ага, – кивнул непосредственный Симочка, – я на похоронах был. Инфаркт.

Дон Смарда покатал язык от щеки к щеке: ну, если стрелу в сердце считать инфарктом, тогда да, конечно.

– Майка у тебя поживет пока.

– А чего?

– А матушка дом продала. И уезжает.

– А Ритка?

Болард почесал щеку. Он не представлял, что сейчас поделывает сестра. Должно быть, застряла в мятежном Настанге. Не сказать, чтобы дона это печалило.

Симка взбил чуб:

– Не имела права. Если дети есть несовершеннолетние.

– Права, лева… – пробормотал дон. – Сим, ты зубы мне не заговаривай, – и слегка подпихнул приятеля грудью.

– А я не… и вообще, если б родители на даче не были, они б меня на улицу ночью не выпустили!

– А причем тут они?

– А при том. Они мне не разрешат. И чтобы опеку взять, я на шестнадцать лет старше быть должен, чтоб считаться ей этим… папой. А я только на четыре.

Болард метко сплюнул в крапиву.

– А ты точно знаешь?

– А то. У меня мама – социальный работник, – зачастил парень. – Так что Майку все равно в детский дом отдадут, до совершеннолетия. Мама может замолвить, чтобы получше. А почему ты с ней квартиру не снимешь? – чувствуя, что неприятность миновала, спросил он.

– Я в армию ухожу.

– А… А призыв только осенью. А пока… А университет?

– Выгнали, – Болард скорчил убийственную физиономию. – А что я хозяевам квартиры скажу?

– А что сестра! – отбрил Симка. – Сестер в паспорт не записывают. Может, тебе денег дать? – спросил он жалобно.

– У меня у… – Болард обернулся: Майки не было. Совсем!

Забыв глупого Симочку, дон минут десять обыскивал сад, потом выскочил на улицу. Вроде бы сарафанчик мелькнул в конце, под фонарем. Болард бросился туда. Симка сопел сзади, все больше отставал и, наконец, прекратил погоню. Вспомнил, что разгуливает ночью без тапочек и без рубашки, а это неприлично и холодно. Болард же продолжал бежать, с ужасом осознавая, на что решилась девчонка. И совсем чуть-чуть не успел.

После бурной погони волны Юръ-Дзинтара показались ужасно холодными. И Болард опять купался в одежде. Правда, уже в другой. Чокнутый Переход привычно преобразил ветровку, льняную рубашку, джинсы и тапочки на босу ногу в гардероб средней руки барона: камзол из жесткой парчи с рядом жемчужных пуговок, складчатую рубаху с кружевами по манжетам и вороту, штаны в обтяжку, шелковые чулки и шлепанцы с позолоченными пряжками и бантами. С последними Болард разделался мгновенно, взбрыкнув ногами. Чулки держаться на воде не мешали. А вот проклятый камзол тянул на дно не хуже, чем бушлат революционного матроса из книжки Валентина Катаева. Причем, пуговиц в нем было намного больше, а петли уже и противнее. При этом Боларда больше интересовало, плавает ли поблизости Майка или уже ушла на дно. Тогда можно и не сопротивляться.

Майка не утонула. Время от времени метрах в десяти от барона при свете луны мелькала над волнами ее голова. Рыжая висела, вцепившись в риф четырьмя конечностями, как недоутопленный котенок или гишпанская собачка Му-Му. Хоть не орала. Болард стал героически сражаться с пуговками. Он бы оборвал их ко всем чертям, но средневековые портные работали качественно. А ни ножа, ни хоть завалящего бритвенного лезвия в карманах и кошеле у пояса не нашлось. Наглотавшись солоноватой воды, барон, наконец, проводил злобным взглядом тонущие камзол и рубашку и поплыл к Майке, мощными взмахами рук и ног распинывая волны.

Отлипать от камня рыжая не хотела. Она даже попыталась укусить спасителя и вполне удачно пнула его ногой. Болард взвыл и непочтительно схватил невесту за волосы. Свободной рукой стал отцеплять закостеневшие на камне пальцы. И лишь теперь заметил цепочку походен, мечущихся на берегу. И услышал заглушаемый прибоем крик.

Быстро подплывала лодка. Под ударами весел радужно искрились брызги. Это было красиво.

Утопающих втянули на борт, завернули в жесткую парусину, дали хлебнуть вина из баклажки. Они закашлялись и отвернулись друг от друга с демонстративным видом. Лодка повернула к берегу. На берегу Майку слуги на руках понесли в замок. Ее отец подошел к Боларду. Осветил походней. Лицо Виктора было красным от гнева.

Болард выхаркнул соленую слюну, посмотрел на несостоявшегося тестя. Парусина сползла, с волос противно текло.

– Ну?!..

Барон Смарда сощурил правый глаз:

– Баранки гну.

Дон Эйле и Рушиц без замаха хлестнул его по щеке. Изготовился для второго удара. Рошаль, подбежав, успел поймать графа за руку. Болард улыбался, кривя рот. Кровь ползла из ноздри. Несколько секунд длилось молчаливое противостояние глаза в глаза.

– К-куда п-присылать с-секундантов? – спросил Болард, заикаясь.

– Т-ты…

– Он в своем праве, – поджал губы Рошаль. – Но не сейчас. Взять! – распорядился он кнехтам. – В кокпит «Аманды» и запереть до утра.

Героически раскидать всех или хотя бы подраться не получилось. Боларда профессионально скрутили, замотали веревками и бережно уложили на дно той же самой лодки, в которой сняли с рифа. Заскрипели весла в уключинах, заплескалась о борта вода.

Глава 25.

1492 год, июнь. Замок Эйле

Ивара разбудили боль в правой руке и какое-то странное предчувствие. К боли он успел привыкнуть за последние месяцы, потому отогнал ее от себя и забыл. Но все равно оделся, застегнул пояс с мечом и вышел в коридор. Стражники у двери вытянулись и расправили плечи. Князь кивнул:

– Оставайтесь.

И пошел наугад по полосам тени и света от горящих в скобах походен. Впереди мелькнул белый женский силуэт с объемистым свертком в руках и исчез за поворотом. Ивар бросился вслед.

– Ливия, стой!

Она побежала. Уронила с правой ноги клацнувший башмак и запрыгала на ней, стаскивая второй. По звуку Кястутис догадался, что имеет дело не с призраком, схватил женщину за плечо. Она упустила предмет, обмотанный полотном. Предмет оказался сплетенной из лозы клеткой. Клетка покатилась по плитам, внутри забили крыльями, заорали голуби.

Женщина крутнулась. Из-под спутанной, мелким бесом вьющейся гривы на князя яростно уставились серо-зеленые глаза.

– Я Сабина!

– Я уже понял.

Улыбка Ивара заставила лицо ведьмы дернуться.

– Отпусти меня!

– И не подумаю.

Все так же крепко сжимая ее плечо, Кястутис поднял клетку с голубями.

– Сильно проголодалась?

Глаза Сабины округлились, и рот приоткрылся. Она даже вырываться перестала, хотя и до этого старалась не слишком.

– Знаешь, где поварня? Пойдем, провожу.

Зеленые глаза князя смеялись.

Ведьма загородилась стиснутыми кулаками:

– Я не…

Ивар локтем растворил ближайшую дверь. Втащил девушку в завешанную пыльными гобеленами по стенам парадную спальню. Набросил засов. Легонько толкнул пленницу на ларь, застеленный шершавым мценским ковром. Поставил клетку на поставец. Сам, подтащив тяжеленное кресло, устроился напротив Сабины, положив локти на колени:

– Я тебя слушаю.

Ведьма глухо повторила:

– Отпусти меня.

Ивар вздохнул. Указал на голубей:

– Если ты не голодна, то как объяснишь вот это?

Смуглое лицо ведьмы пошло пятнами. Это было отчетливо видно в свете луны.

– Не пытай меня, княже, – сказала Сабина хрипло. – С собой лучше возьми!

– Так куда ты шла?

– Вы утром отплываете. Не знаю уж, какую судьбу для меня твой Рошаль уготовил. Но лучше в море головой, чем без тебя.

Две силы сошлись в поединке. Миг – и на ларе сидит рыжая лиска. Острые зубки скалятся, а круглые глазки плачут.

Ивар разжал кулак, посмотрел на ладонь:

– Вон какая у тебя фюлгья.

– Отпусти!!!

И вот уже женщина обнимает колени, оплетает кудрями и гибким телом, снизу вверх заглядывает в глаза:

– Княже, княже мой… – ледяными пальцами хватает ладонь, чтобы отыскал среди откинутого на сторону пружинящего облака волос прядь чуть покороче. – Не жизнь, душу у меня заберет!

Крик сменяется горькими слезами.

Ивар оторвал от себя и поднял Сабину:

– Сядь туда и рассказывай.

– Хорошо. Твоя сестра послала меня сюда…

Голуби, утихнув, дремали в клетке. Сквозняк ворошил гобелены. Внизу по берегу метались алые искры походен. Магистр слушал, опустив голову на руки. Сабина выдохлась и замолчала. Откашлялась. Сказала тихо, не надеясь, что услышат:

– Ты меня прогонишь.

– Нет. Останешься при мне. Будешь слать Гражине голубков. С тем, что я скажу.

Магистр помедлил.

– Как же ты пишешь, если грамоте не разумеешь?

Ведьма подняла удивленные глаза:

– Что? А… знаки рисую. У всех гербы есть. А счет черточками, – губы у нее дрожали. Князь встал, поднял девушку под локоть:

– Не бойся. Есть Тот, кто защитит твою душу от любого зла. Готова ли ты принять крещение?

Она, сглотнув, кивнула. Все равно: лишь бы с ним. И забыть, что где-то есть Гражина – готовая выдернуть душу Сабины, как соломинку из копны, и швырнуть в огонь. Что ее можно защитить, ведьма не верила. Дона Кястутис предательства не простит.

Князь повел Сабину за руку по замковым переходам, махнув стражам, вышел в квадратный двор, миновал узкую калитку и распахнул тяжелые кованые ворота храма. Там был полутемно, лишь мерцала лампада в алтаре да светила в узкие окна по левую руку оливковая луна. Ведьма оглядывалась робко и с изумлением. Прямо перед ней золотился на возвышении странный крест: не привычный, со срезанной верхушкой – четырехконечный. Две статуи стояли по сторонам. Сабина сперва приняла их за живых людей: хрупкого рыжеватого мужчину с добрым простым лицом, завернутого поверх балахона в малиновый плащ. И черноволосую женщину в голубом, затканном сетью с серебряными блестками, платье; голубой же туфелькой наступившую на рогатый месяц. Ведьма смутилась под их живыми взглядами, а когда пришла в себя, князь уже стоял, преклонив колени. Девушка рукой могла дотронуться до его пушистого затылка, запросто вонзить булавку с длинным острием, которой она скалывала лиф. Дикая мысль мелькнула и пропала. Между Иваром и Сабиной была стена: коли – не коли. Незримая, но твердая наощупь. Ведьма даже засмеялась себе под нос. Князь же, помолившись, встал и крепко, властно повел ее за руку в боковой придел и дальше, через скрипнувшую дверь, по сырому, ароматному лесу. Подушка прошлогодней иглицы пружинила под босыми ногами. Влажно щекотала ступни. Время от времени князь придерживал упругие ветки, чтобы Сабина могла пройти.

Вдруг они оказались на поляне с густой травой. Бочажок посередине был как зрачок, а ели, окаймлявшие поляну, казались густыми ресницами. Над бочажком плавно катилась луна, блики лежали на темной воде, на зацветающих ночных кубышках. Говорили, время от времени в такой кубышке можно найти прекрасного младенца – дочь болотного царя.

И когда князь повел ведьму в воду, она испуганно дернулась. Но горячая, сильная ладонь не позволила убежать.

– Идем. Тут неглубоко.

И Сабина, ненавидевшая и боявшаяся воды, покорно пошла за мужчиной. Оказалось действительно неглубоко. Дно было песчаным, ровным, мягким. Колыхалась вокруг тела, поднимаясь, коричневая вода. Там, где Кястутису было чуть выше колен, он остановился. Пригоршней зачерпнул теплую воду, брызнул Сабине на лоб, живот и плечи:

– Крещу тебя во имя Отца, и Сына, и Духа Святого…

Заслонившись волосами, ведьма глядела на князя. Как капельки текут по смуглым щекам и в распахнутом вороте. Хотелось слизнуть их, ощутить солоноватый вкус его тела.

– Теперь ты у Него под защитой, никто тебя тронуть не посмеет.

– Разве я этого просила?!! – крикнула ведьма, не выдержав, стискивая кулаками кофточку на груди. Грива разметалась, кудрявой шапкой лезла на глаза. – Если ты мужчина… Не смей говорить мне: "Нет!"

– Молчи… Я все сама.

И вот князь уже лежит на берегу, и песчинки пополам с луной путаются в его темных волосах, и рубашка ужиной шкуркой отброшена в сторону, и отстегнут меч. И мокрую спину ведьмы трогает ветер.

Князь застонал, и Сабина вздрогнула. Звериной сутью почуяла, что происходит нехорошее: с глупой подружкой Майкой и ненавистным Болардом. И призрачной стеной волшбы загородила поляну. Стала гладить, разминать Ивару скрюченные пальцы на правой руке. Целовать тяжелую руку от ладони к запястью. И выше. И пахло хвоей и шиповником. Но Сабина разочарованно вскрикнула, когда Ивар вывернулся и животом упал в воду, разметав ряску и лилии.

Встал – и вода вместе с рваной зеленью стекала с волос и струилась по гладкой коже.

Не поворачиваясь к ведьме, Ивар подобрал рубашку, надел, не застегивая. И лишь тогда посмотрел на Сабину. А она смотрела в землю.

Глава 26.

1492 год, июль. Настанг

Дона Грета, баронесса Смарда забилась в самый угол лежанки, за печную трубу, грудой навалив на себя шкуры, и почти перестала дышать. У нее не было резона показываться Гражине, которая считалась любовницей Ингевора еще до того, как Грета успела родиться. Ну, или около того. Впрочем, сейчас дело шло не о том, кто кем кому приходится, а о вещах прозаических и достаточно серьезных. Монахиня с претором склонились над огромной картой, расстеленной на столе. За ними горела свеча, нимбом окружала склоненные головы с переплетенными прядями волос, и баронесса все время давила в себе желание пнуть дону Кястутис в тощий зад.

– Раздавим бунт – всех на фонарях развешаю. Начиная с бургомистра. Твари!.. Думал кинуть им кость в виде чуда! Нате, жрите, утрескайтсь! Вот вам Дракон, а вот Святой Юрий. Скоморох на подмостках! Скажи, ну скажи мне, – претор притянул Гражину за рясу на груди. – И никому не смешно… Те монахи, что его добили… их всех, – Ингевор черканул себя по горлу. – А слухи, что я Ивара убил, ползут. И кому сдалось его тело?

Гражина дышала с трудом, грива волос растрепалась. Зато Гретка смогла передохнуть и пошевелиться. Потянулась с беззвучным стоном наслаждения.

– Не… не…

– Извини, – Ингевор разжал костлявые ладони. – Я очень устал. И, видимо, завидую. Тому, что твой братец-еретик, Магистр Консаты, вот-вот сравняется в почете с тем гербельским придурком, которого сперва распяли, а потом уверовали. Чудо о Драконе, Чудо о Воскрешении… Сколько там еще положено чудес?

Гражина сморщилась, потирая шею. Грете был ясно виден ее скомкано-яростный профиль.

– Мы не о том говорим. Что в Дувре?

Ингевор уселся, положив локти на стол, а лоб на сжатые кулаки.

– Непонятно в Дувре. За Стекольненской эскадрой шли вдоль берега по пятам. Я бросил туда всех соглядатаев с побережья. Жрали, пили, сорили золотом – хватит тверженскую площадь замостить… Нам докладывали каждый шаг. Все, кроме твоей лисицы.

Монахиня сделала вид, что не поняла намек.

– И про севшие на мель халки, – продолжал, не дождавшись ответа, Луций, – и про ког, разбившийся в Саласском фьорде… Я две когорты оторвал от Настанга, отправил в Дувр на усиление, повернул туда же почти весь идущий на Эйле из Эскеля отряд. Всего пять сотен оставил на северном тракте на засеке. Распорядился Дуврские укрепления подлатать. Им повезли пушки из самых новых. Город не обойдешь – кругом болота. Два, три охотника проберутся – не армия. И с утра сегодня вроде началось.

Грета осторожно почесала висок. Нет, ну вот надо столько болтать. Все это неделю говорено-переговорено, наизусть успела выучить. Но Ингевор продолжал, а Гражина молча кивала.

– Началось. Только как-то странно. Стекольненскую флотилию там не видели. Хотя, кажись, я в ней каждую лодчонку поименно и в лицо знаю. А вот на рассвете вышли на рейд из тумана три военных фрегата под ренкорскими вымпелами. Все в дыму, черные, как смола. Знаешь, я в их ренкорский ад не верю. А в Дувре поверили. Когда они до половины форт снесли, а ни одна из новых пушек их так и не достала.

– Как? – моргнула Гражина.

И дона Смарда, забыв, что надо прятаться, облизываясь от любопытства, почти выпала из-под одеял.

– Мне страшно, Гражинка. Консата пришла за их князя мстить, и мне страшно.

Сестра Ивара стремительно оглянулась, и Гретхен забыла, как дышать. Но в тени за трубой близорукая монашенка юную баронессу не заметила. Дернула щеками.

– Ты меня за этим позвал: за сочувствием и молитвой? Или лучше толком узнать…

– Что именно?! – шепотом заорал Ингевор. – Орден запрещен в Подлунье. Куда мне послов посылать, чтобы спрашивать?! И кого посылать?

Гражина величественно опустилась на колени. Сложила руки для молитвы. Претор покраснел, но ей не препятствовал. Воцарилось долгое, тяжелое молчание.

– Они взяли Дувр?

Ингевор хрустнул пальцами.

– Нет. И даже не пробовали. Должно быть, поджидают остальных. А может, еще просто не получили приказа.

Гражина переползла на скамью, застонав, стала разминать спину.

– Но даже если они так сильны… если так… Даже если топтать, как треску в бочки, все равно больше трехсот кнехтов на фрегат не войдет, а с лошадьми еще меньше. Без лошадей они никак сюда не поспеют, а обученных коней в Дувре и окрестностях вряд ли много наберется.

Закивали и претор, и Гретхен в своем углу.

– Значит, кони, артиллерия. Корабельная лишь частично годится, – загибала пальцы Гражина, – а это опять же место. Нет, – монахиня потерла щеки, стала переплетать косу с мелькающей сединой. – Должны ждать.

– Это еще не все, – Ингевор взял со скамьи ее клобук и, разложив на коленях, начал поглаживать, точно зверюшку. – С час назад вторая недобрая весть пришла. Не из Дувра. Совсем с другой стороны, с севера.

– И… что?

– Под Москы появилось войско: примерно легион, четыре пятых – тяжелая и легкая конница; пушки: и обычные, и какие-то странные. Два здоровых ствола: приподнятый и лежащий поперек – у каждой, и мелкие патрубки между ними. В деле их пока не видели… Этих общим счетом восемь штук; фальконетов и мортир полтора десятка и шесть дальнобойных "единорогов", – князь Ингеворский потер висок.

Мигренью мучается, жмурясь, подумала Грета. А ведь снесут Москы, за день снесут, стены там деревянные.

Гражина наклонилась над картой.

– Ты считаешь…

– Я ничего не считаю. Но войск у Виктора Эйле даже с Варкяйскими прихвостнями не могло быть больше этого количества, чтобы надвое делить. Кнехты в поле не растут.

Грета потерла длинноватый нос, вспомнила легенду об аргонавтах и тихонько под нос хмыкнула. Если драконьи зубы в нужное время в поле посеять, войска растут замечательно. Жаль, что Ингеворушка Куна не читал.

– Под Москы у меня никого нет. И вынуть неоткуда.

Он в который раз сжал кулаки, тяжело, с присвистом задышал.

– Ну-у… – подняла глаза Гражина на тяжелый настенный крест. – У Виктора в Хорийском княжестве союзников мало, а у Артемия Хорийского в Москы тысячи две кнехтов наберется. Да ополчение.

– Если он опять воевать Сарбинур не отправился, – выхаркнул Луций раздраженно. – Что они там делят? Болота?

Грета, зажимая рот углом одеяла, хихикнула.

– Даже если отправился. Тройного превосходства в людях у Виктора нет. А без этого город не взять…

– Да на хрен оно ему?! Снесут стены пушками, а городок издали сожгут. И слободы им помогут. Этим работничкам лишь бы кулаками махать против князя…

Монашенка густо покраснела, сердито отвернулась. Претор побарабанил пальцами по столу.

– Ну, узнаю, кто там. Может, не Виктор. Может, Сарбинурский князь мстить пришел. Так не может у него странных пушек быть. А если мятежники, так зачем им сдался этот Москы? Куда они дальше пойдут?

Дона Кястутис, поджав губы, все же повернулась, уставилась в карту. Спина ее дрогнула.

– К-ключ…

– Что? На, выпей, – Ингевор засуетился, стал лить вино из кувшина в серебряный кубок, проливая на стол. Монахиня отдышалась, наконец. Повернулась, кривя губы. Баронессе Смарда стало отлично видно ее лицо: бледное, но торжествующее.

– Москы в хрониках называли ключ-городом к тергинскому железу. Ты должен был вспомнить!

Ингевор вытер бледной ладонью потный лоб, широкий рукав рясы завернулся, обнажая кольчугу.

– Девочка… Какие хроники – по четыре приступа в день.

Теперь уж монашка, забыв почтение, схватила претора за грудки. Затрясла так, что здоровенный мужик заходил ходуном:

– Думай же! Думай!! У них там двойной интерес! Они, сволочи, возьмут Москы и повернут к востоку, на Питер-на-Колыми. А там каторжники и железо! Кузницы, кузнецы, готовые войска для мятежа. Ненавидящие и Тергинца, и нас. Их тысячи там! Взовьются. Только фитиль поднеси… – Гражина перевела дыхание. Ошеломленный Луций не сопротивлялся. Дона Грета подумала, что если бы она рискнула потрясти его вот так, то через четверть часа висела бы на дыбе или даже кресте. Ингевор с Гражиной любовники? Выше бери.

– Что ты предлагаешь?

– Вынимай гарнизон из Эскеля, – одними губами прошептала Гражина. – Пусть бегут на Москы, пусть ударят Виктору в спину. И голубя Артемию, чтобы со стен поддержал. На месте разобьем всех.

Глава 27.

1492 год, июль. Эскельский тракт

– Что там того городка, – плевался Жигимонт, вытирая потное лицо, размазывая грязь по красным, в прожилках, щекам. – Брать Москы надо было, а уж потом, как положено, на Эскель идти! Навыдумывали: стратегия, тактика… – бурчал он. – Порядочному князю чихнуть без них нельзя…

– Этот чихнет, – гарцуя мимо, хмыкнул Шенье. – И будет из крыжаков лесоповал.

– А то… – утробно пробасил Варкяец, отмахнувшись от дробных камешков. – Убивать гадов нужно, а мы в кошки-мышки играем…

Узкой речкой тек насыпной тракт среди заболоченного леса. Шагала в пыльном мареве пехота, тяжеловозы тащили орудия. Ушли далеко вперед разведчики. Командиры, чтобы не глотать пыль, ехали в авангарде, беззлобно препирались на ходу.

– Не намахался еще, – подмигивал Шенье, косясь на торчащую у седла Варкяйца рукоять. Двуручный меч с изгибом-лунницей у крестовины и широким волнистым клинком не помещался ни в какие ножны и даже язве Андрею внушал уважение.

– Будем и убивать, – просто отвечал Жигимонту Галич. – На нас хватит.

Болард уже не обращал внимания на жалобы Варкяйского князя – привык. Удивлялся Александру – барон в сотый раз возражал совершенно серьезно, не уставая повторять свое.

Солнце стояло в зените. Банерет Кястутиса вспотел, как мышь под веником, и уже не раз и не два подумывал сбросить железо и то, что под ним, оставшись в штанах и рубахе. Но смотрел на бледного Ивара, и кольчугу со шлемом не снимал. Командиры должны служить примером.

"Делай то, что я говорю, а не то, что я делаю", – вспомнил Болард давний монашеский принцип, с тоской вздохнул и бросил взгляд вверх – где в безоблачном небе кочегарила белая печка.

– Крыжаки! – подлетел на взмыленном жеребце гонец. И тихо и обстоятельно уточнил, где видели врага и в каком количестве.

– Эскельский гарнизон проснулся, – пробормотал Шенье. – Не перепутаешь: хоругви черные с зеленым. Кой черт их из замка погнал?

Князь Кястутис поморщился при упоминании нечистого, натянул поводья:

– Войско! Сто-ой!!

Отмахнули сигнал знаменосцы. По знаку Ивара опять пошла вперед разведка.

Тракт в месте, где замер авангард, делал резкий поворот, и растущее довольно густо по сторонам чернолесье создавало иллюзию защищенности.

– Тяжелую конницу к бою. Шенье, поведешь, – приказал Ивар.

Андрей кивнул. Жигимонт, побагровев оттого, что не ему доверили командовать, показал кулак оруженосцам, чтобы двигались живее.