Текст книги "Крипт"

Автор книги: Ника Ракитина

Соавторы: Андрей Ракитин,Ник Середин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)

Ника Ракитина, Андрей Ракитин, Ник Средин
Крипт

Пути Господни не отмечены в картах,

И на них не бывает ГАИ…

Б.Г.

Глава 1.

1492 год, 12 мая. Настанг

Дон Болард, барон Смарда, рельмин Ингеворский, стоял на нижней ступеньке парадной внутренней лестницы столичного дворца князя Кястутиса, безжалостно комкая в ладонях поля роскошной, некогда белой шляпы заграничного фасона. Длинное мокрое перо обвисло и моталось из стороны в сторону, будто ободранный кошачий хвост. Сам дон тоже промок насквозь.

– Явился? – князь Ивар спускался вниз, скользя ладонью по холодному мрамору перил. Глаза его светились непривычным диковатым огнем, и свет этот не предвещал Боларду ничего хорошего.

– Как видишь, – молодой человек встряхнулся и предпринял усилие поклониться, как и подобает при встрече с начальством. – Мое почтение благородному дону.

– Оставь… – Ивар поморщился. – Долго я тебя ждал…

Это прозвучало, как зачин из сказки. Болард поморщился и развел руками, гадая между тем, за каким рожном он так срочно понадобился магистру Консаты. Предполагалось, что сегодня утром молодой барон Смарда отбудет в Сарбинур, юго-восточную провинцию Подлунья, благо, приглашение тамошнего князя на традиционную охоту на цапель лежало у него в кармане. На самом деле Боларда ждал в Мансорре великий герольд Ордена Бертальд, и вот с этим-то визитом медлить как раз и не следовало: о чем Ивару было хорошо известно. И вот на тебе: "Прибыть спешно…"

– Что стряслось? – поинтересовался Болард нетерпеливо и не слишком почтительно, отбрасывая за спину хвост влажных соломенных волос, подхваченный мокрым бархатным бантом. Гибкое широкоплечее тело барона в светлом костюме для верховой езды нуждалось в переодевании, огне камина и кубке подогретого вина, но магистр пренебрег вежливостью. Просто сунул в руки Боларда письмо в изящном бледно-голубом футляре. Дон Смарда принюхался: духами от футляра не пахло. К тому же на алом воске сломанной печати ясно различался оттиск клейма Канцелярии Синедриона.

– Забавно… – молодой человек вытряс из футляра пергамент с несколькими короткими фразами и уставился в них.

– Это еще что?

– Ты читать умеешь?

– А благородный дон дозволяет?

– Дозволяет. Не паясничай, читай.

– "Сим предлагается…" – вслух начал Болард, но глаза пробежали по строчкам прежде, чем осилил слова язык, и когда смысл написанного стал окончательно ясен, барону Смарде сделалось нехорошо.

– Ну и что? – тупо спросил он, забывая и о мокрой одежде, и о камине, и о кубке с вином.

Магистр молчал.

– Дон, ты спятил? – голос внезапно охрип до шепота. – Сейчас, накануне Замятни, бунта, так-растак… на подмостках корячиться?!

Дальше молодой человек высказывался в том духе, что он, Болард, личный банерет и оруженосец, никогда не подозревал за своим магистром столь пылкой страсти к лицедейству. И уж, коли князю Кястутису неймется, все лучше податься в любой бродячий раёк, чем соглашаться участвовать – тут дон Смарда с ненавистью потряс пергаментом – вот в этом бреде. Праздничная мистерия побивания Змия Святым Юрием вполне без него, Ивара, обойдется…

– Нет, – отрезал князь.

Болард замолчал.

Ежегодное празднование дня Святого Юрия, небесного покровителя Подлунья, обставлялось в Настанге с особой пышностью. Но гвоздем празднества была мистерия, в которой самым видным дворянам вполне натурально предлагалось победить дракона и освободить прекрасную пленницу. Драконы были самые настоящие: посланцы Синедриона отлавливали в Корморанских пустынях водящихся там в изобилии зверуш – этакую помесь варана и реликтового птеродактиля – и за месяц до праздника привозили в столицу. Поили, кормили, словом, приводили в надлежащий вид. А потом, в назначенный момент, выпускали на храмовые подмостки хищного, злобного, но, в общем-то, легко уязвимого зверя. Прекрасные пленницы добывались где придется, причем, по окончании мистерии их отдавали победителям, которые вольны были делать с девушками, что хотели. Если от сего освященного Церковью союза рождался ребенок, с ним носились после, как с писаной торбой, считая, что это дитя – не меньше, чем знамение Господне, и означает оно непременную в будущем удачу для края, благополучие и обильный урожай.

Так что его мать потом без труда и с почетом можно было выдать замуж, а дитя не считалось бастардом, и закон о рабстве на него не распространялся. Дети, впрочем, рождались редко, видимо, Подлунье не являлось возлюбленной Господом страной. Синедрион это обстоятельство крайне огорчало.

Главнейшим же во всей этой священной круговерти было избрание достойного на роль самого Юрия-Победоносца. Решалось дело обычно жребием. В нынешнем году он выпал на князя Кястутиса, и Болард справедливо считал, что такой выбор не случаен.

– Ты что, – сказал он, теребя в пальцах мокрое перо и кусая губы. – Ты что, не понимаешь, что мистерия – только повод, чтобы убить тебя? До восстания, которое, ввиду твоей смерти, скорее всего не произойдет. И черт с ним, с побиванием варана… тьфу, дракона Святым Юрием. Кстати, бедная зверушка…

Осекшись, он вскинул голову и увидел глаза Ивара – зелень била из них нестерпимо ярко. Болард вдруг подумал, что, может быть, он видит сейчас князя в последний раз, и, значит, должен постараться запомнить его вот таким, каким он был при жизни. Эта мысль так поразила банерета, что он отступил и едва не потерял равновесие, позабыв о том, что стоит на лестнице.

– Я понимаю, – сказал Ивар тихо. – Но пойми и ты. Мне нельзя отказаться.

– Почему?

– Потому что если я откажусь, то после, когда мы победим в этой Замятне, любой сможет кричать о том, что консул – трус.

– А это неважно, – Болард пожал плечами. – Горе побежденным, а победителям – наоборот. – Он хмыкнул. – И потом, если тебя убьют, а тебя убьют непременно, никакой Замятни не будет. И консулата не будет тоже.

Он скомкал и отбросил письмо. Ивар нагнулся за листком.

– Я не могу, – сказал он снизу вверх. – Я нобиль.

– Ну да, – Болард с отсутствующим видом отвернулся к окну.

Снаружи гремел по листьям дождь, желтовато-зеленые соцветия клена липли к стеклам и сквозь рисунок витража казались то синими, то багряными, как будто бы уже наступила осень. – Ну да. "Я не могу воевать за Беларусь с побитой мордой"…

– Что? – удивленно переспросил Ивар.

Барон Смарда вздрогнул:

– Так, ничего… Обещай, что я буду у тебя в свите. Кстати, уж не за этим ли ты меня звал?

Ивар кивнул, Болард пожевал губами:

– М-м… уговорись, чтоб начинали ко Всенощной… Скажи, мол, ночью красивше… Наплети что хочешь! Они послушают! Маленькие вольности в большом обряде – ведь чепуха, верно? Обещаешь?

– Обещаю.

– Вот и славно, – пробормотал молодой человек, не поворачиваясь, чтобы дрожащие губы не выдали его смятения.

Не прощаясь, барон распахнул двери и вышел в дождь. Запах мокрого камня и юной листвы ворвался в дом и заставил Ивара улыбнуться, но, когда он вспомнил, какие несчастные и больные сделались у Боларда глаза, едва тот узнал о жребии Синедриона, улыбка пропала.

Но что они могут сделать в Храме, куда запрещено входить с оружием? Да что угодно, сказал себе магистр. Несмотря на латы, положенные по обряду. И на ненастоящего дракона. Спасенная пленница отравит его или заколет шпилькой для волос на брачном ложе? Князь, не удержавшись, хмыкнул. Почему же тогда Болард уверен, что обязательно случится дурное? И он, Ивар, тоже?

Князь растворил окно, и ливень ворвался к нему, ударил в лицо тугими струями – будто хлынул из ран Господних травяной сок.

Невозможно умереть, когда вокруг такое лето. Если кругом бушуют под майскими ветрами юной листвой сады и ошалевшая от позднего, не ко времени, половодья Настасья плещет в обшитый камнем берег, а на другом ее берегу жгут костры, и ночами звезды отражаются в воде вместе с огнем и сплывают вниз по течению…

Все будет хорошо.

Барон Смарда вышел на дворцовое крыльцо и остановился в нерешительности. Дождь щедро поливал настангские улицы, все вокруг шуршало и хлюпало, и по булыжнику вниз, к Настасье, сбегали целые потоки воды. Казалось, небо прорвалось окончательно и бесповоротно, и солнце не проглянет уже никогда. Какое тут, к лешему, плодородие и богатый урожай, подумал Болард с неожиданной злостью. Еще день такого вселенского потопа, и поля вымокнут до нитки, и значит – зимою жди голодных бунтов… Понятное дело, отчего Синедрион так дрожит за это проклятое празднество. Хотя праздником голодных ртов не заткнешь… И тогда уж восстание. Если Ивар останется жив…

Болард постоял еще. Падающие с жестяного козырька капли разбивались в мелкую пыль о мрамор ступеней. Барон отер рукавом мокрое лицо, набекрень напялил измятую шляпу. Впрочем, на кой ляд ему шляпа в такой ливень…

Дон вдруг подумал, что совершенно не представляет, каким способом намерен через два дня спасти Ивару жизнь. Заставить этого безумца отказаться от участия в мистерии он не смог и не сможет. Сделать так, чтобы мистерия не состоялась вообще? Будут тогда Консате народен гнев и ярость благородная в одном флаконе. Синедрион сдохнет от счастья при таком раскладе. Не-ет… Нужно что-то такое, что вынудит Претора, эту главу тайного церковного сыска, оставить князя Кястутиса в покое, наплевав и на ненависть, и на чувство религиозного долга. Вот только жаль, он, Болард, понятия не имеет, что же это должно быть. Тут совершенно некстати вспомнилась Майка. Как сидит девица на перилах веранды у него, Борьки, во дворе, грызет зеленое яблоко и поглядывает из-под челки хитрым глазом. Ядовито так… Мол, ни за что тебе, бедному дурню, не понять…

Болард вздрогнул и ошалевшими от нежданной удачи глазами уставился на плотную пелену дождя. Мать, мать, мать!.. Наль, Майкина матушка – бывшая супруга Ингевора. Майку, свою, стало быть, дочь, Луций-Сергий, князь Ингеворский, Претор Синедриона и протчее, не видел Бог знает сколько лет. Если вообще о ней знает. Так что Майкино появление на храмовых подмостках с соответственным комментарием как нельзя лучше отвлечет отца от не подобающих к месту и ко времени действий.

Болард через шляпу почесал темя. А уж если подсуетиться и подсунуть девчонку на место прекрасной пленницы, так Претор наверняка удавится от одной только мысли, чтобы отдать родное дитя князю Кястутису.

Было в этой затее что-то такое, что приводило Боларда в замешательство. Он даже не знал, обрадуется ли Ингевор Майкиному появлению или совсем наоборот. С отцовскими чувствами у Претора, как видно, плоховато… Ну, Ивар, конечно, не зверь, Майку он и пальцем не тронет, но, как знать, не все придут в храм безоружными, что бы там ни предписывалось; мистерия сорвется, возникнут паника, стрельба и давка… Подставлять ребенка – а в том, что Майка в свои неполные пятнадцать ребенок, Болард не сомневался ни минуты, – подставлять ребенка подло. Это барон знал наверняка. Но выхода другого не было. И не будет, сказал себе Болард как можно более убедительно. Так что не придется ему поехать ни в Сарбинур на цапель охотиться, ни в Мансорру к Бертальду. А отправится он за Майкой в Гомель, и чем скорее, тем лучше, потому что дня через два полнолуние сойдет, Переход между мирами закроется, и возможности попасть на Землю и обратно не будет еще целый месяц. То-то будет весело…

Дон Смарда засмеялся и, подставив лицо дождевым струям, шагнул с крыльца.

Глава 2.

1989 год, 12 мая. Гомель

– А знаешь, Серафим, отчего воробей воробьем зовется?

Болард сидел на бортике беседки, свесив наружу ноги и держась руками за облупленные голубые перила. Ему было смертельно скучно, но до прихода Гретхен, утащившей с собой ключи, оставалось еще немало времени. Не торчать же под дверью сиротинушкой… Уж лучше Симочке зубы заговаривать.

– Не-а… – рыжий Симочка непочтительно зевнул.

Борька качнулся в сумрачную, пахнущую древесной трухой и отчего-то мышами полутьму и сказал:

– Ну и плохо. Понимаешь, жил один мужик, и у него было просом засеянное поле. Вот он урожай собрал и сложил в амбар. И каждый вечер проверять ходил.

– Ну и что? – приятель опять зевнул и с хрустом потянулся. Лавочка под ним скрипнула. Из куста сирени на головы посыпалась какая-то дрянь.

– А то! Урожай-то меньшает. Вот мужик и стал караулить. Раз видит – птица летит. Огромадная. Крыльями луну закрывает. Черная, как ночь. И на снопы.

На Симочкином лице мелькнула тень удивления. Сейчас спросит, где вычитал или сам придумал, подумал Болард. Но Симочка промолчал. Борька состроил зловещую физиономию:

– А мужик не будь дурак, хвать оглоблю…

Стукнула калитка, и он запнулся. Помрачнел и пошел Гретхен навстречу.

– Ключи давай, – потребовал раздраженно, с неодобрением разглядывая сестрицыны наряд и прическу. – Третий час тут торчу по твоей милости.

Маргарита невозмутимо пожала плечами и, обойдя Бориса, как дерево, по траве поплыла к беседке. На ходу бросила:

– Обойдешься.

"Ведьма крашеная…"

Будто прочтя его мысли, Гретхен снова пожала плечами; опустилась рядом с Симочкой, отчего лавочка сразу перестала скрипеть и крениться на один бок:

– Мальчики, я с вами посижу. Пока мать на дежурство не уберется.

– Поскандалили? – ухмыльнулся брат.

– Да ну ее… – Гретхен извлекла из сумочки ключи и швырнула без предупреждения. Болард поймал их в сложенные лодочкой ладони, подбросил вверх звенящую связку и задумчиво вопросил:

– А мне-то они на кой в таком случае? Я, по-твоему, самоубийца?

– А то! – фыркнул Симочка, не упускавший случая выпендриться перед Греткой.

– Ты – нахал, – сестрица вздернула точеную голову. – Сколько дома не был, а явился – и матерью брезгаешь?

– Во-во! – обрадовался Симочка. – Я и говорю: хам, каких мало.

Болард показал ему кулак, спрятал ключи в джинсы и, снова усевшись на бортик беседки, пообещал лениво:

– Ты, Серафим, схлопочешь. Я с тобой на брудершафт не пил, могу и по морде.

– Феодал несчастный… – Гретхен фыркнула, по-кошачьи сощурив зеленые глазищи.

Борька качнулся, закрыв глаза и ловя лицом солнечные тени, глубоко вздохнул:

– Живи пока, ладно… Шестикрыл…

Кровь тяжело и гулко толкалась в висках. Мамочка, с тоскою вдруг подумал он. Ведь если бы эти Симкины слова – и в каком-нибудь настангском трактире… Да если б он при оружии был… Боже святый, даже подумать страшно… Все бросить к чертовой матери – и к морю, янтари в песочке собирать. И никакого Ордена. В пень!!

– А воробей? – голос сестры мог перекрыть бормашину.

– Чего – воробей? – не открывая глаз, спросил Болард.

– Ну, дальше что?

– А-а… Ну, хвать мужик оглоблю – и давай махать: вора бей! вора бей!

– А птица?

Борька открыл глаза и уставился на калитку. На дорожке стояла Майка. Боларду захотелось снова зажмуриться, но он пересилил себя и соскочил на землю. Пружинящей походкой направился к девочке, остановился перед ней со сложенными на груди руками и, оглядев всю, от крутых рыжеватых кудрей до парусиновых тапочек, осведомился раздельно и жестко:

– Спятила, да?

Розовые губы Майки обиженно дрогнули. Заплакала бы, что ли, сумрачно подумалось Боларду. Хотя зрелище это невеселое… Он понял, почему его так взбесил Майкин вид, лишь оглянувшись на Гретхен. Боевая раскраска на Майкином лице была явным подражанием его дражайшей сестрице. Но что дозволено быку…

– Симка! Колонка работает?

И, дернув Майку за руку, сообщил радостно:

– А теперь переходим к водным процедурам! Пошли, дона…

– Чего? Тронулся, да?

– С тобой – запросто.

Болард с яростью стукнул по рычагу колонки, да так удачно, что тот заклинило, и вода тугой струей ударила в землю. Майка с визгом отскочила. Симочка заржал.

– Заткнись! – заорал Болард. Подтащил Майку, пригнул одной рукой за шею, а другой стал плескать в лицо, размазывая воду с косметикой. Майка вырывалась и попробовала кусаться. В ответ Болард легонько хлопнул ее по щеке. Майка взвыла и отпрыгнула, мокрая и злая, с потеками туши на щеках и жалобно обвисшими локонами:

– Псих ненормальный!!

Болард лизнул прокушенную до крови ладонь:

– Кошка корморанская…

Девица покрутила у виска пальцем и ускакала, на прощание так брякнув калиткой, что на веранде жалобно задрожали стекла.

* * *

– Связался черт с младенцем… – Гретхен раздраженно брякнула чашкой об стол. Полетели молочные капли.

Болард вытер их пальцем:

– Жалко, да?

Сестрица пожала острыми плечиками:

– Зря ты здесь на исторический подался. Нужно было в педагоги.

Болард понимающе покачал головой:

– Ага, кого не любят боги… Слушай, отвяжись…

Гретхен не ответила. Села напротив, поставила локти на стол и, уперев подбородок в сцепленные ладони, поинтересовалась:

– Ты зачем сюда явился? Соскучился?

– А что? – скосился Болард. – Не веришь, значит, в родственные, значит, чувства?

Гретхен фыркнула.

– Ага, верю. В сыновнюю-то любовь – накануне мистерии! Это правда, что ты в свиту напросился?

Нате вам, подумал Болард устало, не успеешь… чихнуть…

– Да, – сообщил он. – Дракона буду водить на веревочке… Отвяжись от меня, моя прелесть.

Гретхен загадочно улыбнулась, мелкими глотками отпивая молоко.

Болард потер виски. Пора было трясти сестру на предмет осведомленности. Не то чтобы он сомневался в ее умении мыслить четко и логично, но кроме соображений бывают еще и факты. А факты предоставляет его сестрице Ингевор, поскольку благородная дона состоит с Претором в более чем тесной связи.

– Ну?!

Сестрица отмахнулась:

– Баранки гну… Да ничего я не знаю. Кроме того, что князя твоего разлюбезного прирежут. Но об этом весь Настанг твердит.

Весь Настанг, подумал Болард, глядя в окно. Весь Настанг твердит, а Ивар не верит. За окном был прозрачный майский вечер, кусты сирени в саду казались привидениями.

– Ладно, – хлопнул он ладонью по столу. – Считай, поговорили. Я к Майке, извиняться…

Гретка скривила малиновые губы:

– Ишь ты!.. – пропела насмешливо. – Метишь к сюзерену в зятья-а?

Болард терпеть не мог вот этого ее смеха – едва слышного, как будто катаются льдинки.

– А чего?

– Ну… – Гретхен плеснула себе еще молока, – флаг тебе в руки… князь Ингеворский…

Она пила мелкими глоточками, щурила глаза, как сытая кошка. И будто не замечала, как трясется от ликования брат.

– А папа о ней хоть знает? – Борька полез в холодильник за новой бутылкой молока. Голос из продуктовых недр звучал глухо. Руки тряслись.

– Узнает. Если мы покажем. Черт!

Запотевшая бутылка выскользнула из пальцев Боларда и раскололась с плеском и дребезгом у Риткиных ног.

– Псих, – процедила она.

Болард пренебрежительно пожал плечами. Деловито подобрал осколки, а лужу вытирать и не подумал: свистнул из кухни Семена. Пудель примчался, волоча в зубах материн тапок. Тапок Болард отобрал и съездил им псину по ушам, ткнул мордой в молоко и посмотрел на сестру.

– Детка моя, а тебе какая в этом корысть? Претор – особа духовная, все равно на тебе жениться не сможет…

– Дрянь!! – она пнула Семена, который, подлизав молоко, опять принялся, было, за тапок. – Еще одно слово, и я Майке все скажу! А ну пшел вон! Упырь проклятый!

– Я? – неискренне удивился Болард.

Гретхен смерила его нехорошим взглядом:

– Все ты у меня понимаешь, Боречка! Все. Понимаешь.

Глава 3.

1492 год, 14 мая. Настанг

Уже вечерело, когда Ивар покинул дом. Почти до самых сумерек он просидел в библиотеке, разбирая старые летописные тома в тщетных попытках найти хотя бы один случай, когда празднование дня Святого Юрия обернулось бедой. Летопись весьма сдержано сообщала о волнениях, случившихся в 1348 году в Настанге: это был третий подряд год неурожая, когда градом на полях выбило все, кроме камней, и Синедрион, в неизреченной милости своей и милосердии, повелел раздать в храме хлеб голодным. Погибло много, раненых никто и не считал… После этого Святая Церковь Единственного играть в милосердие закаялась.

Другой случай и вовсе вышел курьезный. Отловленный зверуш оказался весьма жизнеспособной тварью, к тому же Создатель наделил его немалой силой и настырностью, не позабыв прибавить к этой адской смеси и дурной нрав. Зверуш сожрал прекрасную пленницу – кстати, дочь городского головы – тремя взмахами челюстей, так что никто и опомниться не успел. После чего осоловел и позволил себя заколоть герою-победоносцу. Что странно, жито в тот год уродило щедро, и летописец этому простодушно удивлялся.

Больше ни о чем таком хроники не упоминали.

Ивар с досадой захлопнул тяжелый посеребренный оклад. Все, довольно. Ясно, как божий день, что во время мистерии на него не кинется ни одна собака. Конечно, у мятежного князя, запретившего на своей земле казни последователей мессии, враги будут обязательно. И не только поэтому. Претор слюной исходит от желания отправить дона Кястутиса на тот свет. Ведь в случае его, Ивара, кончины богатейшее и плодороднейшее княжество отойдет в державную казну: все равно, что в карман Ингевору. Но в храме?!. Даже Луций Сергий не настолько циничен.

За четыреста с лишним лет, какие ведутся городские хроники, ни одного преднамеренного убийства. Даже сбирами в толпе… Святой день.

За окнами понемногу сгущалась прозрачная синева, чище и отчетливей становились звуки, и во влажном запахе травы уже без труда различался горьковатый аромат полыни. Где-то в парке неуверенно щелкнул соловей.

Нужно было идти, но князь оставался неподвижен. Ладони лежали на серебре оклада, тяжкие – не поднять. Ивар бросил взгляд на чернильницу, усмехнулся. Сидит здесь, как в канун дуэли… Он вдруг подумал, что не успел ни разобрать архива, ни просмотреть хотя бы вскользь имущественных книг – ничего. Не написал ни одного письма, не составил завещания…

К лешему! Для чего все это нужно, если завтра утром он вернется домой? Наверняка злой после скандала со святыми отцами относительно участи «спасенной» девицы, усталый… Выспится – и поедет на Рушиц, плевать на дела…

В синеве вечера, далеко и раскатисто, ударил колокол.

Ивар поднялся.

Пахнущие молодой листвой вековые тополя встретили его на пороге. Дорожки парка были влажными от росы. Пахло сиренью и нефтью – от горящих по обе стороны входа фонарей. Между деревьями висел, чуть покачиваясь, надколотый шарик сходящей к ущербу луны. Ивар поправил воротник и огорченно поморщился: смарагдовую гривну, свой княжеский знак, он оставил в кабинете на секретере. Но возвращаться было дурной приметой.

Ивар остановился у перил неширокого мостика, перекинутого меж двумя холмами, на одном из которых стоял Архикафедральный собор, а другой, тщательно огороженный, являл собой монастырский парк. Здесь, в этом монастыре, помещалась и канцелярия Синедриона, которую князь только что покинул. Столько умных и бесполезных указаний, сколько надавали ему там, Ивар не получал никогда в жизни. Но из всей томительной беседы с архиепископом Эйленским и Настангским вынес лишь твердое убеждение в том, что примас церкви – почти что атеист, а сам он, Ивар, верующий весьма посредственный, хотя и чистосердечный. Последнее обстоятельство дона Кястутиса, магистра запрещенного на территории Подлунья тайного мессианского Ордена Консаты особенно позабавило.

Князь стоял на мосту, глядя вниз, на спускающуюся к речке Настасье пустую и темную улицу. Улица была обсажена тополями, и в ночном воздухе пахло горечью молодой листвы и речной водой.

Позади, на почтительном удалении, дожидалась свита. Негромко звякали поводные цепи коней, погромыхивали о брусчатку подковы. Запахи конского пота, кожи панцирей и сбруи и нефтяной вони от факелов относились ветром. И очень не хотелось туда возвращаться.

Потом на колокольне собора густым басом вздохнул колокол. Ивар нехотя оторвался от перил. Ему было неловко сознаться перед самим собой, что он стоял здесь, дожидаясь Боларда. Но банерет не явился.

* * *

– Наконец-то!

Дон Кястутис узнал недовольный голос и в первый раз за этот вечер испытал облегчение. Рошаля, канцлера Консаты, не могло быть в Храмине по определению. Тем не менее, он был, хотя и в гневе: вольно же благородному дону маяться дурью, размышляя над рекой, вместо того, чтобы подбирать броню и оружие, разминаться – и что там еще положено Святым перед побиванием Змеев?

– Ну, и чего ты скалишься? – Рошаль выдрал из груды железного хлама на полу, именуемого латами, первое, что попалось под руку. Полетела ржавчина. – М-да. Разве что у дракона от этого случится насморк…

Ивар непочтительно пожал плечами: доспех доспехом, но скорость в бою важнее.

– Пусть этим оруженосцы занимаются… Позвать? А по мне, лучше и не напяливать! – его зеленые глаза смеялись. Канцлер поджал и без того тонкие губы. Одернул судейскую мантию:

– Я не воин. Но юрист неплохой. По ритуалу тебе следует быть в броне. Все.

– Болард! – позвал князь звучно.

– Не трудись. Его нет, – Рошаль глубоко вздохнул. – И, судя по всему, не будет. Я полагал его легкомысленным мальчишкой. А… – канцлер пнул ногой доспехи. Железо ответило дребезжащим звоном. Для Ивара такое поведение всегда сдержанного и осторожного в поступках Рошаля было как приговор банерету.

– Нет.

– Послушай меня, – Рошаль присел на вделанную в стену ризницы мраморную скамью и, как никогда, сделался похож на выточенную из ореха статую святого. Только вот святые не бледнеют так резко: точно разливается под смуглой кожей пепельно-серая, грязная вода. Ивар подался к Рошалю:

– Сердце?!

– Послушай! Я видел пленницу. Это рабыня. Свободную они пожалели… И потом, литургию будет служить никак не архиепископ. Один из нижних чинов…

Князь молчал. Осведомлен Рошаль был обычно не меньше, чем Претор Синедриона. Преодолев традиционную для Подлунья ненависть к иностранцам и иноверцам, ренкорец смог сделаться известным юристом, едва ли не лучшим в Настанге. Само собой, из этого последовали весьма обширные связи как при дворе принципала, так и в канцелярии Синедриона, и не только. О своих конфидентах Рошаль не распространялся, но активно их использовал в случае нужды.

– Во-первых: как ты здесь оказался? – Ивар вынул из ножен и стал придирчиво рассматривать приготовленный для мистерии меч.

– Исключительно по милости Его Святейшества архиепископа Настангского и Эйленского. Дабы уладить с тобой имущественные и прочие мирские дела. Плюсы профессии… Адвокат, священник и гробовщик…

Ивар хмыкнул. Рубанул клинком воздух. Сердито сморщился… Боже карающий, да кузнецу надо ядра оторвать за такое!!

Рошаль следил за его движениями настороженным цепким взглядом. Примерно вот так же смотрел Болард во время их последнего разговора. У, вороны!

– Ты завещание написал?

Ивар поднял глаза.

– А надо?

– Тогда распорядись устно. Я позову свидетелей.

– Пошел ты к черту.

– Дон, ну ты совсем дурак?

Ивар не успел ответить. В дверь постучали – вежливо, но очень настойчиво, и голос того самого монаха, который встречал князя Кястутиса на ступеньках Храмины, сообщил, что уже пора.

Ивар на секунду зажмурился.

– Латы!

– К черту. Нож есть?

Из потайного кармана мантии Рошаль вынул стилет в кожаных ножнах.

– Спасибо, – Ивар прицепил ножны со стилетом к пустому поясу – все свое оружие он отдал, входя в храм. Вытер ладонь о бедро, взял ритуальный меч.

За стенами, в Храмине, отдаленный толщей камня, гремел хорал. Удары колокола вплетали в мелодию мерный ритм.

– Крестный ход заканчивается, – вздохнул Рошаль. – Иди. Я буду в храме.

Ивар кивнул. Подмигнул и толкнул дверь ризницы. Постоял, привыкая к темноте на лестнице. Вопреки собственной воле дожидаясь звука знакомых шагов. Почему-то князю очень было важно, чтобы Болард пришел.

Тишина была нерушима.

«…Господь, твердыня моя…»

Произнесенные по-таалински слова древнего псалма звучали незнакомо, но Ивар привычно повторял их про себя, сосредотачиваясь. Он стоял на храмовых подмостках и глядел перед собой. С шипением горели вокруг помоста восковые свечи. Тысячи свечей. Лица стоящих в Храмине людей не угадывались за ними. Только колебались от дыхания размытые золотые огоньки. Где-то там, внизу, был и Рошаль. Смотрел на князя, вознесенного над толпой на человеческий рост, и Ивар чувствовал его взгляд. И еще взгляды – твердые и недобрые.

Ивар обернулся к алтарю. Тот едва угадывался за свечами и цветами, чей запах, мешаясь с запахом пота и ладана, кружил голову. Громко и внятно звучала молитва. Не смотря на распахнутые окна и двери, было душно.

Боже, как душно… Князь раздернул ворот котты, опять пожалев о том, что вышел из дому без гривны. Говорят, будто смарагд бережет воина от дурного глаза, чародейства, драконьего огня и предательского клинка… Интересно, что из этого приготовил ему Ингевор?

Не оборачиваясь, Ивар чувствовал, как трется о столб прикованная девочка-рабыня, дышит сухо и часто, всхлипывает. Ей даже нечем смахнуть паутину взглядов.

Времени не осталось.

И почти сейчас же снова ударил колокол, и голоса церковного хора взлетели под купол, и тысячекратно отраженное эхо заметалось среди золота и порфиры стен и вдруг осеклось. Взвыла и шарахнулась прочь от подмостков толпа. Завизжала прикованная пленница.

Ивар крутнулся на этот крик и увидел…

Глава 4.

1989 год, 13 мая. Гомель

Трамвай оказался замаскированной камерой пыток. Комплексной. В нее входило удушение в насмерть запечатанном вагоне с одновременным выкручиванием конечностей и прочее средневековое членовредительство. Несчастную Майку толпа прижала к стеклу и настойчиво пыталась ею это стекло выдавить. Сил сопротивляться не было, и девчонка только возмущенно шипела и закатывала глаза. Борис, по прихоти этой же толпы, оказался рядом и даже пытался Майку оберегать. Но и это не выходило. Зато Майке хорошо была видна его ободряющая улыбка.

Остальным повезло меньше. Их рассеяло по салону, и только сдавленные вопли говорили о том, что все еще живы.

Вагон резко крутнулся в каком-то балетном па, и старушонка, влекомая сумками и корзиной, впечаталась Майке в бок.

– Толкаюцца тут всякия!! – пронзительно завопила бабуля.

Девчонка смущенно поежилась. Больше всего на свете она ненавидела скандалы и терялась от вспышек ярости зачастую совершенно не знакомых ей людей.

– Молодежь! До чиво распустились! Парень, а от девки ну не отличишь!

Майка растерянно потерлась потрепанными джинсами о край старухиной корзины, встряхнула рыжей головой.

– Мадам! – расхохотался Болард. – Вы раздавите мальчика своими пакетами. Пощадите, он исправится!

– А ты-ы!.. – заверещала старуха, но тут трамвай нервно дернулся, колеса проскрежетали по рельсам, пронзительно зазвенело соседнее стекло, рассыпалось мелкими брызгами по толпе. Солидно взвизгнула толстая накрашенная дама, милицейской сиреной взревел чей-то ребенок.

– Автобус… – прошелестело в воздухе. – Автобус… врезался…

Майка ухитрилась обернуться и увидела «уазик». Передняя дверь автобуса заменяла трамвайное окно. По-змеиному зашипев, открылись двери, и стало ясно, что трамвай дальше не пойдет.

– Ну и ладно, – бодро сказал Борис, когда они выбрались из вагона. – Мы и так приехали.