Текст книги "Крипт"

Автор книги: Ника Ракитина

Соавторы: Андрей Ракитин,Ник Середин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

Они стояли у подножия крепостного вала, где над городом самодовольно возвышались темно-красные кирпичные стены. На холме от порывов сухого ветра покорно раскачивались пыльно-зеленые ивы, а справа, на площади Ленина, цвели огромные кусты роз, утопив в своем великолепии невзрачный памятник. Вождь почему-то сильно накренился вперед, и казалось, что он падает в знак солидарности с Пизанской башней. А может, просто вытягивает шею, тщетно стараясь взглянуть через холм на памятник отцу, обиженно повернувшийся к сыну задом. Майка уже не в первый раз любовалась этой семейной сценой, но опять не удержалась и фыркнула.

– Хочу розу, – капризно объявила, выскальзывая из толпы, Гретхен.

– Народу много, – назидательно сообщил сестре Борис.

Сосед Серафим объявил насмешливо:

– Трусит он, солнышко. Будет тебе роза.

– Не дома, – голосом, не подлежащим обжалованию, оборвал его приятель. Пошли.

– Слушаюсь, начальник, – Сима первым полез по крутому пыльному склону. Майка с удивлением глянула на это восхождение, хотела, было, предупредить, что вход в крепость один, через ленинский розарий, а не по горе. Но вспомнила, что у парней здесь раскоп, а, стало быть, им виднее. А прыткого Симочку уже поглотил оборонительный строй ив.

– Ох, мама… – уныло подбодрила себя Ритка и снисходительно подала братцу руку.

Неожиданно оказалось, что взбираться совсем легко. Даже Гретка в изящных туфельках на каблуках почти не отставала. Симочка дожидался возле сторожевой башни. Уже с розой. Из воздуха он ее вынул, что ли? А скорее, в пакете прятал. Для Гретки отчего не расстараться? Она всегда Симочке нравилась. Гретка розу приняла и даже улыбкой воздыхателя удостоила. Серафим покраснел. Борис презрительно фыркнул. Майка задумчиво почесала ухо. Она боялась, что археолог после такого заставит их карабкаться и на стену: просто так, без штурмовых лестниц. Но Борис просто открыл небольшую дубовую дверцу. И рыжая свято уверовала в правильность избранного почти другом детства пути. А зря. Внутренняя дверца оказалась заколочена широкими корявыми досками.

– Угу, – невозмутимо сказал Борис и пнул доски. – Можно и по стене пройти.

– Нельзя, – возразил Симочка.

– Это почему еще?

– А пра-авила запрещают.

– Какой ты весь пра-авильный… – Борис уже подымался по лестнице, ведущей на забороло. Остальные подались следом.

Лестница оказалась самая обычная, как в любом подъезде, и даже было в ней девять ступенек. Но «Правила» прогулки по крепостным стенам действительно запрещали. Даже квалифицировали это, как злостное хулиганство. И помня о финансовых затруднениях городских властей, щедро обещали за это штраф. До пятидесяти рублей на каждого нарушителя. Все это с большим удовольствием сообщили гостям два милиционера, которые, едва Борис появился на площадке, профессионально ловко вывернулись из-за огромной кучи мусора внизу. Этой кучей был завален ближайший спуск во двор. Поэтому одуревшие от жары стражи поймать нарушителей не могли и только назойливо прыгали среди кирпичей, бетонных труб и прочего строительного хлама, окружавшего новенький павильон – то ли кафе, то ли выставочного зала. Павильон блестел на солнце немытыми окнами, милиционеры радушно приглашали в участок, а впереди преграждала дорогу еще одна башня. Была она квадратная и, по странному замыслу древних зодчих, два отрезка стены сходились к ней тупым углом. То есть, почти сходились, упираясь все же в башню. Но можно было перешагнуть. Майка все еще не понимала, к чему такие сложности, конфликты с органами, когда можно обогнуть холм и попасть в крепость, как все приличные люди. Но сказать об этом Борису не успела, он уже обошел башню. Следом попрыгали Симочка с Гретой. А девчонка боялась. И не зря. Нога, выскользнув из босоножки, сорвалась, руки беспомощно царапнули кладку. Но Борис, схватив рыжую за запястья, поставил рядом с собой. Наставительно усмехнулся: – Осторожней, ребенок. Ты нам еще пригодишься.

Майка раздраженно дернула плечом. Благодарности к этому пижону она не испытывала. Она бы с удовольствием сбежала из развалин, но не хотела обидеть Ритку. А подруга словно и не замечала всю нелепость поведения брата, подчинялась на удивление беспрекословно и только улыбалась как-то странно: надо полагать, все же опасалась милиции. Но стражи покрутились среди гор мусора, вляпались в свежую лужу зеленой краски и, решив, видимо, что форма дороже, степенно удалились.

Следующий спуск оказался свободным.

Глава 5.

1492 год, 14 мая. Настанг

…Сначала – немигающие, нечеловечески спокойные и мудрые глаза. Синие-синие, как туман над горными озерами Миссоты, – так высоко, что отсюда, с ристалища, они показались Ивару просто невесть как очутившимися под сводами храма двумя кусочками вечернего неба.

Потом – плавный изгиб сильной шеи и острые, тоже отливающие синевой шипы. Короткое туловище с такими же, только куда острее и больше, шипами на хребте, иссиня-черные пластины чешуи, мощные лапы с когтями и хвост, одного удара которого, видимо, достаточно, чтобы убить лошадь.

И, наконец – распахнувшиеся с едва слышным шелестом огромные черные крылья.

Дракон.

Так вот какое орудие избрали церковники, чтобы убить его! Ну что же, по крайней мере, это будет честный поединок. Честный, хотя и безнадежный.

Дракон глядел на князя с недосягаемой высоты, снисходительно и чуть брезгливо, словно раздумывая, как ему поступить с этой человеческой козявкой. Он был спокоен и нетороплив, сложенные на спине крылья едва трепетали, готовые каждое мгновение раскрыться и вознести это жуткое чудо под купол собора. Чуткие, окаймленные синим перламутром ноздри раздувались едва заметно, вдыхая сладкий аромат ладана и цветов, и запах этот, судя по всему, дракону не очень-то нравился. Как, впрочем, и глазеющая на него с немым ужасом и, одновременно, восторгом толпа. И блестящий, почти игрушечный меч в руке человечка на помосте. Дракон хорошо помнил, для чего в этом мире служит оружие…

Точеная голова слегка повернулась, и немигающие синие глаза нашли онемевшую от испуга девочку. Пленница была предназначена ему, дракон знал это, и за такую неслыханную, по людским меркам, щедрость можно было пощадить их всех. Даже этого, там, внизу. Взять девчонку – и назад, в заоблачные выси, хрустальный холод снегов Тавинат, откуда непонятно зачем призвали его сюда эти люди. Призвали, закляв Истинным именем, непонятно как им открывшимся… Справедливо было бы убить их всех, это ведь так просто, хватит и одного выдоха пламени на всю толпу. Но они закляли его, вынудили, и он обязан не тронуть никого. Только девчонку – плату за беспокойство – и того человека на ристалище, если он будет досаждать.

Дракон обещал. И он сдержит свое обещание. Пусть смотрят…

Девчонка закричала, рванулась, сколько было сил, и цепи жалобно загремели. Дракон, выгнув шею, наклонился к жертве, так близко, что их глаза оказались друг против друга, и девочка осеклась. Ивар почти услышал, как с шипением рождается в глубине драконьей груди смертоносный огонь. Одного даже самого крохотного его язычка довольно, чтобы лишить человека возможности двигаться. И опаленному этим огнем остается только смотреть, смотреть, как, словно жерло вулкана, раскрывается чудовищная пасть… И в следующее мгновение тебя уже нет, – есть только вздох ветра и шепот листвы, и синева ночного неба за стенами храма. И звезды в кружеве тополиных ветвей.

– Не смей! Ты, тварь!.. – Ивар закричал первое, что пришло на ум, слова не имели сейчас никакого значения. Просто он должен был заставить дракона обернуться.

И дракон обернулся. И Ивар увидел, что в синей глубине его глаз больше нет безбрежного спокойствия. Есть злая воля человека, – не зверя! – которого оторвали от очень важного дела ради пустяка.

«…ты можешь убить его, если захочешь».

Хочу ли? И достоин ли этот человечек такой смерти? Дракон решал – неторопливо, раздумчиво: когда за твоими крыльями лежат столетия прожитых дней, глупо спешить. Они тоже могут подождать, все эти зрители. Но человечек не хотел ждать. Сломанный одним ударом о драконью чешую клинок – в пыли ристалища, и человечек с обломком в руке, слабый, столь легко уязвимый… И стилет возле драконьего глаза.

"…Ты можешь убить его, если захочешь". Если сумеешь, хотели они сказать. Лжецы, тайными подступами прознавшие его Истинное Имя! А раз так, дракон не обязан следовать нечестной клятве. Пламени в его груди хватит на всех.

"…Если захочешь". Если дракон захочет, он сможет убить его. И их всех. И горе поднявшим на него сталь и лживое слово!

Со свистом разрезали спертый воздух стальные пластины чешуи, распахнулись черные крылья, и свечи погасли. В немой темноте Ивар услышал звон разбиваемого хороса. Князь еще успел пожалеть это хрустальное чудо – кораблик – единственное, что как-то мирило его с этой Храминой. Мгновение тишины будто растянулось в минуту, а потом звуки нахлынули и оглушили, и он перестал разбирать вопли рванувшейся к дверям толпы, звон и грохот ломаемой церковной утвари и свист драконьих крыльев. А потом алая вспышка пламени осветила храм, и Ивар увидел, как падают обездвиженные люди – те, кто оказался ближе к зверю – и черная тень на мгновение нависает над ними, и в следующее мгновение их уже нет…

Дракон оказался перед Иваром, вблизи, с раздувающимися ноздрями, яростный, замерший с полураскрытыми крыльями. Между зубами проскакивали язычки огня.

– Морвен Англахель, – произнес Ивар непонятно откуда пришедшие слова. Язык не слушался, губы растрескались от жара. – Я прав, Морвен?

Дракониха молчала. Не двигалась, и лишь глаза ее, недобрые, сделавшиеся отчего-то печальными, следили за князем. Ивар вдруг понял, куда же она смотрит, и повыше поднял руку. В неверном свете драконьего пламени Кольцо Магистров на его пальце вспыхнуло кровавой каплей. И – густым багрянцем – отразившее этот свет лезвие стилета в левой руке.

– Морвен Англахель! Заклинаю тебя…

Огненный шквал обрушился на него и сбил с ног. Ивар покатился по ристалищу, чувствуя себя сосновой щепкой в вихре лесного пожара. Ладони наткнулись на что-то острое, Ивар не сразу понял, что это осколки хороса. Во рту сделалось солоно и горько, и в приступе дурноты князь не сразу почувствовал, как драконья лапа подбрасывает его вверх. Боль пришла, лишь когда он упал, впечатавшись лицом в хрустальное крошево, перевернулся и сквозь наплывающую кровавую пелену увидал над собой оскаленную морду.

…смарагд бережет воина от дурного глаза, чародейства, предательских клинков и драконьего огня. Тяжелая княжеская гривна, небрежно брошенная поверх так и не разобранных бумаг на секретере…

Дракон вздохнул.

Тонкая струйка прозрачного огня лизнула висок лежащего.

Глава 6.

1492, 15 мая. Настанг

Уже светало, когда Рошаль, наконец, смог добиться позволения пройти в монастырь. Ему пришлось сослаться на свой чин и якобы существующее распоряжение принципала об осмотре места ночного происшествия. Рошалю повезло: центурион оцепления оказался доверчив, к тому же, синяя судейская мантия и орденская лента святого Мицара (а также полновесный кошель) сделали свое дело. Такому почтенному дону грешно отказывать, равно же грешно и спрашивать бумаги. Если таковых и не существует, от осмотра собора великой беды не произойдет. Пепелище в каменных стенах, мертвый князь Кястутис. Мертвые сраму не имут, власти не хают. Пусть осмотрит.

Примерно то же самое думал и выставленный у дверей собора внушительного вида монах. У него, правда, все-таки достало наглости потребовать документы. Рошаль послушно полез за пазуху, одарив при этом служку соответственным взглядом. Монах смешался и уже безо всяких препон освободил вход.

Под ногами хрустело битое стекло вперемешку с закопченной штукатуркой. Помост местами уцелел, к нему была приставлена лестница.

Рошаль остановился на пороге. Святой Юрий смотрел на него с обожженной фрески ясными глазами. Зелеными, как листва за стенами этого пепелища.

Канцлер ощутил, как его начинает трясти мелкая дрожь. Здесь некому было уцелеть. Он видел все до самого конца, видел, как упал Ивар и как коснулось его лица драконье пламя. И даже если эта тварь не убила его, святые отцы наверняка с успехом довершили начатое. Рошаль пришел сюда не затем, чтобы искать живых. Он пришел, чтобы увидеть мертвых.

И не увидел никого.

Служки, как видно, уже успели убрать трупы. Что ему теперь делать? Идти в Канцелярию Синедриона? Но Ивар не оставил письменных волеизъявлений, из коих бы следовало, что Рошаль – его душеприказчик. Ну а постороннему человеку, в общем-то, все равно, как выглядит покойный князь Кястутис… и действительно ли он умер.

Канцлер стоял и думал обо всем этом, а глаза глядели просто в лицо святому Юрию, чьим именем был убит этой ночью человек, которого Рошаль привык считать своим лучшим другом. Канцлер не вспоминал сейчас ни о Замятне, которой, скорее всего, не случится, потому что теперь она потеряла всякий смысл: Ордену хотелось посадить своего магистра на Консульский престол, а теперь магистр – прах, и в прах отойдет, и кому какое дело до того, что думает обо всем этом он, мэтр Анри Рошаль, адвокат и советник юстиции, канцлер Ордена?

…Мы прах, мы вечный прах, мы соль земли,

Мы мел руин,

Щепа сухих древес…

Рошаль не очень отчетливо помнил, кому принадлежат эти строки. Быть может, Варкяйскому Лебедю… Говорят, после гонений в Ренкорре следы его привели сюда, в Подлунье. Говорят еще, что теперь, чудом выйдя из застенков ренкорской инквизиции, поэт уже не так красив, как прежде… И не пишет стихов. Собственно, какая разница? В другое время, в ином месте…

Тихий плач вплелся в мысли. Рошаль не сразу понял, откуда он исходит, а после, подоткнув судейскую мантию, взобрался на подмостки.

Девочка сидела у обрушенной, похожей на остатки гнилого зуба каменной колонны, скорчившись и поджав колени под рваный подол. Остриженные до плеч льняные, а теперь припорошенные гарью волосы скрывали замурзанное личико. Девочка глядела на Рошаля исподлобья, чуть отведя от щек ладони, еще не зная, стоит ли радоваться этому человеку. Ей было лет четырнадцать, никак не больше. Каким чудом она уцелела? И почему до сих пор сидит на цепи?

Рошаль одернул мантию.

– Не бойся…

– Я не боюсь, – длинные серые глаза совсем по-взрослому взглянули на него. – Я теперь ничего не боюсь.

– Ты видела? – спросил Рошаль.

Девочка кивнула. Он вдруг подумал, что рабыня, по-видимому, принимает его за одного из тех, кто должен распорядиться ее судьбой. И когда она спросила об этом, Рошаль печально покачал головой. Он и рад был бы что-нибудь сделать для нее, но она – рабыня, чужая собственность. И ему, как адвокату, хорошо известно, что случается с посмевшими… Господь мой, что это?!

Ивар лежал чуть поодаль, ничком, раскинув руки, словно бы собираясь обнять весь мир и не зная, что в объятиях – пустота. Голова чуть повернута набок. Слипшиеся от крови каштановые пряди, черный кровоподтек во всю щеку…

– Мальчик мой… – прошептал Рошаль дрожащими губами и шагнул к магистру, упал на колени, совершенно некстати припоминая сейчас ту далекую зиму в Велеисе, когда лечил его, мечущегося в горячке, беспамятного, утонувшего тяжком бреду дурных снов.

– Мальчик мой… Господи! За что?..

Возвращаясь сюда, Рошаль знал, что будет больно. И все равно оказался не готов. У него, бакалавра медицины и советника юстиции, тряслись руки, когда он переворачивал непослушное тяжелое тело. И потом, когда на него глянуло слепое, в крови, разбитое лицо, Рошаль ощутил, как земля уходит из-под ног. И только мгновение спустя у канцлера вновь достало смелости открыть глаза.

Безвольное запястье князя было чуть прохладней обычной, живой человеческой руки – Рошаль долго вслушивался, перебирая пальцами опавшие вены: пульса не было. Он подосадовал, что поленился захватить из дому сумку с инструментами. Хотя, толку в них сейчас… Валявшимся рядом стилетом канцлер разрезал завязки котты Ивара, заметив, что ее бархат и сорочка липкие от крови. Не дракон… Три глубокие колотые раны нанесли люди.

Он сидел перед магистром на коленях и слепо гладил его разметавшиеся темные волосы, и яростно ругался про себя. Нужно было уйти, вернуться домой, составить отчет о случившемся и написать в Миссотель великому герольду, и созывать капитул и командорский совет, и еще письмо Виктору… И готовиться к тяжбе, потому что нельзя же допустить, чтобы княжество Кястутис отошло «крыжакам»… Все законные права у графа Эйле и Рушиц, кузена Ивара, но слишком уж лакомый кусок…

– Оставьте этого человека! Во имя Господне, отойдите!

Рошаль вскинул голову. Закутанная в тяжелый мужской плащ-велеис хрупкая женщина стояла перед ним. Лицо под капюшоном было сурово, как если бы Рошаль являлся наихудшим грешником, пылью под ее ступнями.

– Я врач, – сказал он негромко.

– Этому человеку не нужен врач, – изжелта-серые глаза с ненавистью взглянули на Рошаля. Женщина поджала губы. – Священник и долокоп – вот все, в ком он нуждается. Отойдите!

Рошаль медленно поднялся с колен. Холодная слепая ярость, подобно ударам крови, гулко стучала в виски.

– Вы, – сказал он. – Насколько я могу судить, вы, дона, не являетесь ни тем и не другим.

Женщина повела плечами, и велеис с шорохом опал к ногам, открывая взгляду синий узкий балахон с т-образным крестом Синедриона на груди. Золото шитья и янтарные четки сказали Рошалю больше, чем любые слова.

– Я не знаю вас, – проговорила женщина ровно. – Но мне кажется, мой покойный брат не одобрил бы склоки над усопшим телом.

Канцлер презрительно пожал плечами.

– Возможно… Но у меня, дона Гражина… – он поклонился ровно настолько учтиво, насколько требовали приличия. – У меня имеются некоторые сомнения в том, действительно стоит ли полагать высокородного князя Кястутиса покойным.

Ее глаза дернулись к вискам:

– Но вам-то что до этого?!

– К сведению доны, я адвокат князя Кястутиса и его доверенное лицо. Могу ли я начинать улаживать его имущественные дела, не уверившись окончательно в его гибели?

Лицо Гражины дрогнуло.

– Мой брат не оставил завещания, – тонко усмехнулись бледные губы. – Других прямых наследников у него нет. Имущество отойдет частью монастырю Паэгли, частью в казну. Вам нечего делать здесь, мэтр…

Рошаль шагнул к ней. Оглянулся на Ивара. Отчего-то вдруг показалось, что он видит дурной сон, что сейчас Гражина растает, как мартовский снег под солнцем, а Ивар встанет и улыбнется.

Но чуда не случилось. Только камень в Кольце Магистров вспыхнул малиновым светом и погас. Канцлеру сделалось не по себе, но новой вспышки не было.

Ивар мертв, сказал себе Рошаль, и Кольцо тоже. Гражина ни за что не позволит ему забрать реликвию.

Жаль… Ивара похоронят вместе с Кольцом, точно так же, как, наверное, похоронили после битвы при Катанге вместе с Мечом мальчишку-графа Роже Тулузского, второго магистра Консаты. И что теперь будет с законностью всех последующих магистров?

Какое счастье, что Медальон Ивар оставил дома…

Неяркий солнечный свет сеялся через окна купола – узкие и высокие, разделенные полустершимися фресками. Пылинки танцевали в лучах, и уцелевшие лики святых были удивительно отчетливы в эту минуту. И Рошалю почудилось вдруг, что вернулись годы его студенчества в Велеисском коллегиуме, когда жизнь была простой и ясной, словно крест, и было легко верить и легко прощать. Горько, что теперь ему легко только ненавидеть…

– Когда будут похороны? – спросил он.

По лицу Гражины скользнула тень недоумения – оттого, что Рошаль еще здесь.

– Как душеприказчик князя, – проговорил он со спокойной настойчивостью, – я обязан присутствовать на погребении.

– Вас известят, – кивнула Гражина церемонно. Бледные губы кривились.

Называя адрес своей конторы, Рошаль подумал вдруг, что, если бы не монашеский балахон и не годы, проведенные в затворничестве, эта женщина могла бы нравиться. Немного румян на щеки и тепла в глаза…

Он вдруг поймал на себе чей-то взгляд и обернулся. Девочка-рабыня все так же сидела у обрушенной колонны, только теперь она смотрела на Рошаля с робкой надеждой.

– Что с нею будет?

Гражина пожала плечами:

– Сестры Паэгли позаботятся о ней.

– Послушничество и постриг?

– А вы что же, – с неожиданным ожесточением в голосе спросила монахиня, – вы можете предложить ей лучшую участь? Какую именно? Свободу?

– Хотя бы.

– Тогда вам придется жениться на ней. – Гражина брезгливо отряхнула с широкого рукава серую пыль. Рука, белая и тонкая, была красива. Рошаль отметил это механически и лишь мгновение спустя внезапно понял, что же его зацепило. Нежные ладони настоятельницы монастыря Паэгли с мозолями от меча – об этом стоит поразмышлять…

– Жениться? – переспросил канцлер Консаты, отводя глаза. – Почему?

– Чтобы пресечь сплетни, которыми неминуемо наполнится город. Вам, известному лекарю и адвокату, они ведь ни к чему? – Гражина помолчала. – Впрочем, женитьба вашей репутации не спасет, ведь девчонка – рабыня. Так что оставьте, мэтр… И подите.

Она повела рукой, давая понять, что разговор окончен. Спорить было бесполезно. Рошаль отвернулся, но краем глаза успел увидеть, как Гражина, сделав несколько шагов, опустилась перед телом брата на колени. Канцлер постоял еще немного, ожидая услышать рыдания или проклятья. Но губы женщины шевельнулись в беззвучном шепоте. Рошаль замер, ловя каждое слово. И содрогнулся, когда понял. Гражина читала благодарственную молитву.

Глава 7.

13 мая. Гомель 15 мая. Настанг

Борис привел спутников в Успенский собор. В соборе работал музей; в каждом притворе имелась экспозиция «быта»: крестьян, рабочих, помещиков, купцов. А по центру, в высоких стеклянных витринах – выставка местного фарфора – пышные барочные, строгие классические сервизы, а среди них – жемчужина выставки: тарелка, на белом донышке которой выведено бордовыми буквами: «1927 год. Догнать и обогнать!»

В одном из притворов горели хрустальные паникадила, звучал густой баритон и толпились люди – будто шла служба. Майка привстала на цыпочки, увидела из-за спин священника в золотом стихаре и двоих на коленях перед ним. В музее венчали. "Ли-ихо…" – растерянно подумала Майка, но потом заметила в службе что-то ненатуральное и, уже совсем безразлично решив: "Кино снимают", догнала своих.

Они спустились в крипту, где с низкого потолка свисали на длинных штангах белые матовые шары люстр, а у входа грозная табличка предупреждала: "Ламп головой не трогать!"

– Пойдемте, дамы, раскоп покажу, – махнул рукой Борис и, ловко увертываясь от коварных ламп, зашагал по коридору, мимо вмурованных в стену надгробных плит. Майка почти не отставала, а вот остальные замешкались. Неожиданно Борис остановился. Майка ткнулась носом ему спину.

Борис медленно провел рукой по золоченым буквам плиты, странным каким-то, не латинским и не славянским.

"Здесь покоится дон Ивар, князь Кястутис

1457 – 1492

Господи, упокой его душу!" – внятно, будто пробуя на слух, прочел он.

– До-он? – поразилась Майка. – Как он сюда попал? А собор-то! – вдруг спохватилась она. – Собор-то в шестнадцатом веке построили!

Борька рассеянно пожал плечами.

Электрический свет на мгновение вспыхнул ярче, дрогнул и вовсе потух.

– Холера, – прошипела девчонка, снова ударившись носом о Борькину спину.

Борис сжал Майкину руку, чтобы не боялась, и тут в конце коридора замерцал неясный отблеск и послышалась музыка.

Музыка была грустна и холодна, и похожа на звон осеннего ручья, в котором плавают желтые кленовые листья. Музыка приближалась вместе со светом факелов, и от нее хотелось бежать.

Факелы держали четверо в широких красных балахонах, идущие впереди. Еще восемь несли за ними на плечах широкий плоский щит. На щите, завернутый в красное, укрытый поверху бело-лиловым стягом, лежал человек. На голове его блестел золотой обруч, а сбоку покоился меч. Сквозняк колыхал стекающий со щита шелк. Сзади двигалась процессия с приспущенными хоругвями тех же алых и бело-лиловых оттенков. Музыка билась и грохотала между сводами. Майка, взвизгнув, попятилась, запнулась о прислоненную к стене плиту, и угодила пальцами в открытый проем. Борис молча яростно дернул рыжую в темноту, по коридору и вверх по лестнице.

В соборе тоже оказалось темно, только в нефах мерцали свечи. Собор отчего-то показался Майке очень большим и глухим, пах копотью и сырой штукатуркой. Девушка машинально обернулась и, разглядев алтарь, приоткрыла рот.

– Опоздал, братец?

От колонны отделилась и подплыла к ним, держа горящую свечу, красавица в платье темно-синего с зеленью бархата. Волосы ее были собраны под блестящую жемчужную сетку. Майка с трудом узнала в красавице Ритку. А когда узнала, оглянулась на Бориса и оторопела. На нем была замшевая серая куртка с прорезями на рукавах, в прорези виднелся зеленый шелк, замшевые же штаны были заправлены в высокие сапоги со шнуровкой, к кожаному поясу привешен короткий меч в ножнах с узорчатой оковкой.

– Это карнавал, да? – пискнула Майка и услыхала разгневанный Риткин голос:

– Ты кого приволок?! Это же совсем не та!

Майка оглядела себя, желая проверить, чем им нехороша.

Пожалуй, Ритка права, подумала она вяло. На рыжей была широкая, явно с чужого плеча, кожаная куртка и потертые узкие штаны. За поясом оказался короткий кинжал с обломанной гардой. А по босым ногам тянуло сквозняком.

Глава 8.

1492 год, 16 мая. Настанг

– Ну, не-ет! Я это не надену! – презрительно изрекла Майка, поднимая на растопыренных руках лиловую с черными кружевами тряпку. Нелепую и, вдобавок, ужасно огромную. – Я в этом утону! И вообще, по-вашему, я дура – в комбинашке по городу бегать?!

– Это не комбинашка, – вяло уточнил Борис. – Это салоп моей бабушки. Последний писк ольвидарской моды.

– Чего-о?

– Тлетворное влияние Запада.

Грета вырвала у Майки шелковый «салоп» и гневно швырнула на кресло.

И сказала Майке, что если та не желает одеваться пристойно и в культурном обществе, то сейчас они позовут пару лакеев и кучера, чтобы те Майку обуздали и передали швее с рук на руки.

– Я сама пойду, – сказала рыжая, прикидываясь испуганной. – Швея не такая мегера… как некоторые.

– Вы подумайте!.. – бывшая подруга обхватила подлокотники кресла, в котором сидела. – Она еще рассуждать тут будет! Дрянь безродная… Делай, что велят!

– Не ори на ребенка, – скучным голосом посоветовал Борис.

Он устроился в кресле напротив сестры, согнувшись и закрыв лицо руками. От Борьки ощутимо попахивало вином. Майка подумала, что сейчас Грета раскипятится, как холодный самовар, и заранее обозлилась. Она вообще плохо понимала, что сделала этим двоим, чтобы они так на нее взъелись. Но интересоваться хотелось как-то не очень.

Майка сумрачно стояла среди груды платьев, дожидаясь, покуда что-либо выяснится в пылу скандала. Но Гретхен молчала, только недобро щурилась. Тогда Майка зловредно запинала злополучный лиловый «салоп» в общую кучу.

– Так кого там все-таки хоронили? – вздохнула она.

– Князя Кястутиса, – черноволосая широко и странно перекрестилась: два плеча – живот, и ткнула пальцем в Бориса, – дружка вот его разлюбезного.

– Не отвлекайся, – мрачно изрек Борис. – Займись судьбой младенца.

Грета неохотно позвонила. И прежде, чем Майка успела вступиться за попранное достоинство, дверь открылась. В нее вошли не обещанные лакеи с кучером, а довольно объемистая тетя. Придирчиво оглядела Майку, хмыкнула: "Эту, что ли?", – взяла девицу за плечо и подтолкнула к двери.

Смежная с кабинетом комната оказалась гардеробной, плотно заставленной шкафами из светлого дерева. В промежуток между шкафами был втиснут туалетный столик со всеми принадлежностями и высоким в позолоченной оковке зеркалом.

Майка несильно стукнулась головой о развесистые рога, висевшие с внутренней стороны двери и украшенные парой замшевых шляп с мягкими перьями.

– Осторожнее, дона, – проворковала пухлая тетя ласковым голосом. – Из чего шить будем?

– А что есть? – если уж одеваться за чужой счет, то так, чтобы нанести Гретке побольше убытку.

– Гербелийский шелк, бархат из Утрехта, магдальская тафта…

Да-а, подумала Майка, если изучать географию по названиям тканей… Гербель – это в Африке?

– А что дороже?

– Алтабас из Варкяя, пятнадцать довгей за сажень.

– А это много?

Швея закатила глаза.

– Вот из него и будем, – сказала Майка мечтательно, воображая Греткино лицо в момент узнавания сего прискорбного факта. Ну, что Майке сшили платье из этого самого алтабаса, пятнадцать довгей за сажень. Толстуха понимающе улыбнулась и до половины скрылась в глубоком нижнем ящике одного из шкафов, после чего оттуда, как из цилиндра фокусника, стала выползать длинная и широкая лента фиолетовой с золотым блеском пушистой ткани, а швея временно потеряла возможность говорить.

– …тебя, дурака, не дожидаясь! – торжествующий вопль Греты пронизал дверь, заставив Майку заткнуть уши. Майка даже потряслась, что дверь такая толстая, а Грету слышно. – Для тебя же старалась, дурак бла-ародный!

– Как ты о чести рода печешься… – выговорил Борис тяжело, и девице показалось, сейчас он скажет про Гретхен что-то такое, чего Майке, по молодости лет, слышать совсем не положено. Но он лишь выругался.

– Не в конюшне, – сумрачно заметила Гретхен. – Эй, оставь цветы, не тебе дарены.

Майка представила, как Борька обдирает лепестки, и хихикнула: любит – не любит…

– Опять господа Смарда ссорятся, – заметила швея прежде, чем набить рот булавками и взяться за ножницы. – Становитесь к зеркалу и не вертитесь.

Майка показала своему отражению язык. И решила ничему не удивляться, потому что и так всего было слишком. Ну, подумаешь, параллельное пространство! А то и вообще сон ей такой снится.

А господа Смарда продолжали препираться о цветах.

– Да-а? – неприятно веселым голосом удивился Борис. – А кому они дарены? Может, девчонке? Как-никак дочь претора.

– Ща, разогнался!

– А кто тогда?

– А мне откуда знать, с кем ее мамашка спала? Была бы ему дочь, появилась бы в надлежащем виде. И в тапках… туфлях. Переход не ошибается!

– Ага, божественная безупречность… Это прокурор не ошибается, а переход – запросто.

Тут рыжую начали драпировать в тот самый варкяйский алтабас, и она временно отвлеклась от интригующего разговора.

– …обо всем я знала: и о том, что клинок у Ингевора отравлен, и о том, что ты помешать не успеешь. Вот только с девчонкой промахнулась.

– Жаба!

Борис высказался кратко и веско, на мгновение заставив сестру заткнуться. Швея попыталась вставить свои пять копеек, но, по счастью, ее рот был полностью запечатан булавками. Чему Майка несказанно радовалась, так как очень уж ее беседа занимала.

– Ругайся сколько хочешь, Болард, – тоном великомученицы изрекла Грета, – но я обязана была тебя спасти.