Текст книги "Крипт"

Автор книги: Ника Ракитина

Соавторы: Андрей Ракитин,Ник Середин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

Я вернулась сквозь вечность к Вам в сон, господин.

…Потанцуйте со мной тинтернель…

Выть хотелось. Биться головой о стену. Хватит!!! Девица легко спрыгнула со стола. Думала убежать за занавеску, но Болард ухватил ее за горячее запястье. Музыканты сбились с такта – как давеча сердце, замолчали.

– Если вам не понравилось, я ее накажу.

Болард ужом сыкнул на хозяина: заткнись!

– Как тебя звать?

Толстомясая погладила бубен на колене, объяснила за танцовщицу:

– Грета. Немая она.

Напоминание о сестре царапнуло. Неясная мысль забрезжила, но еще прежде, чем обдумать до конца, барон швырнул трактирщику кошель:

– Ключ от лучшей комнаты. И пусть вот она вина мне поднесет, – толкнул танцовщицу к хозяину. – Только не хуже, чем было.

Тот кланялся и разводил руками: как можно, мы со всем желанием… Элайя смерил приятеля взглядом: пытался догадаться, что тот задумал.

– Поезжай в город. Счас напишу, пусть того идиота выпустят. Бумагу! Перо, чернила!

На столе перед Болардом немедленно появилось и то, и другое. Он писал, а священник крутил головой.

– Поезжайте, отче. Через час буду.

И с этим зашагал по резной деревянной лестнице наверх. Не оглядываясь.

Глава 40.

1492 год, сентябрь. Настанг.

– Сабинка, Сабиночка, помоги!

Корзина сорвалась с руки и хлопнулась оземь. Громко чавкнули, разбиваясь, яйца. Кусок вырезки плоско разлегся на брусчатке. Раскатились капустные кочаны.

– Ивар!!.. Что с ним?

– Я не знаю.

Сабина заметила, что руки мелко дрожат, и сунула их под накрахмаленный передник. Равнодушно посмотрела на то, как приблудный пес, урча, волочит вырезку за угол. Перевела взгляд на Майку. И поняла: не подай та голос – не узнала бы. Ни за что не узнала бы ее в обрюзгшей девке с землистым лицом, на которое свисали из-под коричневого плата сальные темные волосы. И одета была Майка по-бабьи: в неопрятную кацавею и черную юбку до земли. Будто ведьма-нищенка и графская дочка вдруг махнулись местами. Сабина невольно разгладила полосатое зелено-желтое платье из добротного сукна, поправила на пружинистых косах обшитый кружевом крахмальный чепец. Юбку яйцами не забрызгало, слава те, Господи…

– Сабиночка… – подружка схватила ее за руку. Пальцы были липкие, холодные – как лягушка. – Еле тебя отыскала. Плохо мне…

Ведьма оглянулась: негоже, если экономку примаса Архикафедрального собора и секретаря Синедриона заметят рядом с какой-то нищенкой. Быстро зашептала:

– Отстань слегка и за мной ступай. В дом войдешь с черного хода, открою.

По счастью, идти было недолго. Сабина выскочила на робкий стук, еще раз оглянулась и втащила легонькую Майку в дом. На засов заперла двери и привалилась к ним спиной, тяжело дыша.

– Ну, что с тобой?

– Сабинка, родненькая, помоги. Крутит меня всю, тошнит, есть не могу.

Ведьма схватилась за дверную ручку, чтобы не упасть. Сама заразу в дом позвала! Почему? Откуда?

В пережившей мятеж столице обошлось без мора.

Для Консаты это было правилом: постройку военного лагеря всегда начинать с нужников. Мыться. Подвязывать коням под хвосты мешки – чтобы после не тонуть в навозе.

И потому зараза, непременно следующая за войском и уничтожающая его сильнее сражений, легион дона Кястутиса обошла.

В городе Орден действовал столь же решительно. Похоронные команды быстро собрали убитых и глубоко закопали там, где их не могло вымыть ливнями и талой водой. Из реки и колодцев мертвецов выловили тоже, колодцы такие засыпали. Устроили войну на ворон и на крыс – за каждую убитую была назначена награда, трупы тут же сжигались. А еще легионеры ходили по дворам и под угрозой батогов и узилища приказывали сырой воды не пить. Причем проверить, как блюдут указ, могли в любое время. Показательные порки и церковные проповеди основательно вправили мозги. Бургомистр, виноватый в том, что поднес будущему консулу кубок с отравой (хотя сам ее туда не наливал), на собственные деньги с рвением взялся за постройку общественных бань. Элайя объяснил Сабине, что это сперва только дело непривычное, а проживут с банями два поколения – и будут воспринимать их как само собой разумеющееся. Сам Инигатис приспособил пустующие общинные амбары под госпиталь Милосердных сестер медвединок (которые прибыли вместе с ним из Ренкорры) и собирал средства на постройку нового роскошного здания. Он же рассказал ведьме, откуда медвединки получили свое имя. Согласно легенде, между богодевой, убегающей с маленьким Спасителем, и преследующими их легионерами Ерода выскочила на дорогу рассвирепевшая медведица и тем спасла и младенца, и мать. С тех пор на хоругвях Милосердных сестер рисуют медведицу с лилией в лапе.

Элайя был удивительным. Кроме того, он был первым священником и вторым после князя человеком, который смотрел на Сабину без испуга, брезгливости и откровенного желания завалить в постель, чтобы позже распять с большой церемонией. Инигатиса ничуть не пугала ее репутация ведьмы, наоборот, он шутил, что обязан разобраться, отличаются ли сарбинурские ведьмы от таргонских, которых он немало познал. И священник упросил Ивара отдать ему Сабину в экономки. А князь согласился. Правда, на прощание сделал Сабине княжеский подарок: темный, точно выползок, после смерти друга Шенье, не слезая с коня, бросил в руки узелок с прядью волос – ее собственных, тех, что когда-то срезала Гражина… Элайя так Элайя, какая разница?

– Иди за мной!

Сабина привела Майку в мыльню под домом, устроенную по каннуокскому образцу, стала растапливать каменку сложенными в под березовыми дровами. Взгромоздила на каменку чан, налила водой. Вспомнив, как Майка ратовала за чистоту, сполоснула руки в бочке и даже с мылом.

– Ложись на скамейку.

– Зачем?

– За надом, – словами рыжей огрызнулась Сабина. – Давно это с тобой? Жар есть? А сыпь? Сколько раз проносило?

– Две недели, – Майка зачем-то стала разматывать платок на голове, потом взялась теребить бахрому. – Нету жара. И не проносило, наоборот. А пятна – так это клопы поели…

Она тихо заплакала.

– Ничего у меня не болит! Только есть не могу. И живот тянет…

Сабина вздрогнула.

– Живот? А… месячные давно были?

– Рано еще.

– А… кто-нибудь… с мужчиной ты была?

– Ну, была!! – Майка резко отвернулась к стене, саданула по ней кулачком и облизала ссаженные костяшки. – С Болардом была! Только он не знает.

Ведьма уронила полотенце:

– Как это?

– А вот так! – зашипела Майка. – Выгнал он меня. Как тряпку, выбросил. Сразу после оглашения.

– Он же… говорил, что ты маленькая еще. Что к отцу тебя пока отправил.

Майка зарыдала взрослыми злыми слезами:

– Маленькая! Да отец просто не знал ничего. Дома его нет. Я и сбежала. До Настанга добралась и в трактире у ворот плясуньей стала. Все ждала, что встретимся. Я-то его узнала сразу, как вошел. Все боялась, что и он… глаза прятала. А он…

– А он?

– Не признал, – Майка легла на скамью, вытянулась, облегченно вздохнула. – Потом все деньги совал в руку. Успокаивал, что с первого раза ничего, ну, детей не бывает. Злился, что не сказалась. Будто я на грудь плакат должна вешать: «девушка».

"Плакат" Сабина пропустила мимо ушей. У графских дочек всегда причуды. Майка целый мир выдумала, совсем не такой, как здесь. И будто всегда там жила, а сюда попала через крипт под Твержей. А теперь любовь эта вот…

Руки же привычно делали дело.

– Ой!..

– Терпи. С доном была – не плакала.

– Плакала, – шепотом призналась Майка. – Ой, Сабинка, больше ни с кем никогда…

– Погоди, еще понравится.

– Нет!

– Все, закончила… в тягости ты.

Майка зажала рот ладонями. Глаза у нее стали круглыми.

– Вставай.

– Мамочка…

Ведьма взяла подружку за плечо:

– Вытравлю плод. Посидишь в кипятке с горчицей. Травок попьешь. Грех отмолится. Ты молодая – потом еще нарожаешь.

– Н-нет.

Сабина пожала плечами:

– А что будешь делать?

– Рожу!

– Вот дуреха! – ведьма схватила подружку за руки. – Ты хоть отцу скажись. Своему или этого, – положила ладонь на девчонкин живот.

– Нет! Они друг друга убьют, и он все равно на мне не женится!!

– Дуры мы, – ведьма покачала головой. – Отдаемся – и думаем: узнает про ребятенка – помягчеет, тут же под венец поведет.

– Я так не думала. Я люблю его. Понимаешь?!..

– Ага, любишь. Так любишь, что готова дитя родное в рабство отдать.

– Я не…

– Не знаешь? Что, по закону, если не в святом браке родится – сразу раб?

Майка схватилась за левую руку повыше локтя. Губы ее дрожали.

– Раб?

– Ну да, – хмуро сощурилась Сабина. – На чьей земле родился, тот и хозяин. Элайя мой… хозяин этому возмущался, но сразу все не переделаешь.

– А это… чья земля?

– Городская вроде. А княжество – Кястутисское.

Сабина поджала губы:

– Прости, у нас тебя оставить не могу. И так соседки косятся, что у священника живу молодая, незамужняя. А если еще и ты…

Майка натянула на голову свой старушечий платок:

– Да, Сабинка… пойду.

– Дура набитая! – ведьма подхватила полотенце, замахнулась. – Ивару в ноги пади.

– Нет! Все равно Борька не женится.

– Ты дослушаешь меня? – переспросила ведьма холодно. – Или мне самой князю сказать? Он тебя под землей найдет, с того твоего света достанет.

Майка отвернулась к стене, закрывая лицо руками, проговорила глухо:

– Сабинка… пожалей… и так я… Повеситься пробовала – веревка оборвалась. Из окна кинулась – за слив зацепилась, повисла. Все из-за Кольца проклятущего. И не снимешь! Я бы палец секанула, да крови страшно!..

Лицо ведьмы залил сливовый неровный румянец.

– Ты не о Боларде – о сыне думай. Ты в ноги князю пади да скажи, что любишь. Он с тобой повенчается, и сын родится не рабом – княжичем. Один раз кровать перетерпишь, небось, не развалишься. Я тебе пузырек с кровью дам – под себя выльешь. Ну, соглашайся!!

– Н-нет…

Глава 41.

1492 год, сентябрь. Настанг, Южный тракт.

Сабина испытывала ликование. Она вернулась к Ивару. Пусть Майкиной служанкой, тенью, пусть нянькой их будущих детей. Пусть! А там сложится. Ей, Сабинке, терпения не занимать… Да она и прямо сейчас могла бы вместо Майки взойти на брачное ложе – девчонка бы только рада была. Но Ивар любит. Он даже в полной темноте: по запаху, по прикосновению волос и кожи почует подмену. Нельзя… Ведьма горестно прикусила губу, проходя по внутренним дворам Твержи, впечатывая в замковые булыжники квадратные каблуки. По-хозяйски. Следом летел, завиваясь вокруг ног, отставая и догоняя, синий шелковый подол. Больших высот достигла девка, чтобы шелка носить.

– Сабина-а!!

Голос шел из-под земли. Ведьма споткнулась. Она узнала его – голос Гражины, и ей стало страшно.

– Сабина! Наклонись. Незаметно. Сделай вид, что башмак поправляешь.

Повинуясь хриплому повелительному шепоту, идущему из окошка у самой земли, ведьма наклонилась, делая вид, что подтягивает на туфле пряжку. Скосила глаза. Увидела Гражину – постаревшую, страшную, в кожаном ошейнике, от которого в глубину каземата тянулась цепь. Монахиня же, не теряя времени зря, сквозь решетку костлявыми пальцами вцепилась Сабине в запястье.

– Отпусти!..

– Помоги… мне…

И ведьма поняла, что возвращенные волосы ничего не значат. Что она боится Гражину по-прежнему. И даже сильнее. Так и застыла в полусогбенном неудобном положении, боясь дышать.

– Посмотри: стражи нет?

Сабина повертела головой:

– Нет.

– Верно, – оскалилась монахиня, – чего им меня бояться? Что это все бегают, как коты угорелые? Даже мне кусок лишний поднесли…

– Свадьба.

– Чья? Молчи! Не иначе, братец полоумный женится. А на ком?

Ведьма дернулась, но рука так и осталась в плену; ноги подкосились, и Сабина, не жалея юбки, села на пыльные "кошачьи лбы".

– На графине Эйле.

Гражина хихикнула:

– Викторова выб… графиня!.. Та, что брата из могилы вытащила? Ну, следовало ожидать. И к лучшему. Вытащи меня отсюда.

– Нет.

– Нет? – Гражина приподняла брови. – Тогда я тебя прокляну. Умирать стану – прокляну.

Сабину заколотило. Предсмертное проклятие имело особенный вес, она это знала, и Гражина знала, что она знает. Монахиня мелко рассмеялась:

– Думаешь, волосы вернула – и свободна? Не-ет… Никогда ты не будешь свободна… Да и я. Мы одной крови.

– Что?

Гражина смеялась уже вслух, точно безумная. Хорошо, в этом закуте, где сквозь булыжник прорастала желтая осенняя трава, некому было ее услышать.

– Ты ведьма – и я. Мы одной, вайделотской, крови.

– Как это?

– А так, – Гражина устала висеть на левой руке и сменила ее на правую. – Вайделоты служили бесам, что были до Единственного: Верпее-пряхе, Зничу-громовнику, Сваргу-кузнецу… Все равно как священники. За то нашей крови особая власть дадена. Бесовская власть. Разве может простой человек с ужами запанибрата разговаривать? Яды чуять? В воде дышать?

Сабина замотала головой. Гражина оскалилась:

– То-то же! Все мы такие: и ты, и я, и мой братец. Без этого он бы разве консулом стал?.. Отмолить этот грех хотела, а теперь помру – не дано. И тебе не дам.

– К-как… п-помочь?..

– Слушай, – почти в ухо зашептала монахиня, – ты ведьма, так зелье свари. Первое – чтоб за мертвую меня приняли. Я перед кончиной проситься буду – чтобы в Паэгли, в родовой склеп свезли. Ты перейми по дороге, обмани стражу, твое дело, как. И противоядием напои. Поняла?!..

– Д-да. Да!

– Жизнью брата моего клянись, что исполнишь, дура! И чтоб не позже полуночи с зельем была!

* * *

Взыграли ли в богомазе верноподданнические чувства или вышло случайно, но сходство Спаса с Иваром было необычайным. А еще великого дара оказался богомаз, нарушивший все каноны, по каким рисуют крестовоздвиженье. Выполненное темными тонами знаменье по сырой штукатурке занимало арочный проем над боковым приделом. Косой крест парил на фоне закатных облаков. Висел по одну его сторону ветошок, по другую пробивалось солнце и скорбели ангелы с опущенными цветными крыльями.

Леса еще не сняли. Ветер, залетающий сквозь расколоченные оконца под куполом, мотал хрустальный хорос, горстью швыряя тени. И казалось, от сквозняка шевелятся темные волосы распятого и бегут по знаменью нарисованные облака. Майка застыла с приоткрытым ртом, глаза следили за тенью от качающейся цепи хороса. А сзади цепным сторожем замерла Сабина, не позволяя убежать.

Не по-осеннему жаркий день завершался грозой. Сверкнула в проемы молния, озарив собор синеватым светом, и почти сразу ликующе шандарахнул гром. Так, что немногочисленные люди в нефе пригнули головы.

Дернулись, лязгнули двери. Опрокинулась, покатилась по мозаикам цветочная ваза. Вздрогнули цветочные гирлянды, протянутые между колоннами. Золотые головки свечей в паникадилах заколебались, поникли под порывом ветра, многие погасли. Иконы потемнели в своих золотых окладах, приобрели недовольное выражение. Майка передернула нагими плечами. Опустила голову. Ивар стоял напротив нее – под знаменьем – в темной одежде, над которой призрачным пятном плыло лицо. Ветер шевелил прижатые короной волосы. Резкие сполохи освещали перекрестье рамы за спиной. Майка сдавленно охнула. Но тут мужчина шагнул вперед, и наважденье пропало.

Князь с девчонкой пошли к алтарю. Каждый сам по себе и рядом. За ними шли Элайя с Сабиной. Осыпали новобрачных зерном, лепестками лилий и хмелем. И больше почти никого, гроза, пустой вечерний собор. Венчание почти тайное. Все так, как Майка хотела.

Сегодня служил не Элайя, ставший свидетелем, другой священник в золотом облачении с крестом и раскрытой Книгой ждал у алтаря. Он вручил Ивару с Майкой по белой витой свече-громнице и стал читать, изредка заглушаемый ворчанием грома. Но Майка не слушала. Сжимая свечу, она молилась, чтобы не вернулась усыпленная зельями Сабины тошнота да чтобы не выпал из-за корсажа пузырек с куриной кровью.

* * *

Гроза продолжалась и после полуночи. Ненадолго утихнув с закатом, она словно собирала силы, чтобы разразиться ливнем, вспенившим воду в Настасье и заставляющим вибрировать водостоки. Улицы обратились в ручьи, капли колотили в них, разбегаясь кругами, вскипали пузыри. Золотые и синие молнии умножались в воде, ветер ломал ветки и гнул деревья. Гром раскатисто икал в беременном тучами небе. Среди серой мути вспыхивали золотом кресты над колокольнями.

В Тверже сменялась стража. Мокрые, точно курицы, вместе с грязными ручейками, протекшими под дверью, отряхая воду с кожаных панцирей, тюремные сменщики вломились в каземат. Сложили в горку пики, стеснились к огню. Старший смотритель передал ключи.

– Эту, из нижней, проверял? – вскользь бросил напарник. – Не утопла как бы.

Смотрителю очень не хотелось на дождь. И он сказал:

– Идем вместе.

Зажег от очага прислоненную в углу походню и пошел по сводчатым коридорам, задерживаясь и светя, пока товарищ отпирал двери и решетки и закрывал их за собой. Следом топали, сменяясь, караульные. Последний остался на верху кривой лестницы из двух десятков ступенек, а старшие спустились, и под конец даже слетели стремглав, услышав крик, пронзивший даже толстые доски обитой железом двери.

Вода, налившаяся сквозь окошко, собралась лужею на полу. Но дело было не в ней. Узницу била падучая. Узница каталась по соломе, настеленной поперек березовых слег, изгибалась, скрежетала зубами и то кричала, то глухо выла, почти удушенная ошейником. Вместе с узницей крутилась, лязгала цепь.

Кости Гражины, казалось, готовы были вывернуться из суставов. Седеющие волосы растрепались, лицо блестело от пота.

– Сбесилась… Кончай!..

Расплескав сапогами воду, тюремщик подскочил, придавил пленницу собой, сунул деревянную рукоять ножа ей между зубами.

– У-уф-ф… Держи! Помогай!

На некоторое время Гражине, казалось, сделалось полегче. Она открыла глаза, знаком попросила убрать нож и слабым голосом призвала священника. Тюремщики переглянулись. Сменщик ушел, замкнув дверь за собой, как положено по уставу; смотритель остался. Но когда сменщик вернулся с тюремным батюшкой, все уже было кончено. Тюремщик, снимая ошейник, со злобою поворачивал худое тело:

– Сдохла.

Священник сердито раздул щеки:

– "Преставилась" надо говорить.

Брезгливо, аки кот, переступил в углубляющейся луже на полу, возвел очи горе – к низкому грязному своду, стал наспех читать отходную молитву. Спросил, пыхтя:

– Желания у покойной последние были?

– В Паэгли просила похоронить.

– Следует исполнить.

Смотритель выбранился.

– Воля усопшей! – назидательно поднял палец.

Тюремщик сплюнул под ноги:

– Будь моя воля… Сколько там людей поубивала, а теперь в родовой склеп… Да все Кястутисы в гробу перевернутся. Консулу стоит говорить?

Напарник постучал согнутым пальцем по лбу:

– Свадьба у человека, а ты с этим?! Не горит уже.

Смотритель выдохнул толстым брюхом:

– Верно. Уже не горит. Ладно, давай в Паэгли. Вы молитесь, святой отец, а я насчет гроба распоряжусь.

* * *

К утру гроза закончилась, но дождь не стихал, только по-летнему звонкий ливень перешел в затяжной осенний дождик, глухо шепчущий в поредевшей, но все еще зеленой листве. Под таким грибы идут в рост. Тяжелое серое одеяло облаков слегка разошлось, показывая желтоватый просвет. Но мир был мокрым насквозь, отсыревшим, текучим, и обломанные ветки сыро блестели коричневым среди жирной зелени.

Кони скользили на глине, тележные колеса, проворачиваясь, тянули за собой вязкую грязь. Уныло повесили носы всадники. Гроб везти в неблизкий свет и в хорошую погоду еще то удовольствие. День прошел без происшествий. Пообедали, не слезая с седел, чтобы не промочить их кожу. И на ночлег остановились в мокром лесу. Кругом капало. Костер шипел и норовил потухнуть, тянул горьким дымом, ел глаза. Коней расседлали, спутали. Завернули в попоны седла и сбрую, засунули под телегу. Срядили шалаш из мокрых лапчатых веток лещины и сидели под крышей, завернувшись в отсырелые плащи. Не устали. Но говорить не хотелось. Пошла по кругу баклажка с медом. И жить вроде стало веселее. Хотя и не сильно.

– Эх, бабу бы… под бочок… для тепла…

– Так чем тебе та нехороша? – один из стражников, хмыкнув, кивнул на неструганый сосновый гроб.

– Тю, – второй завертел шеей в железном ожерелье, тревожно перекрестился. – Не говори так. Грех.

– А чего? И жила не славно, и померла нехорошо. А! Шучу я, – первый подмигнул. – Ты что, не понял? Да не боись, покойники не встают.

Самый старший из стражников, сидящий на отшибе, как корову за вымя, подергал себя за седые длинные усы. Протянул рассудительно:

– Всяко бывает…

– Так дон Ивар святой, – возразил веселый, – а это – ведьма.

– То-то и оно… Как с сестрой не повезет – всю жизнь мучиться.

Веселый хмыкнул:

– А когда с женой?

За костром в кустах под легкой стопою хрустнула веточка. Пугливый перекатился через спину, наставляя рожон. Седовласый потянул меч из ножен. Веселый выхватил головню из огня, замахал перед собою:

– Выходь! Выходь, а то ударю!!

– Не надо, дяденька…

Из кустов выпала девушка – вроде даже знакомая – в белом чепце на пружинистых косах, в полосатой юбке, черном лифе на шнуровке и сорочке с вышивкой. За спиной болтался плащ. На локте девушка несла плетеную кошелку, из которой торчали мокрые пучки травы.

– Ох, слава те, Боже, – вздохнула она глубоко и огляделась. Веселый подстелил ей попону поверх бревна, на котором коротал стражу. Девушка подобрала юбки и села. – И куда это меня занесло, люди добрые?

– А куда шла?

– У, нашла кого дядькой честить!..

– А мы разве добрые?

Девчонка покивала пальцем, указала на настангские гербы с молодиком на подмокших сагумах:

– А разве нет? За молоком для князевны пошла и заблудилась.

Старший сощурился:

– Вроде верно. Видел я тебя в замке. Только ж разве в Настанге коров своих нет? Или там коз?

Девушка захохотала:

– Особое молоко надобно – чтобы лицо белить, – выразительно разворошила траву в кошелке. – Да, меня Сабиной кличут.

Стражники тоже засмеялись, назвались. Всем словно стало легче дышать.

– Сабина, верно, – старший завил ус вокруг мезеного пальца. – Я тя еще по войску помню, лекарка. Нарыв ты мне резала, и ладно! Теперь нога – как новенькая, – молодецки притопнул он.

– Ага, – кудреватая улыбнулась.

– Что ж одна бродишь? Не страшно?

– Днем – нет. Звери сытые по осени.

– А люди?

Сабинка пожала плечами:

– А я счастливая. На вас вот выбрела. Не прогоните?

Веселый ухмыльнулся, подбираясь по бревну:

– Еще и согреем…

Пугливый помрачнел:

– Не слушай его. Ложись в шалаше. Ночуй. Только…

Сабина повертела головой, увидала телегу с задранным дышлом и груз на ней:

– Везете что? В Настанг? Тогда нам по дороге.

Пугливый закрестился:

– Везем. Да не туда. Покойницу хоронить.

– Ты голодная? – спросил старик. – Поешь с нами – да спать. Поутру дорогу укажем. Напрямки до столицы версты четыре. Да башни видны, не заблудишься.

Сабина деловито достала из кошелки узелок с салом и хлебом и тыквенную бутыль. Поднесла к общему столу. И о грузе больше не спрашивала.

Все солидно закусывали, бутыль пустили по кругу. Минут через десять стражники начали клевать носами, вздергивались, упираясь в перекладины копий, но сон завладевал ими все сильнее. И к концу получаса полянку огласил дружный храп. Тогда Сабина легко поднялась с места, прихватила воткнутый в бревно топорик и подошла к гробу. С немалым усилием поддела и сдвинула крышку. Глядя на «покойницу», закусила губу. Ни малейшего желания не было Гражину оживлять. Еще тогда, когда подавала в оконце сонное зелье, думала: забыть, не явиться. Всем лучше будет: и ей, и князю. Не будет ужас висеть над душой. Но едва развиднело, нагрузила кошелку необходимым и метнулась в лес, кралась за телегой и всадниками, дожидаясь удобного случая. Господи, надоумь, просвети… Верпея-пряха, мне ли быть ножом, рассекающим твою нить, отпускающим падать черную Гражинину звезду?

Словно отвечая, сжались в кулаки тучи над головой, припустили ливнем. Сабина пожалела, что сбросила плащ. Одеться, что ли? Стражники долго будут спать… Холодная, как мрамор, Гражина лежала в гробу. Небось, набила синяков… очнется – заболят. Резко, чтоб не передумать, ведьма зубами выдернула пробку из пузырька и, ножом разжав «покойнице» зубы, стала капать едкую влагу в провал рта. Какое-то время ничего не происходило, потом Гражина дернулась, закашлялась и, чтобы не заорать, до крови вцепилась зубами себе в ладонь. Сабина сунула пузырек за пазуху и придержала монахиню, чтобы не разбилась. Когда колотун прошел, помогла спустить ноги из гроба. Гражина смотрела на ведьму со странным выражением, молчала. Посидев, сползла с телеги, стала на шатающихся ногах.

– Придумай… что внутрь положить – чтобы гроб легче не стал? – прошептала Сабина. – Мешок, булыжник какой?

Вроде было дуновение у затылка, но ведьма просто не успела оглянуться, и рухнула в гроб лицом вперед, когда Гражина обухом топорика тюкнула ее по темени.

– Чего тут думать? Тело… на тело…

Монахиня, хихикая, переждала прилив слабости, стащила с ведьмы одежду, оделась в нее сама, а после, по-старушечьи кряхтя, перевалила Сабину в гроб целиком и приколотила крышку.

Глава 41.

1492 год, сентябрь – > 1493, май. Настанг и окрестности.

Майка собиралась лежать на спине, крепко зажмурившись, стискивая зубы, представляя Боларда. И прокачавшись всю ночь на бешеных качелях, царапаясь и крича от счастья, сосками упираясь в зенит, села среди скомканных простыней и зарыдала, уязвленная предательством собственного тела. Короткая пушистая коса гладила выступающие позвонки на согбенной спине, словно стараясь девчонку утешить. Стучался в стекла и крышу дождик. В опочивальню сквозь сплюснутые окошки точился седенький рассвет. В нем проступала резная мебель, медвежьи и волчьи шкуры на полу, пузатые цветочные вазы. Горько, как дым от сжигаемых листьев, пахли круглые хризантемы. Напомнили об осени, о школе, об одноклассницах… которые и думать не думают, что той – обычной – жизни для Майки больше нет. И Боларда нет. Она навсегда чужая жена, венчанная! Девчонка заколотилась, уткнувшись лицом в колени.

Ивар силой развел ладошки: мокрые пальцы с обкусанными ногтями, на безымянном правом тяжелое кольцо. Углом смоченной в тазу у кровати простыни вытер зареванную мордочку:

– Майка, что?

– О-осень… цветы мертвые…

– Заюшка…

Она закрылась скрещенными руками от его объятий.

– А какие цветы ты любишь?

– Ла… ландыши…

Рыдать вроде уже было глупо, но рыжая ничего не могла поделать с собой.

– Одевайся! – приказал Ивар. – Будут тебе ландыши.

Сам он справился куда быстрее и, пока Майка, стыдливо отводя глаза, натягивала сорочку и путалась в шнуровках свадебного платья, стоял, нетерпеливо притоптывая ногой в мягком сапоге, сунув большие пальцы рук за поддерживающий меч кольчатый пояс. На запястье правой руки играл лиловыми искрами широкий обручальный браслет.

– Поешь.

Девчонка, не присаживаясь к столу, покорно откусила вываренной в меду лепешки, запила разбавленным вином.

– Н-не могу…

Князь почти насильно взял ее треугольное личико со стиснутыми губами в ладони:

– Маюшка, не бойся. Верь мне. Закрой глаза.

Рыжая слегка слукавила и до того, как темнота накрыла мягкою лапою, успела увидеть откинутую аметистовую крышку магистерского медальона и золотую проволоку-змею, ползущую из клубка наружу… острая боль иглы, воткнутой в мякоть ладони. Темнота.

Раскрученной радугой.

Нехваткой воздуха.

Шумом крови.

Раскаленным стеклом.

Руками, толкнувшими из темноты.

На свет.

В запахи весны.

Кони – серый в яблоках Ветер и вороной Сокол Ивара – перебирали точеными ногами, копыта взбивали на тракте теплую пыль. Звякали цепи гремячие. Тяжелые башни Настанга отсюда смотрелись кремовыми игрушками на фоне ярко-синего неба. Роса блестела на траве обочин. Воздух был холодным и сладким. Майка поежилась, в кулачок собрала платье на груди.

Лесная сень приняла всадников: опахнула юной зеленью, окропила брызгами. Сквозь прель прошлогодней листвы лезла трава, изумрудно зеленели моховые кочки. Звуки увязали в лесной тишине, только заливался над головою зяблик – настойчиво и бесстрашно. В глухой корявой чаще, где хмель заплетал тонкие молодые дубки и грабы, бересклет прорастал сквозь гнилые бревна, и распускала веера лещина, они привязали коней. Соскочили на бурую подушку под ногами, пробитую стреловидными листьями, из которых торчали зеленовато-белые колокольчики. Майка опустилась на колени и… лицом – в запахи, в сырую нежность лепестков. Платье промокло – плевать! Ландыши доверчиво тыкались в раскрытые ладони.

Девчонка держала цветочки в горсти перед собой, протягивая Ивару:

– Как ты… это смог?..

Цветы бежали между пальцами. Подвенечное платье на груди и коленях было насквозь мокрое.

Князь потянул жену на солнце, ее короткая, рыжая, как солнышко, коса прыгала за спиной, норовила запутаться в ветках. Майка была немножко похожа на ведьму, только этому почему-то никто не смеялся.

…Когда супруги выехали из рощи, солнце уже поднялось высоко, припекало. Платье на Майке высохло, но на ткани остались огорчительные буро-зеленые пятна. И ландыши засохли. Девчонка проголодалась и хотела домой, но кони, не спрашивая ее, выбирали дорогу и свернули вовсе не к Настангу – в светлый березовый край, разбавленный рябинками и лещиной – любимым прибежищем белок. В траве под березами цвел ярушник. Над ним звенели пчелы. И звон этот стал сильнее, когда роща расступилась перед холмом – дерзко синим от синюхи, похожей на наконечники копий в сине-розовых мохнатых соцветиях. Ивар привязал коней к березе, подхватил Майку на руки и понес наверх. Она сперва пищала и пыталась бить мужа по спине кулаками, но вскоре повисла, будто одеяло, у него на плече, созерцая темно-синюю полосу раздвинутой травы и мелкие цветочки, осыпающие пыльцой ноговицы Ивара.

На вершине холма, рядом с сосенкой – девочкой-подростком, – чьи лапки украшали сухие веночки и выцветшие ленточки, князь поставил Майку на землю. Повел рукой:

– Все это твое. Наше. Смотри!

Перед ними распахивался простор. Многоцветная зелень лесов, поля в сизой дымке, голубоватые дали; крохотные, словно игрушечные домики в обрамлении высоких тополей; зеркала воды, далеко-далеко светлые стены и черепичные крыши столицы, и над всем этим просторное чистое небо с золотым колесом солнца в зените. Голова у Майки закружилась, и она схватилась за руку Ивара. Поймала зелень его глаз – мягкую, как отблеск изумрудной княжеской гривны в распахнутом вороте.

Внизу хрупали травой, звякали уздечками ленивые кони. Фыркали нежными ноздрями. Майка чуть не кубарем скатилась к ним. Ивар подсадил княгиню в седло. Она зажмурилась от слепящего солнца, подставляя лицо лучам. И удивилась странной тишине. Птицы замолкли.

Майка пригнулась, до боли в руках сжимая поводья. Вздох вырвался из приоткрытого рта. Наставив копья, на девчонку пялились из седел крыжаки: грязно-белые сагумы со знаком «тау» поверх кольчуг; округлые хауберки до бровей; латные рукавицы; железные пластины на юфтевых сапогах… Лещина качнулась, пропуская еще одного всадника – сутулого мальчика в монашеском балахоне. Мальчик отбросил капюшон за плечи: