Текст книги "Крипт"

Автор книги: Ника Ракитина

Соавторы: Андрей Ракитин,Ник Середин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

Ингевор лежал в низу крутой лестницы на крышке круглого люка, без сознания, левая ступня его была вывернута – должно быть, сорвался со склизких ступенек, ногу вывихнул или подвернул, потерял сознание от боли. "Все же Бог есть, – с помощью стражей втаскивая его наверх, думал Болард, – ведь не случайность – ушел бы…"

Шенье умер сразу. Они лежали на паперти рядом: мертвый Андре и претор в беспамятстве, и по обе стороны от них стояли князь и Гражина, связанная, с заткнутым ртом, но не потерявшая ни капли гордыни. Только слеза стекла с глаза, блеснув в лунном свете. От ветра, должно быть. Расходился так, что плясали деревья. Тяжелые врата собора святой Юдит ерзали, скрипя; над ними на балке раскачивался фонарь.

Болард насмелился тронуть князя за руку:

– Что делать?

– Андрея с собой.

– А этого?

Голова Ивара повернулась, как у механической куклы. Он тылом ладони попытался стереть со щеки присохшую кровь, оцарапался железной чешуей перчатки, сморщился, сплюнул.

– Добейте. И распните на этих воротах.

– Храм все-таки… – подал голос кто-то.

Князь глянул так, что никто больше не посмел перечить. Даже банерет.

Конец 2 части.

Не хадзi, коцю, па лауцы —

Будуць бiцi па лапцы,

Не хадзi, коцю, па масту —

Будуць бiцi па хвасту.

Колыбельная

Глава 34.

1492 год, август. Настанг.

Андре Шенье, члена командорского совета Консаты, отпевали в Архикафедральном соборе Твержи. Стены так до конца не успели отскоблить от копоти. Ее мерзкая вонь пробивалась сквозь ароматы ладана, воска, свежей побелки и цветов. И все же запах цветов были сильнее. Гирляндами из «золотых шаров», лохматых георгин, астр и хризантем были затянуты стены, пушистые головки лежали под ногами, обрамляли временный алтарь и деревянное грубо раскрашенное распятие. Голову кружил запах, осенний, безнадежный. Метался вместе с ветром, влетающим в разбитые готические окна, задувающим золотые лезвия свеч. Присланный Великим Герольдом из Ренкорры молоденький мессианский священник очень старался, а потому путался в молитвах и давал петуха. Боларду казалось, похожий на д'Артаньяна Шенье смеется над ним в своем свинцовом гробу. После отпевания тело забальзамируют, повезут сначала в Эйле, а оттуда на паровом фрегате «Рюбецаль» на родину, в Марлезон, чтобы похоронить в родовом склепе. Принятая Орденом каннуокская техника бальзамирования такая же, как у египтян, Боларду были известны подробности – и то ли от мысли о них, то ли от резких запахов барона тошнило, как на первых месяцах беременности. Невзирая на укоризненные взгляды, он протолкался к выходу. Спустился к мосту и стал смотреть на серую сморщенную воду. Сегодня предстоял еще прием у бургомистра. А послезавтра коронация. Господи, как Ивар это выдержит? В Настанг уже съезжались с верноподданническими чувствами и выражением почтения ближайшие князья и бароны с чадами и домочадцами. Как кровь проливать – так ни одного не было… Тянулись в столицу возы с бочонками вина и корзинами снеди. Руины укрывали коврами и стягами. Из уцелевших сундуков извлекались лучшие одежды. Живым жить.

Болард швырнул с размаху камешек, проследил, как тот "печет блинчики" на воде. И, не удовлетворившись результатом, запустил следующий. Камешки подпрыгивали, и в поднятых ими брызгах сверкнуло солнце.

* * *

Шествие медленно всползало на Золотую Горку. Заходящее солнце золотило шпили ратуши и церковные купола, стреляло зайчиками по глазам. Дон Смарда сыто жмурился. Торжественная процессия чем-то напомнила ему приезд в Москву корейского посла, видел как-то по телевизору, только вместо длинных черных машин, именуемых в народе «членовозами», здесь были кони: палевые, соловые, караковые, игреневые. Да еще в толпе по обе стороны от дороги маячили не широкополые шляпы «людей в черном», а остроконечные мисюрки городской стражи. И троекратного лобызания высоких встречающихся сторон пока не случилось. Но за этим не заржавеет. Вон бургомистр на ступеньках ратуши подпрыгивает и тянет шею в меховом воротнике…

Кортеж этот для Боларда был не первым, карма у баронов такая – в церемониях участвовать, но нельзя сказать, что дону Смарде они нравились. "История повторяется дважды, первый раз в виде трагедии…" Маркс так выразился, что ли? Болард поскреб трехдневной небритости подбородок. Ну вот. Есть и в историческом факультете своя прелесть – кроме очаровательных глаз сокурсницы Наташи. Или Даши. А, обеих!.. Хотя в Бертинорском коллегиуме – школе Ордена – было все же покруче. Чего одни школярские дуэли стоили! Швыряние огненными шариками. И дохлая мышь в сапоге у декана…

Сивый Боларда ударил копытом в выбоину мостовой, обрывая сладкие воспоминания, и смачная плюха глины украсила парадные штаны благородного дона. Дон выругался сквозь зубы. А он еще собирался в этих штанах на коронацию идти! Парадные у него были единственные – разграбили особняк. У магистра, что ли, одалживать? Или портняжную лавку измором брать? Так кто ж ему в долг поверит?..

Бледный господин бургомистр стольного града в обрамлении лавников и цеховых старшин сошел с крыльца князю навстречу. А почему бледный? Так умылся потому, подумал Борис. От бургомистра больше не воняло, как давеча, когда они неслись ко дворцу принципала, торжества по случаю коронации – чем не повод, чтобы умыться? И одет бургомистр был сегодня не в пример параднее: корморанское шитое крученой нитью сукно, бобер вокруг запястьев и мощной шеи. Свита дона Кястутиса тоже не в грязь лицом ударила: утрехтские аксамиты, алавердский бархат, варкяйские голубые песцы и москыйские соболя… Хоть географию с экономикой изучай. Задумавшись, барон пропустил и лобызания, и парадные речи. И лишь когда зазвякали посудой, облизнувшись, вернулся к реальности. А бургомистр лапищами в шелковых перчатках как раз стаскивал с предупредительно протянутого подноса древний, тяжелый, как холера, исчерна-серебряный кубок, по тележному ободу усаженный суомийскими лалами, крупными, точно ногти здоровяка. Закатное солнце вперилось в самоцветы, и те сверкнули недобрым прищуром – как глаза матушки Боларда Дигны.

И словно ледяная игла воткнулась барону в позвоночник.

Подскочить и будто случайно толкнуть Ивара под локоть? Дон Смарда узрел – точно это уже случилось – как кубок вздрагивает, и белый бархат княжьего облачения пятнаяет цепь алых капель, похожих на кровь. Предзнаменование. Дурнее не бывает. Ах ты, черт! Будто мало они пролили этой крови. Но в минуту примирения и признания… Ах ты… Болард молча, некрасиво выругался. И шагнул вперед. Лисьи глазки бургомистра уставились на барона. Со страхом и сомнением. Да почему, собственно, лисьи? Глаза как глаза, ну, морда опухшая, так и сам дон Смарда не образец добродетели, день просидел в трактире. Болард подмигнул бургомистру:

– Про-ости-ите, д-добрый г-господин! – и удивился вовсе не тому, что взгляды – от изумленных до ненавидящих – скрестились на нем. А что вдруг стал заикой. Не нарочно, чес слово.

– К-как банерет и личный кравчий дона Ивара, – голос затвердел и звучал теперь звонко и чисто, – имею право попробовать первый!!

И, пока не опомнились, пока зеленые глаза Ивара гневно чернеют, – вот вам!! – край кубка к губам – и залпом.

Небо над Золотой Горкой, налитое драконьей кровью, золотыми сполохами, темнеет резко и сразу, ноги подгибаются, и красная… черная ковровая дорожка у самых глаз. Но ты же знал, что так будет. Барон Смарда, гуляка, дурень… холера на тебя, ты же знал!..

* * *

Болард разлепил веки и тут же зажмурился, потом приоткрыл правый глаз, потом левый. Чтобы этого Борхеса удавило! Так и есть. Книжный шкаф. Самодостаточный и важный. На гнутых львиных лапах. И за мутноватыми халисскими стеклами отсвечивают золотом книжные корешки. Барон сморщил лоб, пытаясь сообразить, знакомо ему это место или так, снится. Но соображалку отключило начисто. В глаза насыпали песку, а в настроение вылили бутыль «царской водки». Похме-елье… Дон Смарда пошевелился. Кажется, ничего не болело. Отмучился, болезный… Болард тяжко вздохнул. Скосил взгляд и увидел Рошаля.

– Ты-ы… тоже умер?

Рошаль засмеялся. Задумчиво потер указательным пальцем переносицу:

– А должен был?

– Ты не виляй, точно еврей. Отвечай прямо.

– Кто?!

– Тьфу, – Болард вольготно раскинулся в подушках, почесал правой босой ногой босую же левую: – какая разница… Так ты умер?

– Еще нет, – ухмыльнулся Анри. – И ты – нет, слава Господу.

И стал наливать воду в здоровенную фаянсовую кружку, расписанную крупными, как кочаны, желтыми и малиновыми розами. Болард с отвисшей челюстью пялился на этот образец дурного вкуса и, наконец, не выдержал:

– Я столько не выпью! Воды, по крайней мере.

– Это клизма, – спокойно сообщил Рошаль.

– Нет! Ни за что!! Садюга! Инквизитор! – барон привстал и снова рухнул в перины. – Орден пытки не использует…

– То Орден, а то я, – возразил Рошаль резонно. – Давай. Поворачивайся.

– Я п-проглочу… свой язык… Ковры тебе… облюю, – отдуваясь, ругался Болард.

– Не мои, не жалко. А на тебя молчаливого погляжу с радостью, – ухмыльнулся Рошаль.

Офигевший Болард действительно молчал, пока канцлер менял ему белье и поил какой-то склизкой гадостью.

– У-уф-ф…

– Гостей пока к тебе не пускаю. А вот благодарность от магистра прими. Жест весьма благородный. Хотя и глупый…

Барону подавил в себе желание схватить канцлера за грудки.

– Не понял… Это о благодарности?

Анри, точно отгоняя слепня, помотал головой:

– Ты все еще уверен, что спас Ивару жизнь?

– Не понял.

Болард, наконец, умудрился сесть. Руки и колени дрожали, пот от напряжения тек по лицу. И тут в голове что-то щелкнуло, и давешняя картинка: кривая морда бургомистра, опрокинутый кубок, закат – заняла свое место. Князя пробовали убить, а Болард выпил отравленное вино вместо него.

– На магистра яды не действуют.

– Та-ак…

Через некоторое время барон очнулся и осознал, что лежит навзничь, лупя кулаками по постели и матерясь на нескольких языках, в основном, все же на русском.

– Все. Успокоился, – рявкнул Рошаль. – Ты мог и не знать. Ты не входишь в капитул.

– Да. Не вхожу.

Барон натянул на голову одеяло. Смех пополам с рыданиями рвался из горла, Боларда трясло. "Борька, кретин, ну, ты попал… Циник, язва, раз в жизни сыграл в благородство… Вляпался. По уши. Подлунье сдохнет от смеха, когда узнает".

– Дон Смарда…

– Я идиот! И отойди, я за себя не отвечаю! Изыди!! – Болард неловко швырнул подушку.

– Меня ты тоже будешь прогонять?

Князь присел на край постели, сдернув с лица Боларда одеяло. Барона слегка утешила кислая мина Рошаля, с какой он, уложив подушку в кресло, покидал покой. Но при взгляде на Ивара желчь и досада вернулись.

– Ты… с-скотина… почему ты не выбил этот проклятый горшок?

Не отвечая, князь дотянулся до кувшина на прикроватном столике, плеснул в чашку густое, почти черное вино.

– Дай мне… тоже…

Ивар задумчиво подергал черный обруч, прихвативший ореховые пряди. Все же протянул чашку Боларду. Тот жадно выпил, засопел.

– Почему?! Ну, знали же, что миром не обойдется! Орден же на три метра под землю видит!

Кястутис отобрал у него чашку. Выпил сам. Посидел, щурясь. И лишь сейчас до Боларда дошло, что обруч у него на голове – это корона, черная древняя консульская корона, сделанная в виде свернутого ужа.

– Ты… это… уже? – запинаясь, спросил барон.

Ивар кивнул.

– Без меня? До-он…

Князь прикусил губу. Ниточка крови поползла к подбородку.

– Держи, читай, – он сунул банерету охапку свитков – как букет. Болард развернул первый попавшийся: буквы, будто пьяные, заплясали перед глазами.

– Князь… так скажи…

– Этот от Виктора, графа Эйле и Рушиц, формальные извинения и благословение на свадьбу. На оглашении он быть…

– Князь…

– Что?

Борька провел рукой по глазам.

– Отвернись, пожалуйста.

Глава 35.

1492 год, август. Настанг.

Сивый мотал головой, вместе с длинной гривой качались, сыпались на брусчатку васильки, ромашки и дикая гвоздика. Не в лад звякали колокольчики на сбруе. Еще не совсем здоровый, Болард держался в седле неуверенно, но гордо. Старался ехать вровень с белоснежной в золотых завитках каретой, что, подскакивая на выбоинах, и грохоча, катилась по главной перспективе. Помавали стяги, еще не снятые после коронации; горожане пялились на карету и всадников, бросали в кортеж цветы и дрались из-за пригоршни брошенных под ноги в ответ медяков. Стражники в гербовых – с крестом и молодиком – сагумах Настанга теснили жадную до зрелищ толпу, и та лезла выше: на деревья, кровли, фигурные балкончики и фонари. То ли еще будет, рассуждал Болард, барон, рельмин Кястутисский, третьего дня член капитула Консаты и глава службы безопасности Подлунья (вот так разом проливаются Господни милости). Будет свадьба. Прокатятся они под колокольный перезвон, бас дуды и роговой вой. Будут гирлянды роз на арках над улицами и аллегории счастливого брака. И сладкое вино в фонтанах и жареные на кострах быки тоже будут. И зерно, ливнем просыпанное на головы новобрачных. И дай Боже не спалить на радостях половину без того уже пострадавшего от огня стольного города. И будет широченное, крытое мехом ложе в одрине. И наутро будут носить по улицам красную от крови простыню, демонстрируя невинность новобрачной. Средневековая дикость? Ничего, пусть девчонка привыкает. Как привыкает сейчас чакать зубами в карете без рессор. Бедненькая моя, любимая…

– Приехали! – не дожидаясь лакеев, Болард опустил подножку и распахнул дверцу, подал руку невесте. Майка выпала: зеленоватая, как незрелое яблоко, не то что перебирать ногами, стоять ей было трудно. Жених хмыкнул, крякнул, подхватил суженую на руки и, раскачиваясь, пошел в гостеприимно распахнутые двери Храмины.

– Оглашенный! – шепотом рявкнула дона Дигна, отскакивая вместе с ручником, который по обычаю собиралась расстелить на пороге. – Первым помереть решил…

– Чего? А, да. Ивар тут? – Болард крутанул головой, с рыжей на руках оглядываться было неудобно, девчонка вертелась, и серебряный рог головного убора-"кораблика" то больно тыкался жениху в плечо, то норовил выбить глаз. Тяжело сопя, дон поставил рыжую на ковровую дорожку. Придержал, чтобы не сбежала. Тут как раз по навесному мосту от бастей продробила кавалькада под лилово-белой хоругвью Кястутисов, князь соскочил с коня, бросил повод стремянному. Охрана, оттеснив Боларда с Майкой и шипящую Дигну, прошлась по нефам и заняла выходы. Служка кинулся разжигать лампаду перед налоем. Шумя, переговариваясь, как в театре перед премьерой, прихожане расселись. Явился из ризницы молоденький священник в золотом облачении – тот самый, что отпевал Шенье. Стал ревностно расставлять невесту с женихом. "Молодожены, сойдите с ковра! Вас много, а ковер один", – шепнул Болард Майке на ухо. Она тихонько хихикнула.

Старым пьяницей поволоклась служба. Дрожала в воздухе золотая пыль, курился ладан перед образами. Детский голосишко тянул на хорах высокие ноты. Священник, запинаясь на трудных таалинских словесах, оглашал будущий брак. Умиленно плакала соборная старушка у паникадила. Как мышь, надувалась на крупу баронесса Дигна. Улучив момент, сын показал ей язык.

Ивар ушел из-под хоругви за колонны, в полутьму. Комкал ворот, царапая ладонь жестким золотом шитья. Глядел на Майку болезненно-пьяным взглядом. Никого больше не существовало для него сейчас, лишь это осиянное видение с тяжелым молодиком-"корабликом" на рыжих волосах, гнущим тоненькую шею. И луч, трогающий прикрытое кисеей худенькое плечо, и в ложбинке грудей серебряный крестик и желтая капелька янтаря. И стиснутые руки. И опущенные глаза за ресницами, на которых повисли слезы. Крикнуть бы: "Майка, Маюшка!" Заслонить, увести на свет, и никогда не отпускать от себя. И никогда не увидеть на тонком запястье чужой янтарный браслет.

Шаг назад, еще шаг. Боковой придел, стрельчатые двери наружу, в пыльный палисадник.

– Князь? Вина! Да шевелитесь, придурки!!

Влажный, резко пахнущий шелковый комок у лица. Ивар очнулся. Понял, что сидит на храмовом крыльце. А дама, смутно знакомая, черноволосая, похожая в черно-зеленом бархатном платье на диковинную осу, стоит перед ним на коленях, платком растирая виски. Он отстранился, сдерживаясь, чтобы ее не ударить. Спросил хрипло:

– Ты… кто?

– Дона Грета, баронесса Смарда… вельможный консул. Душно в соборе. Ну, наконец-то! – она перехватила у слуги жбан, глотнула первая: – Пейте, господин. Нужно.

Ивар опростал посудину, отшвырнул. Замотал головой, точно медведь, отгоняющий пчел, волосы сыпанули на глаза.

– Вам бы поспать сейчас, вельможный консул.

– С тобой?

– Если то будет наияснейшему угодно.

Он скривил рот:

– Князем меня зови, девка. Ты почему… в Ингеворовых цветах?

Гретхен сощурилась:

– Это мои цвета. Гляди: волосы черные, глаза зеленые.

Раскосые глаза на беленом лице и впрямь были зеленющими, с искорками солнца внутри. Вороные пряди кольчужной проволокой вились вдоль висков, в сложной прическе остро блистали самоцветы.

– И камни мои – смарагд и черный агат, – дона указала пальцем на ожерелье над полулуниями грудей, стиснутых в кружевном вырезе. – Оберегают от ядов и хранят от дурных снов.

Ивар, склонившись, поцеловал белую кожу. Вдохнул жесткий аромат дорогих духов. Грета, не отпрянула, наоборот, прижалась теснее, станом и округлым бедром, ощутимым сквозь ткань.

– Кроме того, смарагд служит символом чистоты…

– Да уж, сестренка, – неслышно подошедший Болард дернул Грету за запястье, принудив вскочить. – Дон Ивар, дозволь переговорить с сестрой.

– Закончилось?

– Да, огласили.

– А М-майка…

– Да с матерью болтает о ерунде, – дон Смарда шевельнул затянутым в белую замшу плечом, – платье подвенечном, что ли… Так можно? Ну, пошли…

Болард оттащил Гретку под пыльный куст шиповника у церковной ограды. Покрутил головой в поисках ненужных свидетелей. Неприятно сощурился:

– Ну?!.. Опять на начальство потянуло?

– Ревнуешь?

– Предупреждаю. Как глава безопасности.

Грета недобро сощурилась, сбросив братнюю руку:

– А теперь ты меня послушай. Мне между мной и Иваром гондоны не нужны. Даже горячо любимый брат. Я для Ордена не меньше твоего сделала. У Рошаля спроси. Или документы почитай, археолух хренов.

Посозерцала отвисшую Болардову челюсть. И добавила, как гвоздь вбила:

– А хочешь глубоко копать, так вначале поинтересуйся, с каким конюхом твоя нареченая в войске спала. И кто нынче к ней в горенку лазит. Бедный мой… – Гретхен мимолетным движением коснулась его волос, – рога еще не чешутся?

И убежала быстрее, чем он успел замахнуться.

Барон сплюнул под куст:

– Тварь. Змея… – но сомнение уже проедало дыру в рассудке. И когда розовая от счастья Майка появилась на крыльце и завертела головой в поисках его, Боларда, барон малодушно сиганул в заросли, протиснулся между железными прутьями и направил стопы в кабак.

Дальнейшее помнилось смутно. Вроде он пил с каким-то отребьем, с чарок переходя на кружки, с кружек на ковши, а затем на кувшины.

Бурно клялся кому-то в вечной милости.

Обносил кабак по кругу ведрами с брагой.

Отобрал у кабатчика черпало и черпалом этим съездил того по голове.

Сунув пальцы в рот, опустошил на заднем крыльце желудок, объясняя приблудной хрюшке, что так поступают все в Древнем Риме.

Немилосердно фальшиво проорал "Орла шестого легиона" и «Марсельезу», заставляя ту же хрюшку себе подпевать…

Как ни странно, дона Смарду собутыльники не обобрали и не прирезали, скинув тело в Настасью. Наоборот, около середины шестой стражи благополучно доставили домой. Как раз догорал закат, сторожа ходили с колотушками, монотонно распевая: "Огни, печи гаси-и-ить", – и от их воя у барона свербело в ушах. Шмякнувшись на крыльцо, Болард принялся искать в карманах ключи от родового гнезда. Не найдя ни ключей, ни карманов, повис на дверной колотушке и стал пинать двери ногой. Когда те растворились, облобызал привратника, одновременно изъясняя ему всю несправедливость тутошнего мироустройства, и отбыл в царство Морфея на полдороге к собственным покоям. И проснулся среди ночи злой и абсолютно трезвый. Башенные часы на ратуше, пошипев, извергли два удара. Не самое подходящее время, чтобы навестить возлюбленную невесту. Но Болард, выпив болтушку, изготовленную для него Рошалем, и убедившись, что ноги повинуются почти так же хорошо, как голова, решил неприятное дело не откладывать. Лучше сходить к дантисту прежде, чем щеку раздует флюс.

После возвращения в Настанг Майка жила у барона. Дона Дигна баронесса Смарда, попыталась, было, заикнуться об уроне девичьей чести. На что Болард резонно показал собственный меч – при талантах и репутации барона для болтунов более чем весомый аргумент. Матушка увяла и определила будущей невестке горенку под крышей, но милую и приятно обставленную. Окно горенки выходило в сад, а в саду жили соловьи. Самое время, рассуждал Болард, запахиваясь в тяжелый стеганый шлафрок и завязывая на худом животе пояс, послушать соловьев. Запинаясь за медные прутья, некогда удерживающие ковер, хватаясь за перила, он вскарабкался по скользкой мраморной лестнице, прошел длинным темным коридором и подергал дверь в Майкину комнату. Та, тихонько скрипнув, отворилась. Синеватый лунный свет заставил Боларда зажмуриться, потом глаза пробежали по скудной мебели вдоль стен, по теням в углах. Ноздри втянули сырой свежий запах из распахнутого оконца с кружевными занавесками. За оконцем действительно выдавали трели соловьи. Свистели, щелкали в залитых луной кущах старого сада, мокрых от росы. Точно весной. Барон на секунду заслушался, передохнул. Перевел взгляд на молочную от луны постель. Майка спала, вытянувшись, сбив к изножию одеяло. Рука и толстая едва начавшая отрастать коса свесились к полу.

А ближе к окну спал незнакомый парень, сплетясь с девчонкой ногами и по-хозяйски обнимая рукою грудь. Движение Боларда разбудило его, парень уселся в постели, уставившись на барона, отвесив рот. У парня было глупое, круглое, как луна, лицо, блеклые усики топорщились над губой. Посидев секунду в оцепенении, парень схватил в охапку одежду со спинки кровати, сапоги – и сиганул в окно. Внизу громко захрустело. Болард понял, что нашаривает рукой забытый в спальне меч, прикусил губу и выпал в коридор, яростно хлопнув дверью.

Беглеца он не поймал. Поднятые на ноги и допрошенные с пристрастием слуги также никого не видели. Ни этой ночью, ни прежде.

Прежде – потому что во дворец к дону Смарде охальник забрался нынче впервые. Да и, выпрыгнув в окошко на жестяную крышу пристройки, а потом наземь, не стал переть через ворота или на потеху караульным карабкаться на витую чугунную ограду. Еще подштанниками зацепишься невзначай. Нет, паренек нырнул в тень у заросшей повоем стены и прокрался к черному ходу. Там его уже ждали. Двери приоткрылись, женская рука в кружевной перчатке втянула гостя в коридор и повлекла сквозь пыльную темноту. Что-то щелкнуло, лицо опахнуло холодом и пряным запахом вин. Босые ноги ночного гостя нащупали каменные ступеньки, двери хлопнули за спиной, как капкан. Но тут же чиркнуло кресало, и трепещущее пламя озарило ряды огромных винных бочек и донца пыльных бутылей над ними, плотно уложенных на бесконечные деревянные полки. А еще лицо юной женщины под небрежно скрученным узлом вороных волос с воткнутым черепаховым гребнем. Ее зеленые глаза по-кошачьи светились, отражая огонек свечи. Коралловые губы насмешливо дрогнули:

– Тебе не холодно? Без штанов-то?..

Парень кинул охапку одежды под ноги, разобрав, без стеснения стал одеваться. Красавица – тоже без стеснения оценивая его стати – поглаживала на плече меховой воротник.

– Сладилось, похоже?

– Все, как ты велела, дона Грета, – пробурчал он, дергая запутавшийся гашник. – И пальцем рыжую не тронул.

– А хотелось?

– Так она ж дрыхла, какой интерес!

Парень, осклабившись, затягивал шнурки на льняной рубахе, обстоятельно расправлял колет. Присел на ступеньку, чтобы натянуть мягкие кожаные сапоги без каблуков.

– Рецептом зелья сонного поделись, что ли…

Гретхен вздернула нос. Протянула не к месту:

– Вот будь брат в полном здравии, тебе бы не уйти.

Парень почесал покрытую блеклым пухом щеку. Подпрыгнул, снял с полки темную бутыль, подкинул на руке. Зубами выдернул пробку, перелил в себя с треть ароматного шипучего вина. Протянул остатки Грете:

– Если бы да кабы, так во рту б росли грибы. Так был бы не рот, а целый огород.

Гретхен фыркнула:

– Трепло!

Вытянула драгоценную серьгу из уха, в качестве платы вручила усатенькому. Нащупала и надавила пружину поворотного механизма, сдвигавшего огромную бочку с москыйским. За ней открылся проход, потянуло сыростью. Этим путем, известным только ей, Грета сбегала от громящих дворец мятежников. Теперь потайным ходом предстояло воспользоваться ночному гостю. Но гость, по поручению баронессы Смарда прикинувшийся Майкиным любовником и так удачно обманувший Боларда, не спешил. Он нахально подмигнул, помянув сережку из ушка, и притянув к себе хрупкую, точно статуэтка, Грету в черно-зеленом бархатном платье, дерзко впился мокрым ртом в ее дрогнувшие губы.

Глава 36.

1492 год, август. Настанг.

Дон Болард, барон Смарда, сидел перед грудой документов, заваливших огромный письменный стол, и, решительно не зная, с чего начать, рисовал чертиков на пергаменте. За спиной дона, символизируя должность, свисали три хоругви: кястутисская, смарденская и настангская. Новый герб Подлунья находился в процессе разработки. Варианты, предложенные службой Великого Герольда Консаты, местным нобилитетом были одобрены лишь частично. Так что с данным атрибутом власти приходилось ждать. А вот налаживание тайной службы требовало немедленных усилий, которые Боларду предпринимать никак не хотелось. А ведь кроме горы необходимой государству макулатуры на письменном столе хмурым укором наличествовали еще четыре сундука с бумагами, оставшиеся от предшественников. Охрана, выделенная службе безопасности, только что внесла их и, по вялому жесту Боларда, установила на ковре посередине длинного, мрачного, словно склеп, кабинета. Особенно мрачного, потому что за узкими окнами с пурпурными шторами шел дождь.

Дон Мария, расторопный офицер бывшей принципальской службы, перешедший в распоряжение барона, браво щелкнул каблуками. Дон Смарда рявкнул:

– Свободны!

Охрана растворилась.

Болард взглянул на сундуки. Их окованные железом крышки были заперты и опечатаны. Пойду к Рошалю, подумал Болард. Пусть найдет толкового писаря. А лучше семерых. И длинноногую секретаршу в приемную. При мысли о секретарше дон Смарда понял, что окончательно раздумал жениться.

Ночные эскапады Майки его не интересуют. Точка.

Как бы поделикатнее изложить ей, чтобы возвращалась к отцу?..

Широким жестом барон своротил макулатуру со столешницы. "Проще надо быть, и к тебе потянутся. Что там? Списки агентов? Кого забыть, кого привлечь снова, кого лучше пырнуть ножом в темном переулке?" Дон Смарда почесал левую бровь. И колокольчиком опять вызвал дона Марию. Шепнул ему несколько слов, сложил руки на груди, и, как пишут в романах, стал ждать.

Пригласил глава тайного сыска к себе для начала двоих: нового примаса Архикафедрального собора, по совместительству секретаря Синедриона, мессианца Инигатиса Элайю и главу городской стражи Зенона Красного. Расчет Боларда был прост: дешево – сердито. Настанг всегда делился на двадцать четыре околотка, а в каждом имелись своя караульня и свой приход. Их служителей и задумал использовать барон на пользу нации. А не захотят стражники и приходские священники «стучать» лично – так кого потолковее присоветуют, пасомых своих они отлично знают. Дворников, жаль, в столице нет, но за них и привратники сойдут. И, уж точно, нищие. А в каждой церкви (и старых, которые пока не трогали, и новых мессианских) решил Болард установить подле ящика для пожертвований ящик для… анонимок? Доносов? Как ни назови – лишь бы толк был. А поскольку три четверти народу в городе грамоте не были обучены, следовало также обязать пономарей и каноников, если нужно, доносы эти записывать с их слов, следя, чтобы были трезвые и на соседей не клеветали облыжно. Ну, и с амвона должны были священники прихожанам посулить за важную информацию половину имущества злоумышляющего на Бога и власть, а за вранье – тоже что-нибудь пообещать. Только не такое приятное. Восхищаясь собой, Болард решил, если механизм этот будет действовать исправно – распространить его на всю империю. Послав порученца в кабачок, чтобы встречать гостей не за пустым столом, барон вспомнил, что следует позвать в компанию третьего – главу местной зарождающейся прессы. Тех самых табличек, которыми так приятно швыряться в Настасью, если новости не придутся по вкусу. Репортеры любят рыться в грязном белье, так пусть делают это с пользой. Ad majorem dei gloriam, кажется, так.

Не без пользы проведя время, заручившись обещаниями всех троих подобрать для его службы расторопных и неболтливых малых, дон Смарда переоделся, нацепил фальшивую бороду и отправился в речной порт наводить мосты к проституткам, сторожам и грузчикам. Опять же, не обошлось без выпивки. Болард спохватился лишь, когда в церквях отзовнили к вечерне. Понял, что тянул время, точно кота за… хвост, только бы и сегодня с невестой не объясняться. В закоулке, скрежетнув от боли зубами, отодрал бороду. Завалился в ближайшую цирюльню постричься и побриться, учинил скандал хозяину за грязные полотенца и отсутствие дезинфекции. Цирюльник залебезил, что дамы по имени Дезинфекция не знает, но ежли вельможному дону будет угодно, то немедля за ней пошлет. Барон разразился громовым хохотом и даже всучил мастеру чаевые. Дома умылся, переоделся, почистил зубы толченым мелом, заел яблоком, чтобы убить дурной запах изо рта, и послал к Майке лакея: испросить юную графиню Эйле и Рушиц, будет ли ей угодно к нему спуститься.

Майке было угодно, но прошел почти час, пока она показалась на лестнице: в голубом, вышитом мелкими золотыми розами платье, отделанном густым кружевом по вороту, рукавам и подолу. Рыжие волосы были уложены в сложную прическу и прикрыты сеткой из крученых золотых нитей с жемчужинами в скрещениях. В розовых ушках Майки болтались длинные серьги из хороольской бирюзы. Щеки тоже нежно розовели, а глаза сердито щурились. Еще от доны пахло духами – даже сильнее, чем от самого Боларда. Он задумчиво провел ладонью по своей гладкой щеке. И отодвинул стул от круглого стола, покрытого скатертью с бахромой, предлагая невесте садиться. Сам сел напротив. Оценил идеальную расстановку сервиза из серебра, несколько высоких бутылей с пыльными следами на темном стекле, вытащил из прорезной миски большой апельсин. Миска была полна ими до краев. Болард удивленно приподнял идеальные брови.