Текст книги "Крипт"

Автор книги: Ника Ракитина

Соавторы: Андрей Ракитин,Ник Середин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

– Ну, хорошо. Допустим, я тебе верю. Но я не понимаю…

– Магистр у меня.

Рошаль из бронзового стал серым.

– Ты с-соображаешь, что говоришь?!

– Да.

Господи!..

Аушрас Вартай, голубиный гром над ликом Оранты… Мальчишка Ивар с княжьим мечом в руке… Какое право имеет Болард испытывать Рошаля надеждой?!

На церемонию похорон дона Ивара были званы немногие: принципал, нобили и высшие церковные чины. То, что Рошаля позвали тоже – несмотря на негласное сопротивление Синедриона, науськанного Гражиной, несмотря на то, что он не дворянин – было почти чудом. Впрочем, сыграли роль известное имя и определенные связи Анри при дворе и в Легионе. Ох, узнай об этих связях магистр, и Рошалю пришлось бы распроститься с должностью…

Анри был с Иваром до конца. И видел Кольцо на руке князя до самой последней минуты, до того, как мраморную могильную плиту вдвинули на предназначенное ей место. И истинного значения безделушки с аметистом, вправленным в серебро, не понимал больше ни один участник этих поспешных похорон. Иначе ведь сняли бы! И попытались использовать. Как манок. Рошаль видел, как ловили на манок серую вагдийскую цаплю. Болард как-то показывал…

С другой стороны, что бы ни думал о бароне Рошаль, но не смог припомнить, чтобы этот человек обманул, предал или, по невнимательности или же по лени, перепутал что-нибудь. Последний проступок, разумеется, не в счет… Едва ли это ловушка… Нет.

Ну и глупости лезут в голову. А ведь столько еще нужно сделать.

Канцлер облизал губы.

– Он что-нибудь просил сказать?

– Отдал Кольцо и послал за тобой. Ритка… баронесса Смарда в курсе, что он у меня, и крыжаки с визитом уже были. Так что князя лучше забрать, а еще лучше увезти из города поскорее.

– Он дорогу выдержит?

Болард развел руками, мол, откуда мне знать; задел больной рукой подлокотник кресла, взвыл.

– Что такое?

– Обжег, – просипел барон, стараясь не материться. – Чтобы лекаря пригласить… на законных основаниях…

– Показывай!

– "И сказал им: доколе не увижу… на руках ран от гвоздей… и не вложу… перста моего в раны от гвоздей, и… не вложу руки моей в ребра его, не поверю…"

– Не поверю, – повторил Рошаль и, вздохнув, занялся раной.

Глава 11.

1492 год, 22 мая. Настанг

В окно всю ночь барабанил дождь, не давал уснуть. Майка ворочалась с боку на бок, так и сяк перебивала лебяжьего пуха подушку. Зачем-то вспоминались ей все случившиеся за последние дни обиды и страхи, а больше всего – насмешки Боларда и то, как он кричал на нее тогда, в крипте. И раненый дон Ивар, и трещащий Риткин смех – все под утро слилось для рыжей в сплошную пелену и утонуло в шелесте дождя. И она, наконец, задремала, чувствуя себя маленькой и очень несчастной – с надеждой, что проснется дома, а не в чужом дворце. И окажется, что каникулы подходят к концу и нужно готовить к школе учебники и тетради, а Настанг, князь Кястутис и все остальное приснились ей в очень подробном, длинном и жутковатом сне.

Майка заснула и не слышала стука в дверь, а проснулась уже потом, когда всполошились слуги, и дверь отворили, и приемная опять сделалась похожей на кордегардию. Майка села на постели, прислушиваясь к звону шпор и оружия, и когда во всем этом гаме незнакомый жесткий голос потребовал разбудить барона Смарду, девчонке сделалось нехорошо. Она выбралась из-под одеяла, трясущимися пальцами зажгла свечу и, набросив на плечи поверх сорочки старенький шерстяной платок, вышла на темную лестницу.

Болард, всклокоченный и полуодетый, уже сидел у камина в кресле, щурился на огонь злыми желтыми глазами и молчал. Молчала и Гретхен – Майка следила за ней, перегнувшись через перила. Гретхен, как и брата, подняли с постели. Девчонка сонно позавидовала роскошным кружевам Греткиной ночнушки и золотому шитью тяжелого, с широкими рукавами халата. Волосы Гретхен волнами рассыпались по плечам, и вообще она выглядела так, словно долго готовилась перед зеркалом.

– Потрудитесь, наконец, объясниться, – зевнув, потребовал Болард. – А то что же это: врываетесь в чужой дом ни свет, ни заря, пугаете благородных граждан… Я вам барон, а не какой-нибудь вшивый булочник!

Майка хихикнула: в какой-то недавно читаной книжке ей эта фраза попадалась. Но тут она сообразила, что все происходит не в книжке, а наяву, и для веселья поводов мало. Скорее даже наоборот. Она замолчала и прислушалась.

Сегодняшние гости ничем не походили на веселых подвыпивших легионеров, заявившихся к ним в тот день, когда обнаружилось, что могила князя Кястутиса пуста. Эти были серьезнее и мрачнее, Майка с ненавистью покосилась на их командира – рослого монаха в тесном балахоне, поверх которого был привешен меч. Из-под балахона торчала кольчуга.

– Я весьма сожалею, – монах развернул перед Болардом документ, приглашая того ознакомиться. Майка предположила, что это ордер на арест. – Благородному дону надлежит собраться и следовать за нами.

– А если не последую? – лениво осведомился барон.

– Тогда применим силу.

– Валяйте, – позволил Болард равнодушно и, потянувшись, налил себе вина. – Да, кстати, – он пригубил, поморщился. – Я так и не понял, в чем меня обвиняют.

– Вам разъяснят в надлежащее время.

– Или не разъяснят, – дон Смарда полюбовался рубиновым сиянием вина в хрустале на фоне огня. – Дело не в этом. Из бумаги следует, что вы намерены произвести в моем доме и обыск. Вперед.

Монах поморщился и отдал приказ. Легионеры разбежались по дому. Болард цедил вино и молчал. Один из крыжаков снял с консоли книгу, перелистнул страницы, неловко уронил том на пол. Грохот получился изрядный, Майка даже зажмурилась. Но тут отклеилась от стены Гретка и заорала, что она не потерпит, что дворец общий, и баронесса Смарда, никак не в ответе за дела беспутного братца, и если уж господам легионерам угодно превращать ее дом в кромешный ад, пусть катятся на братнюю половину. Иначе она будет жаловаться. Сами знаете кому. Болард слушал сестру с видимым удовольствием. Было видно, что крыжакам на ее вопли начхать, но Гретхен блюла приличия. И хотя, ясное дело, донесла на Боларда сестра, ничего компрометирующего они не найдут. Впрочем, это совершенно не означает того, что он, Болард, легко отделается. Он знает, и они знают, кто именно приложил руку к "чудесному исчезновению" князя Кястутиса. Так или иначе, Ингевор найдет причину, позволяющую без проволочек и особых угрызений совести дона Боларда барона Смарду, нобиля в шестнадцатом колене и рельмина Ингеворского распять. А скорее всего, и искать не будет. Причину, в смысле…

Дон запрокинул лицо и тут на лестнице увидел Майку. Хотел крикнуть ей, чтоб убегала, но не успел. Чья-то ладонь запечатала Майке рот, свечка опрокинулась. Майка пискнула, но ее безжалостно скрутили и поволокли вниз.

– Вот, – услышала она. – Еще одна… сообщница.

– Дурак! – завопила Майка, снова обретя способность дышать и говорить. Но стараясь не дергаться, чтобы вместе с косой, за которую ее держали, не оторвалась голова: – Отпусти!!

То заложница, то любовница… то сообщница. Спятишь с ними!

Она с возмущением уставилась на веревку в руках у крыжака:

– Ты чего?!

– Велено арестовать по обвинению…

– А-а!! – заорала Майка заранее.

– Оставь девчонку, – потребовал Болард устало. Но так, что крыжак подчинился. – Совсем сдурели. Это моя рабыня.

– Что-о? – ошалела Майка.

Дон Смарда подтащил ее к себе и беззастенчиво сорвал сорочку с левого плеча. Ткнул в большую родинку, которая была там с детства. По крайней мере, Майка думала, что это родинка. А вышло: клеймо. Как у миледи.

От отчаянья и стыда Майка заревела.

Она ревела долго, когда Боларда уже увели, и Грета зло разгоняла всхлипывающих слуг. И когда пригрозила запереть Майку в кладовой, если та не заткнется. И продать ее завтра же, потому что брат арестован, а самой Гретхен не нужна его рабыня и истеричка.

Гретхен подносила бледные длинные пальцы к мраморному лбу и закатывала глаза, и Майке было ясно видно, что бывшая подруга притворяется. Не в том, что ее продаст. А в том, что страдает от ареста брата. Было ясно, что Грета пальцем не шевельнет для его спасения. Тут девчонке сделалось по-настоящему страшно. Когда она лезла в крипт, надеясь найти дорогу домой; и спасала дона Ивара, и ругалась с Борькой – все это было как бы игрой, как бы приключением. Как страшное кино, которое прекратится – стоит выключить телевизор. И даже в смерть матери Майка почти не поверила. А с арестом дона Смарды чешуя невсамделишности вдруг осыпалась, оставив девчонку один на один с реальным миром. Чужим. И враждебным. И очень умная поговорка "слезами горю не поможешь" заставила больше не плакать. Разве что всхлипывать и почти незаметно вытирать руками покрасневшие глаза.

Майка начала думать. И не придумала ничего лучше, чем отправиться в дом к дону Ивару. Должен же быть у князя в этом городе дом. И если не друзья, так слуги, которые поведают ей, Майке, как Ивара найти. А уж он что-нибудь придумает, как спасти Боларда и как ей, Майке, дальше жить.

Воплотить все эти трезвые и очень правильные планы в жизнь оказалось не слишком легко. Но во дворец князя Кястутиса Майка все же пробралась и теперь рыдала, уткнувшись лицом в грудь незнакомому мужчине, напрасно пытаясь выдавить из себя хоть какие-то слова: кроме громких всхлипов, ничего не выходило.

Привратник с озабоченным видом топтался подле и гундел, что пускай, дескать, их благородие дон Виктор граф Эйле и Рушиц не переживают, одно их графское благородное слово, и он вышвырнет эту побирушку не только что из дворца… Графом Эйле и Рушиц звали пожалевшего Майку незнакомца.

– Вон, – сухо сказало «благородие».

А потом отстранило от себя до нитки промокшую девчонку (она долго пряталась в парке, поджидая возможности проникнуть в дом), подтащило ее к камину и неумело попыталось отжать то, что было на ней надето. Майка протестующе пискнула. Граф задумчиво откашлялся. Странное выражение осенило его лицо.

– Ты чья, девочка?

– Теперь уже ничья… – и Майка опять разрыдалась.

Когда рыдания утихли, и рыжая начала понемногу соображать, то обнаружила, что у незнакомца три руки. Поскольку он одновременно пытался завернуть ее в пурпурный с золотыми розами халат, вытирать зареванную мордашку кружевным платочком и совать в губы бокал с вином. От вина пахло вишнями.

– А хозяин дома? – спросила Майка, облизываясь.

– Я хозяин, – сострадания в графском голосе заметно поубавилось. – А тебя кто послал?

– Я сама пришла, – оскорбилась Майка. – Мне в трактире адрес сказали. – Она уже несколько позабыла свои несчастья, любуясь переменами на лице Виктора. Теперь он ее за шпионку принимает…

– А дон Ивар где?

– Так он же умер.

Девчонка поглядела на дона с нескрываемой жалостью.

– Кто умер?

– Дон Ивар.

Рыжая подумала, что разговор начинает заходить в тупик. А бедный граф залпом выпил вино, предназначенное для поддержания ее, Майкиных, сил. И свалился в соседнее кресло. Девчонка вдруг подумала, что графу, наверное, лучше знать, может, дон Ивар уже и впрямь умер. Раны и все такое…

– А от чего он умер? – Майка едва не заплакала снова.

– А кто ты, собственно, такая, чтобы меня допрашивать?!

– Майка.

– А… дальше?

– А вам это зачем? – поинтересовалась Майка подозрительно.

Граф растерялся.

– Ну, чтобы знать… Папа у тебя кто?

– Папы нету.

– А мама?

Очередной приступ рыданий сотряс Майкины плечи.

– Да что случилось-то?! – воззвал граф, понимая, что нового потока слез он не вынесет. Девчонка вытерла рукавом рубашки глаза и сказала очень спокойно, понимая, что граф – не Господь Бог, а чужой дядя, и помощи от него ждать не приходится:

– Боларда арестовали.

Глава 12.

1492 год, 22 мая. Настанг

Болард привалился спиной к жесткой стенке арестантской кареты и закрыл глаза, еще раз заставляя себя вспомнить все. Все слова, все события сегодняшней ночи, и, чтобы разом отвязаться от самого неприятного, стал думать о Гретхен. Почему сестра предала его? Ведь это она написала донос. Кому бы еще была известна в столь волнующих подробностях вся история спасения Ивара. Не Майка же, в самом деле… Боларду опять вспомнилось выражение брезгливой усталости на лице сестры. Скорей бы, мол, все это закончилось… Да, Гретхен, больше некому. Хотя, самое вероятное, она и не утруждала себя возней с чернилами и бумагой. Просто позволила в беседе с Ингевором некоторую откровенность. Ходят ведь сплетни, что его сестра состоит с претором в отношениях куда более тесных, нежели вассальные, и Гретхен этих сплетен не отрицает. Наоборот, гордится. Только непонятно, что же он, Болард, ей такого сделал, чтобы она без угрызений совести отдала его на смерть. Конечно, ущемление свободы благородной дамы и постоянные напоминания ей же о необходимости хотя бы внешне блюсти приличия и вести себя добродетельно, как и подобает молодой баронессе… тьфу… словом, все эти душещипательные беседы – штука неприятная, но не настолько же. Нет, Болард сестры не понимал. Впрочем, теперь это уже не имело никакого значения. Что сделано, то сделано. И воздастся каждому по делам его. Болард усмехнулся, удивляясь, как кстати всплыла в памяти эта цитата из Книги. Каждому, значит, по делам его. Вот и тебе воздалось, дурак несчастный. За Ивара, хотя в этом он виноват меньше всего, да и жив князь в конце концов оказался. А вот за Майку поделом. Тут, пожалуй, распятия Боларду будет маловато. Он опять вспомнил девчонку – какая она стояла там, на лестнице, и лицо ее с огромными несчастными глазами. «Ты не понял…» – кричала она ему. Болард выпрямился, поднес к лицу руки и поморщился, таким неожиданным показался ему вдруг лязг кандалов. Что он должен был понять? Скорее всего, этого он уже не узнает. Ну и ладно. Так ему будет спокойней, хотя по отношению к Майке это и свинство. Но умирать нужно с легким сердцем. Болард снова смежил веки.

Запахло травой и мокрым речным песком. Болард сунулся к окошку – его закрывала железная заслонка, щели в ней, правда, были широкие, и из них, сквозь цоканье подков и колесный скрип, барон расслышал – а верней, угадал – плесканье воды. Потом карета медленно, натужно взобралась на горбатый коротенький мостик. Стало быть, до Твержи уже близко, понял Болард. Вот и мост через Настасью… Он любил бывать здесь, просто посидеть на траве под крепостной стеной, поглядеть, как носятся над водой и исчезают в камышовых зарослях синие стрекозы. Окна верхних ярусов тверженских казематов выходят как раз сюда, на реку, но эти камеры – для особ привилегированных, к коим он себя никак не причисляет. Болард хмыкнул. Любопытно, какое официальное обвинение ему предъявят? В том, что дон Ивар оказался жив, Синедрион милостиво решил крамолы не усматривать. Что правда, его благоволение наверняка не распространяется на тех, кто лично помог князю Кястутису восстать из могилы. Но это – негласно, тем более что тело якобы нашли и похоронили, правда, уже без княжеских почестей. Так что он, Болард – герой и умница. В чем же они могут его обвинить? Он был совершенно уверен, что обыск в доме ничего не даст, не такой барон Смарда дурак, чтобы хранить на своей половине орденские бумаги, медальон комтура и прочее революционное барахло. Он умно предпочел их спрятать под носом у Гретхен. То есть не под носом, а под матьрасом – как говаривала домоправительница – кровати – вместительной, типа "Принципал с нами", – и немало веселился, воображая, как выплясывает сестрица со своими любовниками над орденскими регалиями. Консате все едино, а ему, Боларду, польза: Гретхен скорей удавится, чем пустит кого попало рыться в своем белье.

Значит, в связях с Орденом его не заподозрят. Тогда что?

Разумеется, вздернуть на дыбу с вытекающими последствиями в наше смутное время можно и безо всяких на то оснований, будь ты хоть благородный дон в черт знает каком колене, хоть белошвейка королевы. Достаточно и подозрения в ереси. Что уже само по себе означает вероятность принадлежности к Ордену. Опаньки, как говорится, круг замкнулся.

Болард хлопнул себя по коленям и сел. Скрипнул зубами: привычный жест оказался весьма болезненным.

Так вот что! Дон Ивар, наверняка, совсем ни при чем. И слава Богу. Значит, Майке ничего не грозит.

Но черт бы побрал тот день, когда Виктор Эйле и Рушиц, кузен Ивара и Нидский комтур, вручил ему медальон герольда…

В те дни, да и после долгое время вся эта возня казалась Боларду детской игрой, страшноватой и потому очень серьезной. Но тогда – тогда он жизнь готов был положить, только бы его взяли в эту игру. Взрослые люди – десятилетнего мальчишку… Он вспомнил, как добирался до монастыря Паэгли, как, полуживого от усталости, привели его к Великому Герольду – Бертальд взглянул на ребенка невидящими блекло-серыми глазами, выслушал переданное на словах послание, а затем произнес в адрес князя Кястутиса такое, отчего у Боларда мгновенно зардели уши.

Через день Бертальд встретил мальчишку в часовне. Тот стоял на коленях перед распятием и, глядя в пол, читал молитву. Бертальд неслышно подошел ближе и прислушался.

– Что это? – спросил он строго.

Болард вскинул к нему бледное от многодневной усталости лицо с воспаленными глазами:

– "Сredo".

– Начни снова.

– Верую во единого Бога, – послушно начал Болард. – Отца и вседержителя, Творца неба и земли…

– Дальше, – потребовал Бертальд, когда он запнулся. Болард переглотнул. Взгляд его сделался твердым.

– И в Сына Его, – сказал он очень тихо. – Господа нашего…

Бертальд в молчании выслушал молитву до конца.

– Кто научил тебя этому? – спросил он глухо. – Говори, не бойся.

– Мать. Дона Дигна баронесса Смарда.

– Однако… – пробормотал Бертальд задумчиво и, взяв Боларда за плечо, проговорил: – Пойдем со мной, мальчик.

Так же послушно, как только что читал «Верую», Болард поднялся с колен. Тогда, конечно, он еще не знал, что разговаривает с Великим Герольдом, тогда он вообще не знал очень многого. Да и сейчас знает немногим больше…

А тогда они сидели в библиотеке монастыря, в одном из бесчисленных круглых скрипториев. Бертальд неспешно потягивал из серебряного кубка пряное вино, Болард же впервые в жизни попробовал горячий шоколад. Великий Герольд уже успел выспросить у него все, что хотел, а сам рассказывать не торопился. Впрочем, кое-что все-таки сказал. И Болард очень удивился, когда выяснилось, что мать была права относительно того, как следует произносить молитву. Отчего в Подлунье не признают Мессию – этого Бертальд объяснить мальчишке не смог, хотя заметил, что были времена, когда думали иначе и верили по-другому. Только очень и очень давно. И что нынешняя смута в Подлунье не то чтобы из-за этих разногласий, но близко к тому. И вообще, если Болард помнит, до вступления на принципальский престол Юзефа Симненского в Подлунье был Консулат…

Болард помнил. Он кивнул и с упрямством десятилетнего ребенка, отсекая все не нужные сейчас и малопонятные подробности, с интересом спросил:

– А что такое Консата?

Карета остановилась так внезапно, что Болард, потеряв равновесие, больно впечатался плечом в решетку. Дверца распахнулась, и он боком вывалился на мокрые камни двора.

– Благородному дону помочь? – осведомились над ним участливо.

Он поднял вверх разбитое лицо и увидел над собой опрокинутые в пасмурном сером небе башни Твержи.

И криво улыбающуюся сестру.

Глава 13.

1492 год, 24 мая. Твержа, Настанг

Солнце вползало в камеру косматым огненно-рыжим зверем, золотя оконные решетки и разложенные на столе допросные листы. В открытое окно лезла черемуха, и в ней орала горлинка. Гнездо устроила, глупая… Хотя не такая уж глупость. Тут не станут швырять камней и стрелять из рогатки. Какое солнце! Лица сидящих за столом людей понемногу смягчались, приобретая то странное выражение, какое присуще только святым на старинных фресках и сытым персидским котам.

Правда, и дона Луция князя Ингевора, и благородную дону Гретхен к лику святых причислить было затруднительно. Об остальных Болард сказать ничего не мог – он их не знал. Да и узнавать не хотел. Гретхен улыбалась брату тягуче и ласково. Она сидела чуть поодаль, в высоком кресле с жесткой спинкой, и руки ее, до самых костяшек пальцев утопленные в кружева, поглаживали подлокотники. Глаза недобро щурились из-под капюшона надетого поверх платья балахона.

– Я и не знал, сестренка, что благочестие тебе так к лицу, – дон Смарда стоял посреди камеры, слегка покачиваясь на гудящих ногах. Улыбался разбитым ртом.

– Не понимаю, – раздражено дернула плечом Гретхен. – Что тут смешного?

– Пока – ничего. – Болард переступил босыми ногами. Солнце прогревало каменные плиты пола, и было приятно ощущать это ласковое тепло. – Вот начнется спектакль – и мы посмеемся вволю. Верно, сестренка?

– Спектакль? – непонимающе переспросил кто-то.

– Мистерия, – объяснила Гретхен любезно.

– Похвально, дон Болард, – Ингевор встал, опираясь на столешницу. И Боларду отчего-то подумалось, что Претор не так уж молод. Вот только спокойная старость ему никак не светит. – Похвально…

На жестком лице Ингевора с вертикальными морщинами от крыльев носа к углам рта ясно читалось, что ничего похвального в поведении Боларда нет.

– Может быть, – предложил Борис, мучаясь жалостью к пожилому человеку, – мы, как взрослые, солидные люди, оставим эти реверансы? Тошно, в самом деле…

У Луция Сергия задергалась щека. И он заговорил о том, что барон Смарда – плохой рельмин, переметнулся на сторону противников, и сей факт его, дона Ингевора, печалит безмерно. И вдобавок, хотелось бы увериться, что донос, изобличающий дона Боларда в ереси – тут Ингевор потряс в воздухе мятой бумажкой – ложь и гнусная клевета.

– И уверовавший в меня да пребудет жить вечно, – в тон ему откликнулся Болард. Лицо Ингевора сморщилось, словно от зубной боли.

– Я хотел бы напомнить благородному дону, – подал от стола голос невзрачный человечек в черной судейской мантии, – что подобное поведение лишь отягчает.

– Подите к черту! – посоветовал дон и добавил, что тут нагло попирается судебно-процессуальный кодекс и презумпция (Боже, они и слова-то такого не слыхивали) невиновности, и что ему, Боларду, как гражданину демократической страны, во-первых, положен один телефонный звонок, а, во-вторых, он будет говорить с ними только в присутствии адвоката. И вообще, пусть только пальцем тронут, и завтра все прогрессивные газеты мира будут кричать о том, как попираются в этой стране права человека. Вот так вам. Святые ублюдки!

– Оскорбление Трибунала при исполнении, – отозвался судейский бесстрастно. – Равно отягчает.

Боже мой, подумал Болард устало. Пускай бы все это поскорее кончилось. Второй день подряд они трясут его как неспелую грушу, а он мило улыбается им в ответ. Задрали. Ведь ясно же, что в конце концов они вздернут его на дыбу – так, в порядке развлечения – но, странное дело, он ждет этой минуты с таким трепетом, с каким многодетная семья ожидает прописки на новую жилплощадь. Потому что тогда станет ясно, что развязка уже близка. Любопытно, а Ивар – магистр Ордена Консаты, князь и без пяти минут консул Подлунья – Ивар шевельнет хотя бы пальцем ради спасения его, Борькиной, жизни? Даже если до сих пор свято уверен в том, что Болард опоздал на мистерию нарочно. Хоть бы поглядеть пришел, как друга распинать будут…

– Вам угодно продолжать запирательство? – осведомился Ингевор сухо, исключительно по обязанности.

Болард потряс головой и увидел, как бледность заливает лицо сестры. А ей-то чего бояться? Дон Луций поднялся и стал складывать в стопку допросные листы – совершенно чистые.

– Повторяю, вам угодно…

– Мне угодно ваши рожи больше не видеть.

– Мы исполняем ваше желание. В связи с тем, что милосердие Церкви не дозволяет кровопролития, Трибунал передает ваше дело светским властям для окончания дознания и осуществления приговора.

– Вот и завертелась веселая мясокрутка, – сказал Болард. – Аминь.

Писец быстро заполнял цепочками строк желтоватые листы. Ничего он, Болард, им не скажет. Ему нечего сказать. Просто все начинается снова: кровавые сполохи в ночи и тела, гниющие на крестах. Хорошо читать об этом в теплой комнате, прикрыв книжку учебником истории.

– Подтверждаете ли вы только что зачитанное?

Болард, наконец, понял, что обращаются к нему. Поднял голову.

– Я сильно похож на идиота?

– Прямо отвечайте на поставленный вопрос.

Подонки, душу бога троюродного крокодила маму! Кто из нас тупее, в конце концов?! Или я настолько трус, чтобы подписаться под собственным приговором?

– Пишите: подсудимый отвечать отказался. И поскольку виновен в злоумышлениях и нарушении вассальной клятвы и в ереси упорствует…

– Я требую суда чести, – прохрипел Болард.

Судьи не засмеялись. Они вершили дело всерьез и строго, как всерьез и строго хоронили князя… живым… Кричать? Черта с два…

– …ругается.

Он лежал на полу в собственной крови и блевотине.

– Ну, благородный дон, у вас не пропала охота смеяться?

Болард плюнул.

– …они все беснуются… сначала…

Какая многозначительная пауза. Как многозначительно каждое слово… слухи не преувеличили и вполовину… палач – бездумное орудие правящего класса? Гуманизьм!.. Сюда бы того, кто это говорил!

– Снимите.

Засуетились, как кошки при пожаре, когда им припалят хвосты…

Как, меня только повесят?

– …он хохочет, он спятил!..

– Приговор. За израдство и ересь… не снисходя…

Голова Боларда стукнулась о каменный пол.

Конец 1 части.

И в час, когда настанет расчет,

Господь мне не простит, но зачтет.

М.Щербаков

Глава 14.

1492 год, конец мая. Твержа, Настанг

Гражина на полуслове прервала молитву, в который раз с ужасом осознав, что истовость оной вызвана не безграничной верой, а вечной памятью о постыдном клейме. Даже не от той вайделотской крови, что течет в ее жилах – оттого, что отец Гражины князь Ольгерд Кястутис позволил смешать эту кровь с его благородной кровью. Он женился на жрице языческих богов, на ведьме! И это мучает его дочь уже двадцать лет. Принуждает – сохраняя на лице благостное выражение – прерывать самую горячую молитву.

Дона Гражина всегда ловила на себе любопытствующие взгляды, слышала: "Сестра Альбина? (так ее звали в постриге) Да она святая!" А потом человек проникал в тайну ее преданности Богу, и его вера в эту святость таяла. Иногда – вместе с жизнью. Счастливец брат! Чужой взрослый мужчина, которого она совсем не любит и не знает. Ивару никогда не испытать ее стыда. Мертвый князь…

Гражина спрятала покрасневшее лицо в ладони. Щелкнули накрахмаленные крылья рогатого чепца.

Мысли и молитвы оборвало цепкое прикосновение к плечу.

Гражина поднялась с колен. Децим преторской когорты, улыбнувшись, дал знак следовать за собой.

В тесную келью сквозь раскрытое окно тянуло вечерней прохладой и запахом цветущего шиповника. Мужчина в сером балахоне стоял к Гражине спиной, упираясь ладонями в раму, но монахиня безошибочно узнала Ингевора.

– Дона, – произнес претор, когда дверь захлопнулась за децимом. – Я соболезную, дона…

И они засмеялись.

Гражина присела на жесткую скамью у стола, быстрым взглядом окидывая документы и успевая прочесть две-три фразы уставного письма и по цвету и форме гербов и печатей, по текстуре пергаментов уловить, куда, откуда и кем они были посланы. Ингевор прекрасно все замечал, но давал Гражине насладиться невинной игрой, зная и то, насколько предана ему эта стареющая надменная женщина.

– Я соскучился по тебе.

Гражина кивнула.

– Ты стоишь половины моей тайной канцелярии.

Монашка игриво взглянула на претора, склонив голову к плечу:

– Это и есть твое дело?

Луций расхохотался. Вздохнул, подвигал по столу менору.

– Князь не оставил наследника и завещания.

Гражина лицемерно потупилась:

– Отец, посвящая меня Церкви, специально оговорил мой отказ от наследования Кястутиса в обмен на тот вклад, что сделал за меня в монастырь.

Ингевор согласно кивнул.

– Если бы не эта оговорка, княжество сразу перешло бы в распоряжение Синедриона, – Гражина дернула бровями и еще сильнее выпрямила и без того прямую спину. Ингевор отхлебнул вина из массивной серебряной чаши – приношения одного из квесторов. Эти квесторы обеспечивали его власть на местах и были сильно нелюбимы князьями. Ну, пусть бесятся, лишь бы были ревностны в вере Единственному и десятину платили вовремя.

– Меньше всего я сомневаюсь в твоей преданности Церкви, дитя, – он провел рукой вдоль шеи Гражины, с удовольствием наблюдая, как гордая монахиня заливается девичьим румянцем. – Документ мог быть утерян (Гражина хихикнула). В нашей власти также освободить тебя от принесенных обетов, – рука скользнула к ее груди, балахон натянулся. – И ты стала бы самой обаятельной княгиней и… самой желанной невестой в Подлунье.

Гражина тяжело задышала. Сердце ее забилось, едва не выскакивая из груди, тело охватил тяжелый жар. Она отвернулась, стискивая кулаки:

– Не-ет!

Это «нет» гулко ударилось и отразилось каменными сводами, словно раскололся тот самый хрустальный кораблик в тверженском соборе. Тысячи важных аргументов, объясняющих этот странный отказ от богатства и власти, пришли уже потом. Впрочем, и богатство и власть у Гражины уже были. А правду она бы не сказала никому, особенно Ингевору.

Претор небрежно пожал плечами:

– Что же… Я не стану давать тебе время на раздумье. Поговорим лучше о… последнем претенденте на княжество Кястутисское.

Гражина потупилась, кусая губы, прижав кулаки к животу. Она очень хорошо знала про отношение князя Ингеворского к графу Эйле. У Луция… до сих пор чешутся рога.

– М-м…

– Наследников не выбирают, к сожалению. Но раз уж мне не хочется трясти грязным бельем, придется пустить… Виктора на престол. В то же время Церковь должна знать, чем дышит этот… бывший мятежник.

Гражина кивнула:

– У меня есть человек.

– Насколько он надежен?

– Более чем… Мало того, никому и в голову не придет, что между этим человеком и Церковью может быть хоть какая-то связь.

Она полностью справилась с собой. По узким губам зазмеилась улыбка. Гражина вытащила из кошеля, привешенного к поясу, и расправила на ладони соломенную, неровно откромсанную прядь. Серые глаза Ингевора сверкнули непритворной заинтересованностью.

– Это что?

– Залог его верности.

Претор захохотал.

– Ты что, всерьез веришь в сказочки про ногти и волосы?!

– Главное, чтобы она верила.

Претор кивнул. Прошелся по келье, и та показалась особенно тесной при его росте и ширине плеч. Мягко позванивали преторская цепь и шпоры.

– Гражинка, ты чудо, – он подтянул ее узкое лицо за подбородок, поцеловал дрогнувшие губы. – Ну, вели привести свою ведьму. Я сгораю от нетерпения.

* * *

– Это – она?! Твой верный человек? – Ингевор с вытянутым лицом уставился на создание, замершее в дверях. Женщину создание напоминало весьма отдаленно. Низкое, с копной всклокоченных волос и пестрых лохмотьев. Впрочем, кому-то оно и показалось бы хорошеньким – если бы не было таким грязным. Из-под спутанных кудрей сверкали зеленовато-серые, опасные, как у рыси, глаза.