Текст книги "Крипт"

Автор книги: Ника Ракитина

Соавторы: Андрей Ракитин,Ник Середин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

– Ивар прислал к празднику, – Майка помахала ресницами. – А ты не пришел…

Болард взял в руку столовый нож и стал неторопливо срезать с апельсина оранжевую спираль.

– Ка-акие выкрутасы, – проворчала рыжая, не дождавшись ответа. Схватила второй апельсин, прокусила шкурку зубами и пустила в ход ногти. – Не картошка же.

Барон церемонно протянул девушке салфетку:

– На, платье прикрой.

Майка фыркнула.

– Так я спрашиваю: ты где был?

Серо-желтые глаза Боларда сощурились.

– Любезная дона, – сдерживая клокочущую ярость, произнес он, – у вас есть ровно две минуты, чтобы закатить мне семейный скандал.

Дон Смарда вытащил золотое, усыпанное самоцветами яйцо на цепочке, щелкнул крышкой, открывая циферблат. Саардамская диковина со свиной щетинкой вместо спирали то спешила, то опаздывала, зато показывала время, число, месяц, год и день недели. Он положил часы на стол перед девчонкой.

– Что же вы, начинайте.

Болард задумчиво чистил апельсин. Майка молчала. Рот у нее был приоткрыт точно так же, как у давешнего парня в ее постели. Болард вспомнил его потное лицо, хлипкие усики, и передернулся. Нож, скользнув, глубоко вскрыл кожу на левой руке, хлынула кровь. Майка пискнула, полезла к барону с салфеткой. Он подался назад со стулом, едва не опрокинувшись навзничь. Вырвал салфетку, перетянул царапину, завязал узел, помогая себе зубами.

– Вот что, дона. Я не создан для семейной жизни. Я ненавижу, когда меня спрашивают, где я был, с кем и сколько времени. Я ветрен, я могу завести любовницу, и не одну. Я буду ужасно занят по должности. И вовсе не желаю, чтобы жизнь превратилась в ад: ни ваша, ни моя. Поэтому нам лучше прямо сейчас расстаться. Так будет честно.

Майкины губы задрожали:

– Б-боренька…

– Кто-нибудь!! – теряя остатки терпения, заорал он. В гостиную, трясясь осиновым листом, влетел новый управляющий.

– Отведите дону наверх! Пусть служанки собирают ее вещи. Завтра не позже шести утра она должна уехать в Эйле к отцу. Не бойся, – не глядя на рыжую, кинул барон небрежно, – денег я тебе дам и письмо с объяснениями Виктору напишу. Пусть дуэль.

Майка медленно сползла на пол в глубоком обмороке.

Ранним утром следующего дня, не задержавшись ни на минуту против приказа, большой хорошо вооруженный отряд покинул столичный дворец барона Смарды, направляясь на север, в замок Эйле. С Майкой ехала, кроме того, надежная служанка, и на поводных конях везли сундуки с имуществом. Рыжая точно окостенела: по приказу спала и бодрствовала, спешивалась и скакала верхом, глотала похлебку и кашу из общего котелка, отвечала на вопросы и молчала. Под конец дороги даже стала улыбаться краешками губ, и у служанки, возмущенной жестокостью Боларда, отлегло от сердца.

Дона Виктора графа Эйле и Рушиц дома не было, он усмирял крыжаков-недобитков на северной границе и мог не появиться в замке до начала октября. Поворчав, командир эскорта передал девчонку, деньги и запечатанный пакет управителю. Вежливо попрощался с несостоявшейся баронессой Смарда и на следующее утро пустился в обратный путь. А Майка осталась.

Глава 37.

1492 год, август. Настанг.

Переулок был запружен толпой. Голова длинной очереди терялась в приделе переданной мессианам церкви – над треугольным козырьком портала сиял на солнце золотой восьмиконечный крест, – хвост заворачивался между тесными заборами и выползал на Кожевенный тракт. Очередь постоянно росла: за счет разносчиков, уличных мальчишек, праздношатающихся донов. Недовольные препятствием возчики, переговорив с людьми, тоже привязывали к коновязи своих лошадок и присоединялись к остальным, увеличивая вавилонское столпотворение.

"Несанкционированный митинг, блин", – подумал Болард, разглядывая румяного мужика в расхристанной цветастой рубахе. Мужик выпал из толпы с довольным выражением на лице и сапогами под мышкой и опять устроился в хвост. Вот вам хлеб, а вот вам и зрелища.

– Больше трех пар в одне руки не давать!!! – заголосила какая-то баба.

– Тю, – заорал на нее румяный, – тебе сапоги и вовсе не нужны.

Баба уперла руки в боки:

– Как это не нужны? А муж у меня? А сыночков трое? Отлынь!!!

– А чего тут происходит, господа хорошие?

Баба взглянула на красавца-дона, зарумянилась и кокетливо поправила платок:

– В новую веру крестимся, мил человек.

– А сапоги тут при чем?

– Да как при чем? – пробасил цветастый. – Кто веру менять согласен – тому сапоги дают. Я уж третий раз становлюсь, о как!

Очередь загудела: то ли завидовала счастливчику, то ли страшилась, что на всех сапог не хватит.

Дон Смарда ошалело помотал головой. Опять не обошлось без Элайи. Великий Герольд Консаты извлек этого молодого, амбициозного священника из Таргонских джунглей, где тот обращал в мессианство дикарей, и прислал служить делу веры под крылом Магистра. Инигатис Элайя был образован, усерден и ревностен. Эти не самые худшие для миссионера качества уже не раз и не два успели обеспечить главе тайной службы головную боль. Чего стоило организованное Инигатисом шествие кающихся Настангских грешниц – для сбора средств на монастырь Святой Магдалены. Поглядеть на процессию сбежалась половина города. Исходящие слюной мужики бросали лавки и мастерские, дворцы и срубы недостроенных домов. Говорили, кто-то даже выскочил голышом из бани – как на пожар. А девки из Веселой Слободы как бы ничего не замечали, плыли, будто княгини, в соблазнительно прозрачной кисее, с венками на головах и жемчугами на шеях. Впереди процессии шло несколько похожих на ангелов кудрявых детишек с газовыми крылышками за спиной и охапками белых лилий, щедро летящих в толпу. За ними следом три черных, как вакса, таргонца несли церковные хоругви с изображением креста и святых. На самой большой было знаменье покаянной Магдалены с распущенными каштановыми волосами, на которые ангелы опускали венок из роз.

За знаменами шел Элайя в сопровождении прочих мессианцев – все в простых черных рясах, грубых башмаках, с непокрытыми головами. Младший клир завершал шествие, перебирая четки и скромно опустив очи к земле. У некоторых особенно богатых домов процессия приостанавливалась, чтобы огласить воздух гимном "Veni Creator Spiritus".

Часть разгневанных лавников во главе с бургомистром и чины старой церкви ломились в кордегардию и присутствие дона Смарды, требуя прекратить безобразие и достойно наказать разврат. Оппозиция, наоборот, щедро жертвовала на монастырь.

Поскольку дон Смарда все еще был зол на бургомистра за поднесенный кубок с ядом (хотя тщательное дознание с пытками исключило вину последнего), увещевать Инигатиса барон старался не особенно. Ему просто любопытно было узнать позицию последнего по религиозным вопросам и, кстати, есть ли разница между обращением в свою веру дикарей и цивилизованных язычников. Мужчины сошлись за бутылкой недурного мансорского во дворце Боларда и славно поговорили. Заправив за пояс подол рясы, Элайя ловко попрыгал по столам, показав главе тайного сыска несколько новых фехтовальных приемов. Раскрасневшийся, отхлебнул вина из стеклянного кубка, смачно закусил печеной курицей. Смахнул со лба золотистые волосы.

– Напрасно вы, дон, ищете какие-то другие подходы. Вера всегда иррациональна. Она взывает к душе, к чувствам, а не к разуму. И пытаться постичь ее рассудком – это все равно, что… – он пошевелил пальцами, – как это говорят у вас: в ступе воду толочь. На этом спотыкается ваша, дон, логика. А я знаю: дай людям вдохнуть сладостный аромат, наполни уши прекрасной мелодией, раскинь густые, сочные краски перед глазами, сделай человека сопричастным движению ритуала… короче, утоли пять его чувств – и он примет твоего Господа.

– В общем, хлеба и зрелищ.

– О да, "придите, ядите, то есть тело мое", – выговорил священник с отчетливым ренкорским акцентом, улыбаясь в золотистую острую бородку. – Дон Болард, я удовлетворил ваше любопытство?

– Этому вас учили в Орденской школе?

Элайя порозовел.

– И еще один нескромный вопрос: отчего блудницы? Только не говори о камне и грехе. "Никогда и никому ни с того и не с сего кирпич на голову не падает".

Инигатис закопался пятерней в бородку, словно там скрывалась истина.

– Разве не стала блудницей Рут, чтобы спасти от голодной смерти себя и свою свекровь? И разве не падшая Магдалена омыла и отерла ноги странника, признав в нем Спасителя? Запомните еще: такие более других нуждаются в снисхождении.

"До печенок достал, сволочь, – подумал Болард, вздрагивая. – Что б ты запел, окажись на моем месте у Майки на чердаке?!.."

– Я люблю женщин, ибо они из нас плоть от плоти, и где Бог не справится – туда бабу пошлет.

Барон икнул. Заморгал. Отхлебнул из кубка и наполнил его вновь.

– "Где черт не справится" – надо говорить.

Элайя отрицающе покачал головой.

…В совершенно дурном настроении выпав из толпы (хорошо еще, в лицо не признали и не загнали вне очереди сапоги примерять), Болард отыскал околоточного и, махая перед ним державной печатью, приказал отрядить утроенную стражу к церкви и на Кожевенный тракт. Заворачивать возчиков, ловить карманников, предупреждать драки в толпе. Нацарапал представление для коронной гвардии и велел, ежели что, гнать туда святым духом. Вышел из караульной, взглянул на солнце и, стукнув себя по лбу, отвязал от коновязи повод первой попавшейся лошади. Стражник, должно быть, хозяин, заорав, кинулся наперерез. Болард рыкнул из седла:

– Слово и дело государево! Не понял? Ну и… – и погнал гнедую в проулок, оставив стражника задумчиво чесать затылок в железном шлеме.

Пронесясь переулками Старого Города, похожими на клубок, перепутанный кошкой, Болард сразу оказался там, где ему – как и всей административной верхушке, по крайней мере, всем из нее, кто нынче находился в Настанге – давно следовало быть. А именно на молебне по освящению новой мессианской церкви Преображения Господня.

Это только считалось, что церковь новая. Соборы строятся долго. Просто здание так изувечили во время бунта, что Синедрион был почти рад спихнуть его с рук, чтобы не тратиться на восстановление. Сейчас коробку окружали строительные леса с горками кирпича и бутового камня, и в воздухе висели запахи штукатурки и пиленого дерева. Вовсю шел ремонт. Его прервали лишь на время происходящей снаружи церкви литургии. Болард обозрел своих людей: арбалетчиков на деревьях, чердаках соседних домов, выносных балках и колокольне, переодетых сыщиков и охрану в толпе, оцепление – все на месте. Больно уж стремное происходило мероприятие: одним махом можно было уничтожить все начальство: к примеру, подложив мину под выносной аналой. Как помнил барон из земной истории, нечто похожее случилось на большевистском совещании в Москве, в Леонтьевском переулке в 1919 году. Бомба, начиненная динамитом, весила более пуда. Убитых оказалось двенадцать человек, раненых пятьдесят пять, от двухэтажного здания почти ничего не осталось. Бог с ним, с особняком графини Уваровой, а вот церкви было жаль. Кроме того, на ошибках учатся, даже на исторических. Поэтому Болард со своими людьми явился на место еще до рассвета и трижды и четырежды прочесал местность на наличие подкопов, взрывчатых веществ, снайперов и диверсантов. Население из близлежащих домов было удалено вежливо, но твердо. Подвалы заперли, возле люков канализации расставили охрану. Рошаль занимался похожей работой, применяя особые орденские методы. Все оказалось чисто. Оставив людей на постах и поручив командование дону Марии, Болард позволил себе краткую передышку, которая закончилась опозданием. Ладно, пусть князь хоть голову снимет, лишь бы о Майке не спрашивал.

Но если неприятность должна случиться – она случается. Отведя Боларда к церковной стене, дон Кястутис спросил именно об этом. Солнце, отряжаясь от золотого шитья его тяжелого парадного облачения, метало в лицо Боларду солнечные зайчики, но глаза отводить было нельзя. И барон разглядывал друга: широкие плечи, гордая посадка взятой в древнюю корону головы – и тени под хмурыми глазами, и глубокие складки, прорезавшиеся от носа к углам рта. Это ж железные нужны здоровье и сила воли – управлять огромной страной, насаждать новые порядки, вводить новую веру. Да еще обязанности Ордена!.. Правду Ивару говорить было нельзя, и Болард солгал легко:

– Маленькая она еще. Свадьбу отложили – к отцу уехала. А теперь я спрошу, дон. Только не хватайся сразу за меч.

Ивар улыбнулся. Лицо просияло – точно внутри зажгли маленькое солнышко. Вот же, подивился банерет, свадьба отложена – и он счастлив.

– Послушай, мы тут с твоим Элайей, священником, спорили о непознаваемости веры и ритуалах. И я вот что подумал. Не кажется тебе, что все наши поклоны и реверансы – вот хоть сегодняшние – напоминают ужимки обезьян, прыгающих под деревом: а вдруг ветром банан сбросит? Хотя дерево может оказаться вовсе смоквой, да еще бесплодной.

"А ведь мне хочется, чтобы он ударил, – подумал Болард. – Чтобы лицо в кровь и осколки зубов захрустели на языке".

– Я говорил с ним.

– Что?

– Я говорил с Богом. Давным-давно у меня был друг, сын рыбака. Отцу это не нравилось. И мальчишку повесили на осине, – Кястутиса пятерней царапнул штукатурку на стене. Посмотрел на белый след на перчатке. – Я зарубил палача, но долго совсем не мог говорить. Меня Рошаль подобрал в Велеисе.

Дон Смарда тихо свистнул сквозь зубы.

– Я долго болел, – продолжал Ивар отстраненно, – и во сне увидел Спасителя. Он заговорил со мной, и я сумел ответить. Хотя даже Анри не верил, что я выживу. И в крипте, когда Он послал мне Майку.

– Девица Орлеанская! Слышишь голоса? Все это распаленное воображение, болезнь, бред…

Кулак Ивара помчался к его лицу. "А мы не гордые, мы вторую щеку подставим!.." Падая под князя в весьма интимной позе, терзаемый смехом: "А что бы сказали сокурсники!" – Болард услышал деревянный хруст, и кирпичный град вместе с обломками треснувшей доски посыпался на место, где мужчины только что были.

Глава 38.

1492 год, август. Настанг.

Столько грязи, сколько вылили друг на друга на допросе строители, Болард не мог припомнить за всю предыдущую жизнь. Они сдавали коллег, как стеклотару, поминая грехи до седьмого колена и бабушку главного подрядчика, переспавшую со всем Ренкорским королевством. Болард морщился, слушая. Кирпичная крошка хрустела у барона на зубах. Хотелось выплюнуть ее на мрачных тонов ковер. Сбылась мечта идиота. Да еще Ивар сидел в соседнем кресле, как каменный. Кольчуга, предусмотрительно надетая под одежду, избавила его от серьезных повреждений, но не от синяков, и князь старался не двигаться. В конце концов Болард прервал допрос. Его вытошнило на заднем дворе кислым вином, которого барон немало выпил за последние часы. Болард вытер кружевным платочком рот, зашвырнул платочек в сорняки и вернулся в кабинет, все больше и больше убеждаясь, что никакого преступного замысла не было, халатность – и только. Но кого-то нужно сделать жертвенным агнцем (или козлом отпущения), чтобы успокоить город, растревоженный, как муравейник. Выбрать попротивнее… Раскрытые заговоры укрепляют власть.

Похоже, строители тоже успели об этом подумать. Потому как с продолжением допроса их пушистость в глазах друг у друга резко повысилась, а души стали белее горного снега. И виноватым мог быть в террористическом акте только приблуда-нищий. Они его жить в притворе пустили, и хлеба давали – когда мешок с цемянкой или кирпичи поднесет. Иной раз и так давали, по доброте души – божий все же человек. А этот гад крамолу ковал и по ночам доску перепиливал. Никто не видел, конечно, но кому бы еще пилить? Им на власть покушаться и такой подряд терять не с руки. По миру пойдут, и с женами, и с детьми, включая любезную ренкорцам бабушку.

Болард с их доводами согласился, попенял, велел строителей высечь и отпустить. А они шапки мяли да кланялись. Отпусти просто так – пожалуй, обиделись бы еще. Барон же с конной стражей поехал брать нищего. Тот и не пробовал бежать, сидел у позолоченной солнцем церковной стены, поджав под себя обмотанные тряпками ноги, не спеша ел хлеб, крошил голубям. Они цветной грудой копошились у колен, ворковали, перебегали с места на место, даже клевали хлеб с руки. «Террорист» улыбался в русую круглую бородку, и ничего, кроме солнца и голубей, не замечал.

Дон Смарда наехал конем, нарушив идиллию. Голуби недовольно поднялись на крыло.

– Вставай. Поедешь с нами.

Нищий поднял глаза: темные, опушенные ресницами, на грязном загорелом лице они смотрелись странно, как и улыбка, что медленно становилась кривой. Он стряхнул остатки хлеба с ладони.

Стражники вздернули хромца под локти. Болард отшатнулся от липкой вони, брезгливо ткнул пальцем в лохмотья, на которых нищий прежде сидел:

– Обыскать!

Подчиненные набросились на тряпки и скоро с торжеством протягивали главе тайного сыска пачку мелко исписанной ноздреватой бумаги. Болард протянул за ней руку в латной перчатке, в то же время внимательно следя за арестованным. Тот, было, дернулся, и поник. Дон Смарда пробежал листы глазами, скривил губы:

– Ты что, святой Матвей?

Пленник молчал.

Он молчал на первом допросе и так же молча спустился в камеру, когда Болард сказал, что должен ознакомиться с его бумагами прежде, чем продолжить дознание и вынести приговор. Если б не многочисленные показания мастеровых, дон Смарда счел бы узника немым.

Солнце играло на золотых книжных корешках, облизывало бронзу массивного чернильного прибора и оковку письменного стола. Чадил очаг. В кабинете пахло воском и горьковатым ясеневым дымом. Ветерок, залетая в приотворенное окно, шевелил на столе желтоватые допросные листы. Примерно таким же желтым было лицо казначея и секретаря капитула Аллояра Вариса с навечно застывшим на нем выражением брезгливости, точно во всякой чернильнице, куда Варис обмакивал перо, непременно находилась муха. При этом писал Аллояр быстро и грамотно, почерк имел каллиграфический, и хорошо знал языки, включая древние.

– Недоконченный пасквиль, именуемый "благовестием", – ноготь Вариса перевернул страницу, – начало поэмы на счете из зеленной лавки… продолжение отсутствует… И тому подобное. Личность преступника нами установлена. Огласить?

Ивар кивнул. Секретарь развернул широкий ноздреватый лист и с кривым выражением на лице принялся зачитывать:

– Кара-д-Анхель, без определенных занятий; происхождения, предположительно, ренкорского; лет с виду 30–35 или около того, волосы темно-русые, стриженые, бородка круглая, глаза карие, телосложение обыкновенное ближе к тщедушному…

– Кара-д-Анхель, – Болард с кислым видом приподнял брови, – "Лик ангела". Вот уж повезло!

Консул предупредительно поднял руку.

– …кроме того известный как Варкяйский Лебедь…

– Как?

– Они что, сбесились? – Болард, определяя интеллект следователей, покрутил пальцем у лба. Потянул к себе бумагу. Аллояр держал крепко. – Где Варкяй, а где Ренкорра?!

– На юго-западе.

– Дайте сюда, – Ивар властно протянул руку. Пробежал лист глазами.

– Приведите его ко мне.

Аллояр с Болардом переглянулись. Секретарь обиженно пожал плечами: этого я и боялся. Кястутис, глядя на их ужимки, хмыкнул.

Дождался, пока узника доставят. Твердым жестом отправил прочь и Боларда, и возмущенного секретаря, и стражу. Вздохнул и стал пристально рассматривать Варкяйского Лебедя. А тот, ничуть не смущаясь, глядел на князя.

Были они примерно одногодки – и все же различались, как земля и небо. Князь – против тщедушного бродяги в вонючих лохмотьях. Руки Кара-д-Анхеля были скованы короткой цепью, которая непрерывно звякала – так как он безудержно чесался: или от напряжения, или от голодных клопов, сбежавшихся на него в камере.

Ивар тряхнул звоночек, велел влетевшему охраннику:

– Раскуйте и вымойте. Я подожду.

Примерно через полчаса поэт опять появился в кабинете: опрятный, немного неловкий, то и дело приглаживающий на темени влажные волосы. Князь положил на стол перед ним заляпанный бурым томик в синей с серебром обложке:

– Это – твое?

В глазах Кара-д-Анхеля мелькнуло непонятное выражение. Губы искривились кощунственно и нежно. Пальцы с обкусанными ногтями легли на переплет. С шелестом голубиных перьев перевернулись страницы.

Спутаны сосен янтарных стволы,

Мечутся белок рыжие стрелы

И на песках – ослепительно белых —

Серые спят валуны.

– Перевод лучше, чем оригинал.

Поводил корявым пальцем по присохшим пятнам на обложке:

– Это кровь владельца? Ты решил меня напугать?

– Это кровь моего друга. Когда… его убили, книжка выпала. Я ее поднял – не заметив, что рука в крови.

Какое-то время Лебедь смотрел на Ивара, приподняв округлые брови. Пухлые губы кривились.

– Руки лучше обагрять кровью врагов, верно? Слушая тебя, взрыдать хочется от умиления. Но я не буду.

– Почему?

– Заставить человека признать свои грехи – все равно что с ветряными мельницами воевать.

– И много их у тебя? – краем губ улыбнулся Ивар.

– Мельниц или грехов?

Князь откинулся к спинке кресла и от души рассмеялся.

– Ты тоже садись.

Кара-д-Анхель расправил ладонь:

– Как можно! Я тебе мебель испорчу!..

– Садись!!

– Ты так же упорен в проповеди слова Божьего?

Ивар положил локти на стол, подпер скулы руками:

– Это для тебя важно? Пусть судят люди.

Варкяйский Лебедь обнажил гнилые зубы:

– Люди? Люди спят. И зрят в тебе воина Господа в сиянии брони. Но однажды они проснутся и подойдут ближе – и что они увидят тогда?

Он потянулся через стол, погладив бархат консульского рукава, заскорузлыми пальцами поворошил на запястье кружево.

– Есть ли море за пеной?

– А как думаешь ты?

Варкяйский Лебедь покрутил головой.

– Разве мы о том говорим? Твои люди спрашивали меня, перепилил ли я доску лесов, чтобы камни упали.

– А ты перепилил?

Поэт фыркнул. Ивар сгреб со стола допросные листы, взвесил на руке и, подойдя к очагу, бросил на угли. Жар нарисовал на листах коричневую кайму, помедлил, выел середину и взвился ярким пламенем.

– Нет!!

Князь оттолкнул Кара-д-Анхеля, тянущего руки в огонь. Силой заставил сесть. Подумал, не выплеснуть ли на него воды из кувшина. Поэт мелко трясся, точно в припадке.

– Однажды… однажды скажут – я продался тирану. Вера должна идти из души, а навязанная извне – это уже от лукавого. Проповедуй ты слово Господне босиком и в рубище – я бы тебе поверил.

Кястутис отвернулся, поворошил угли кочергой. И ответил задумчиво:

– Я не Бог, чтобы мне верили.

Глава 39.

1492 год, август. Настанг и окрестности.

Расставленные в церквях ящики для анонимок начали приносить свои плоды, и порой плоды эти главу тайного сыска весьма озадачивали. Вот и в это сухое августовское утро, дыша кабинетной пылью, дон Болард барон Смарда пытался сообразить, о чем идет речь в доносе. Донос был грамотен и каллиграфически безупречен, поскольку писался приятелем Элайей лично под диктовку доносителя. Уж чей-чей, а почерк приятеля барон знал.

Подпись священника также удостоверяла, что "со слов почтенного такого-то записано верно, что этот почтенный приложением пальца подтверждает". А вот содержание… Не то чтобы Болард был кровожаден, но этот конкретный документ вызывал в нем неосознанное желание палец доносчику отрубить. Равно и все остальные. Чтобы не прикладывался и занятым людям не морочил головы. Что означает, например, "плясала на столе в голом виде, а как снизу поглядеть, под юбкой ничего и не было"??

Болард затряс звонком, призывая дона Марию, чтобы отправить его за Элайей и за ревностным прихожанином, умудрившимся столь запутать дело. Пусть отвечают. Время ожидания барон потратил, вертя бумажку так и этак. Речь в доносе шла о некоем трактире в столичных окрестностях, вертепе непотребства и разврата, каковой выражался в ежедневных плясках голой девки на столе, отовсюду собиравших народ. А под юбкой у девицы ничего не было: ни ног, короче, ничего. Просто японская лиса-оборотень. В задумчивости дон Смарда взглянул на двери и понял, что пора подвязывать челюсть. Как покойнику. Доносчик был не просто почтенный. Он донельзя напомнил Боларду медсестру из детства: та могла левой рукой «выжать» тумбочку, а в двери пролезала только боком. Двери в присутствии оказались шире, чем в больнице, и мужик вошел передом, неся перед собой перепоясанное шелковым шарфом упитанное брюхо и мелко кланяясь головой. За мужиком виднелась встрепанная шевелюра Элайи.

– Ну!! – Болард вознесся над столом, потрясая доносом. – Что вы имеете сказать по поводу этого?!

Доносчик отер потный лоб и начал нудно объяснять то, что Болард и без него уже знал. Барон слушал, подпирая ладонью острый подбородок, стараясь не расхохотаться от лихих подмигиваний священника. Затем грянул кулаком по столу. Мужик икнул и заткнулся.

– Но юбка все-таки была? Вот вы пишете: "Под юбкой"…

– Не знаю, добрый господин!

– Но тут с ваших слов написано…

– Так люди говорят, – доносчик покрутил бычьей шеей в чересчур тесном вороте. – Потому счел обязанностью доложить. А сам не видел. Стыд и грех на такое смотреть, и глаза повылезут!! Я – человек почтенный и поборы на церковь исправно плачу.

– Что?! – переспросил Болард, у которого от такой речи у самого глаза карабкались на лоб.

– Жертвует он на церковь, – перевел, ухмыляясь, Элайя. Кому работа, а кому развлечение, понимаешь ли…

– А-а… – дон Смарда неаристократично почесал затылок. Подумал, что совсем засиделся на бумажной работе. А потому лучше лично съездить в трактир и на месте разобраться, была на плясунье одежда или все-таки нет. И насчет отсутствия ног под одеждой.

До трактира от городских ворот скакать было всего полверсты. Болард узнал фахверковый дом с каменным цоколем и выстроенные покоем кирпичные службы, и сердце пропустило такт. Именно здесь в подвале Майка не хотела пускать дона в парламентеры, солнце светило в продухи и пахло чесночной колбасой…

– Ты что, дон? – подхватил его под локоть Элайя. – Выглядишь так, будто призрак увидел.

А то. Увидел.

Барон сплюнул в дорожную пыль.

Похоже, сегодня дурные воспоминания мучили не его одного. Ох, не рад был трактирщик вновь видеть дона Смарду. Совсем не рад. Едва-едва двойной платой за постой убытки от консульского легиона возместил – и нате вам. Пришла беда, откуда не ждали…

Но – совладал с собой, склонился с кривой, как прокисший борщ, улыбкой:

– Пожалте, доны…

Пожаловали. Элайя тихо присел в уголке, Болард оперся локтем о стойку, доверительно наклонился к мужику. Мельком пожалел, что тот не девица: из подобной позиции удобно было заглядывать за корсаж. Должно быть, хозяин то же самое подумал: щеки сделались кирпичными. Он стал передвигать по стойке деревянные кружки, воняющие пивом.

– А нацеди-ка ты мне, милейший, торинейского урожая 1470 года. Имеется такое? И к вину рыбки, скажем, карасиков… День сегодня постный.

– Карасиков? Или окуня? Крупный окунь есть.

– Карасиков или окуня? – переспросил Болард у Элайи через пустой зал.

Тот закивал, мол, любое сойдет.

– Карасиков, и к ним редьки маринованной.

Трактирщик ускакал за занавеску. Болард же присел за стол подле священника, разглядывая заведение. Смотреть особенно было не на что. Дубовые корявые столы, опрокинутые на них табуреты, в углу двое странствующих мастеровых над чарками, рядом на скамьях ящики для инструментов с широкими ремнями. Пятница.

Подоспели жареные в сметане карасики. Умопомрачительный аромат отодвинул дурные воспоминания. Вино тоже оказалось превосходным. Доны выпили и дружно захрустели обжаренной корочкой. Трактирщик слушал, молитвенно закатив глаза.

– Еще чего-нибудь желаете? – обнимая бутыль полотенцем, он следил, чтобы чарки опасных гостей не пустовали. Дон Смарда глядел, как почти черная жидкость плещет на дно, поднимается, затопляя изнутри глиняные стенки, подходит под золотой ободок и замирает. Вот он, профессионализм.

– Говорят, служанка у тебя славно пляшет. Хотелось бы поглядеть.

Рука хозяина дрогнула. Торинейское плеснуло через край. Потекло по столешнице.

– Завтра, господин, приезжайте. Сегодня пятница, грех.

Болард оглянулся на Элайю:

– А мне святый отче грех простит. Опять же. Негоже доброго человека, что мне о вас поведал, до завтра в холодной держать.

– Уверуйте, да простится, сыне, – подтвердил Элайя глубоким тенором. Барон сглотнул: «сыне» был едва ли не вдвое старше. А священнику ничего, привык.

Трактирщик полыхнул глазами. Должно быть, обдумывал, что сделает с болтуном, если отыщет. Потом поклонился, сломавшись в поясе. И ушел за стойку. Не было его долго. Наконец дрогнула кожаная занавеска, отделяющая зал от внутренних помещений, и один за другим потянулись косорылые музыканты: скрипка, бубен, дуда. Расселись на скамьях. Хозяин расставил по периметру большого стола толстые свечки – аналог будущей цветомузыки, зажег. Без того темные углы трактира исчезли, отсеченные колыханием огня. Потянула ноту скрипка – три струны на корявой деревяшке. Толстомясая нечесаная девка горстью стукнула в бубен, рассыпала горох звуков. Увертюра, как на вкус Боларда, была слишком долгой и негармоничной. Но тут занавеска еще раз хлопнула: и вторая девушка очутилась на столе. Одетая. У дона Смарды возникло желание потрясти трактирщика: на предмет соответствия товара рекламе. Но Элайя поймал друга за локоть. Указывая на оживившихся мастеровых, горячо зашептал Боларду на ухо:

– Они ее плясы раньше видели. Ни разу не раздевалась.

– А не врут?

Спросил разве для порядка. Что одетая, что раздетая – эстетическому вкусу барона девица не отвечала. А для голытьбы – сойдет. Лицо, размалеванное белилами, на щеках два карминных круга, такие же яркие пухлые губы, насурьмленные брови – точно печной сажей мазаны. Из одежды поверх сорочки и дюжины нижних юбок – черный сарафан с широкими лямками, скрепленными кругляшами запон, а поверх навешано оберегов килограмма на три. Все больше деревянные, медные да глиняные. Волосы недлинные, черные, одна прядь скреплена на темени гребнем, другие пуделиными ушками болтаются вдоль висков. Болард вспомянул своего Семена, взгрустнул. От нечего делать стал смотреть, как девка танцует. Сморгнул, узнав в плясе «Тинтернель». Тяжеловесный придворный танец с простейшими фигурами: три приставных шага вперед, три назад, переход, и так сорок раз… Но когда-то… неловкие звуки, извлекаемые из гитары соседом Симочкой: шарманочная мелодия – монотонное "ум-па-па, ум-па-па". Считай, что вальс. И тонкая ладошка Майки в его, Боларда, руке…

Из ослепшей квартиры есть выход один:

В тополиную злую метель.

Я неслышно явилась к Вам сон, господин.

Потанцуйте со мной тинтернель.

Вспоминайте, как были беззвучны шаги,

Как устало играл менестрель:

Звуки флейты, как ветер, легки и туги.

Это – танец теней – тинтернель.

А потом во дворце Вы остались один,

В витражах разгорался апрель.