Текст книги "Воронцов. Перезагрузка. Книга 5 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Ян Громов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Я показал руками приблизительные размеры.

– В корытце делаешь два отверстия – где трубка входит и где выходит. Отверстия должны плотно обхватывать трубку, но не пережимать ее. Это самая тонкая работа – тут нужна особая аккуратность.

– Егор Андреевич, – сказал Митяй, – а как все это соединить, чтобы не текло?

– Соединения делаются на горячую пайку. Трубку к кубу припаиваешь так: нагреваешь край горлышка и конец трубки, потом быстро соединяешь и проворачиваешь. Стекло должно сплавиться в одно целое.

Я взял со стола небольшую стеклянную палочку и показал на пальцах движения:

– Вот так поворачиваешь – медленно, равномерно.

– А проверить, что все герметично? – спросил Митяй.

– Просто. Затыкаешь конец трубки пальцем и дуешь в куб. Если воздух не проходит – значит, все плотно. Если где-то свистит – ищи щель и заделывай заново.

Митяй кивнул:

– Понятно. На когда это нужно?

Я задумался:

– Стекло – материал капризный, может и лопнуть, если поторопишься. Но постарайся как можно быстрее. Край – завтра к обеду.

– Егор Андреевич, – осторожно спросил Митяй, – а зачем такая спешка? Что случилось-то?

Я тяжело вздохнул:

– Парень один, в соседней дереве при смерти лежит, Митяй. Избили его разбойники, ребра поломали, внутренности повредили. Нужно операцию делать – а без этой штуки, – я кивнул на чертеж, – никак. Иначе помрет парень.

Лицо Митяя сразу стало серьезным:

– Понял, барин. Сейчас же за дело возьмусь. А если что не получится – сразу к вам прибегу?

– Конечно.

Пока я все объяснял Митяю – в горницу вошли Пахом и Никифор.

Оба были уже в дорожной одежде: сапоги высокие, до колен, кафтаны крепкие, дорожные, подпоясанные широкими ремнями, шапки в руках держали почтительно. Лица серьезные – видно было, что понимают: раз их барин вызывает, значит, дело неотложное.

– Егор Андреевич, – поклонился Пахом. – Захар сказал, что вызывали? Говорит, срочное задание у нас есть?

– Да, ребята, есть задание, – кивнул я, откладывая уголек в сторону. – И очень важное. От него многое зависит.

– Берете лошадь и по заводной, – начал я, поворачиваясь к ним. – И скачете что есть духу в город.

– Доберетесь – сразу к аптекарю идете. Лавку его знаете? Возле Торговых рядов стоит, рядом с Никольской церковью.

– Знаем, – подтвердил Пахом. – Там вывеска большая висит, с крестом красным нарисована.

– Вот и отлично. Идете к нему и берете серную кислоту. Может быть, если сразу не поймет, что вам нужно, скажите – здесь ее еще купоросным маслом называют. Запомнили? Купоросное масло.

Они переглянулись – названия им были неведомы, но запоминали старательно.

– Купоросное масло, – повторил Пахом. – А сколько брать-то надо, Егор Андреевич?

– Возьмите граммов двести, а лучше триста. У Степана возьмите бутылку стеклянную, прочную, без трещин. Отдадите аптекарю, пусть в нее нальет. И закупорьте хорошенько, пробку воском залейте для верности.

Я подошел к ним ближе, посмотрел в глаза серьезно:

– Запомните крепко, ребята – эта кислота очень опасная штука. Если попадет на кожу, то до самых костей может проесть. Так что обращайтесь аккуратно, не расплескивайте, руками голыми не трогайте.

Лица у них стали еще более серьезными – поняли, что везти придется вещь недетскую.

– А для какого дела кислота-то нужна? – осторожно спросил Никифор.

– Для дела важного, для спасения человеческой жизни, – ответил я коротко. – Подробности потом объясню, сейчас времени нет на разговоры.

Те уже было сорвались бежать, но я их остановил жестом:

– Подождите, это еще не все! Если у аптекаря кислоты не окажется – тогда можете поискать у кожевников. Они этой кислотой кожи выделывают, дубят. Знаете, где кожевенные мастерские в городе?

– Знаем, – кивнул Пахом. – За рекой, в Кожевенной слободе. Там вонь такая от них, за версту чуется.

– Правильно. Либо же, на крайний случай, у кузнеца главного спросите – того, что возле городской управы кузницу держит. Он тоже металл этой кислотой может травить. Но думаю, у аптекаря должна быть точно.

– А если совсем нигде не найдем? – забеспокоился Никифор.

– Тогда зайдете в ту лавку, где немец торгует заграничными товарами. У него спросите, он со всякой химией дело имеет.

– В общем, сейчас быстро собирайтесь и скачите. К ночи в городе будете, вечером у вас есть время все найти и купить. Максимум – утром рано, как только лавки откроются. После этого сразу же обратно в дорогу. Лошади за ночь на постоялом дворе отдохнут, корму им хорошего дадите, овса не жалейте. Чтобы к обеду завтрашнему здесь были, понятно?

Я полез в кошелек, достал десять рублей – деньги по тем временам немалые, крестьянская семья месяц на них прожить могла.

– Вот вам, – протянул я деньги Пахому, – это на кислоту. И чтобы на постоялом дворе переночевать как следует – не в конюшне на соломе, а в горнице теплой. Отдохнуть перед обратной дорогой нужно будет. И еще. Чуть не забыл – у того же аптекаря возьмите тоже грамм двести-триста спирта. Точно должен быть у него.

– Хорошо, Егор Андреевич! – хором ответили ребята.

– Захар вам про инструменты сказал? – спросил я.

– Да. И что первым делом к купцу, с которым вы торгуете пойти и куда потом, если у него не окажется, – ответил Никифор.

– Ну и отлично. Ступайте.

Пахом принял деньги с благоговением, пересчитал и аккуратно спрятал за пазуху:

– Все будет сделано, Егор Андреевич. А если вдруг что-то не так пойдет?

– Если что-то пойдет не так, – сказал я твердо, – сами на месте решайте, но без кислоты и инструментов не возвращайтесь. Это вопрос жизни и смерти человеческой, понимаете?

– Понимаем, – серьезно ответили оба.

– Тогда марш быстро собираться! Времени терять нельзя!

Пахом и Никифор поклонились и быстрыми шагами вышли из горницы. Через открытое окно я слышал, как они торопливо готовятся к дороге – стук сапог по двору, ржание лошадей, которых выводили из конюшни, скрип кожаной сбруи, которую проверяли и подтягивали.

Степан помогал им седлать коней, и спокойным голосом давал последние наставления:

– Коней не загоняйте сразу, берегите. Шагом в гору поднимайтесь, рысью по ровному, а галопом только если совсем припрет.

– Понятно, Степан, – ворчал Пахом. – Мы не первый год в дальние дороги ездим.

– То-то и оно, что не первый. Поэтому и говорю – опыт опытом, а осторожность не помешает.

Минут через десять я услышал удаляющийся топот копыт – мои посланцы умчались в город. Дай-то Господь, чтобы все там нашли и вовремя обратно вернулись.

Я повернулся к Митяю, который все это время терпеливо ждал, когда я закончу с другими делами. Парень стоял возле стола, внимательно разглядывал мои чертежи.

– Ну как, справишься? – спросил я у него.

Митяй задумался на секунду:

– Справлюсь, Егор Андреевич. Всю ночь буду работать. К утру все будет готово, даю слово.

– Вот и славно. Только смотри, чтобы качественно все сделал, не спешил сверх меры. От этого аппарата жизнь человеческая зависит.

Лицо у Митяя стало очень серьезным:

– Понял, Егор Андреевич.

Он поклонился и направился к двери. На пороге остановился, обернулся:

– Егор Андреевич, а если что-то не получится? Вдруг стекло при выдувании лопнет или соединения герметичными не выйдут?

– Тогда переделывай, – ответил я без колебаний. – Времени действительно мало, но лучше потратить лишний час на исправление, чем потом весь аппарат окажется никуда не годным. Главное – не торопись без нужды, но и не медли понапрасну.

– Все понял. До свидания, Егор Андреевич.

– До свидания, Митяй. И удачи тебе в работе.

Когда за Митяем закрылась дверь, я остался один в горнице.

Теперь оставалось только ждать утра и молиться, чтобы все мои помощники справились с поставленными задачами.

От того, найдут ли Пахом с Никифором в городе нужную кислоту и инструменты, сможет ли Митяй за одну ночь изготовить качественный перегонный аппарат, зависела жизнь молодого Петьки.

Глава 18

Утром, когда за окнами едва забрезжил рассвет, Митяй уже принес дистиллятор. Тяжелые шаги его сапог по помосту отдавались эхом в предрассветной тишине, а детали конструкции позвякивали при каждом движении.

– Ну, показывай, что там у тебя получилось, – сказал я, выходя на встречу и направляя его во флигель, присел за стол.

Митяй осторожно поставил свое творение на столешницу. Стекло заиграло теплыми отблесками, и я невольно присвистнул от удивления. Парень действительно постарался. Основная колба имела классическую грушевидную форму, как я и чертил на схеме, с длинным изогнутым горлышком. Трубки были спаяны так аккуратно, что швы едва различались даже при ярком свете.

– Гляньте-ка, – Митяй гордо указал на охлаждающую ванночку, – сделал полукруглую, как вы и просили. Думал сначала квадратную лепить, да её выдувать оказалось сложнее. А эту срезал и готово.

Я провел рукой по гладкой поверхности ванночки. Толщина стенок была равномерной, дно слегка вогнутым – идеально для размещения змеевика. Через два отверстия сделанных примерно посередине высоты ёмкости проходила сама трубка от колбы.

– Просто молодец, – не скрывая восхищения, похлопал я парня по плечу. – Даже лучше, чем я рисовал.

– А теперь, – сказал я, разворачивая лист бумаги, – нужно подумать о маске. Степан! – крикнул я в никуда, проверяя свою теорию.

Степан появился почти мгновенно. Работает, чуть ли не рассмеялся я.

– Слушаю, Егор Андреевич.

– Нужна маска, – начал я, берясь за бумагу и уголь. – Но не простая. Для дыхания эфирными парами.

Быстрыми штрихами я набросал конструкцию на бумаге. Маска должна была плотно прилегать к лицу, закрывая нос и рот, но оставляя открытыми глаза. Форма – овальная.

– Видишь, здесь, – я ткнул пальцем в чертеж, – нужно сделать клапан. Односторонний. Чтобы воздух входил, но не выходил обратно. А здесь, сбоку, – продолжал я, рисуя небольшой патрубок, – крепление для трубки.

Степан наклонился над чертежом, прищурив глаза.

– Кожу какую брать? Телячью?

– Думаю, да. Она мягче, эластичнее. И главное – хорошо держит форму после намокания.

– А клапан как делать будем?

Я задумался, постукивая угольком по столу.

– Возьми тонкую кожу, – наконец произнес я, – и сделай что-то вроде лепестка. Он будет прижиматься к отверстию изнутри под давлением выдыхаемого воздуха, но открываться при вдохе.

Пока Степан изучал чертеж, я принялся за самую сложную часть – систему подачи эфирных паров. Проблема заключалась в том, что эфир нужно было не просто доставить к маске, но и смешать с воздухом.

– Митяй, – обратился я к парню, который все это время стоял рядом, любуясь своим творением, – нам нужна груша. Для качания воздуха.

– Какая груша? – удивился он.

– Резиновая, – усмехнулся я. – Да где ж ее взять? Придется видимо мастерить из кожи.

Мы принялись за работу. Степан взял кусок кожи и начал кроить маску, время от времени поглядывая на чертеж. Митяй же занялся изготовлением груши.

– Смотри, – объяснял я, – нужно сшить что-то вроде мешка, но с двумя отверстиями. Одно для входа воздуха, другое для выхода. И обязательно клапаны в оба отверстия.

Груша получалась размером с кулак. Митяй сначала выкроил два овальных куска кожи, затем принялся их сшивать крепкими нитками. Шов должен был быть герметичным, поэтому каждый стежок он промазывал воском.

Самым сложным оказалось соединение всех элементов в единую систему. Нужно было так устроить, чтобы при сжатии груши воздух проходил через небольшую емкость с эфиром, насыщался его парами и затем по трубке поступал в маску.

– А как трубку делать будем? – спросил Степан, заканчивая работу над маской.

– Можно кишки взять. Не знаешь Митяй, есть у кого в деревне готовые, высушенные? – спросил я после некоторого размышления.

Пока Митяй отправился за кишками, мы со Степаном продолжали работу. Маска приобретала окончательную форму. Степан искусно вшил тонкие кожаные ремешки для крепления на голове, а в носовой части установил небольшой клапан из мягкой кожи.

– Вот здесь, – показал он, – воздух будет входить при вдохе, а при выдохе клапан закроется.

Я примерил маску. Сидела плотно, но не давила. Дышать было легко, хотя и необычно.

Митяй вернулся с длинной кишкой, тщательно вычищенной и хорошо высушенной.

– Вот, нашел. У Федора была, – доложил он.

Мы принялись обрабатывать кишку. Сначала тщательно промыли ее в нескольких водах, затем натерли солью и оставили просохнуть. Пока мы доводили всю конструкцию до ума, та высохла и стала прозрачной.

Теперь предстояло собрать всю систему воедино. Я взял небольшую стеклянную колбочку – она должна была служить промежуточной емкостью для эфира. В пробку вставил две трубочки: одну для подачи воздуха от груши, другую для выхода насыщенных паров к маске.

– Смотрите внимательно, – сказал я, начиная сборку. – От груши воздух идет сюда, – показал на первую трубочку, – пузырится через эфир, насыщается его парами, и выходит вот здесь, – указал на вторую трубочку. – А дальше по кишке прямо в маску.

Степан с Митяем кивали, внимательно следя за моими движениями, но явно не понимая всю суть окончательно.

Соединение кишки с трубочками оказалось задачей не из легких. Пришлось несколько раз перематывать стыки тонкой проволокой и промазывать воском. Малейшая негерметичность могла свести на нет всю работу.

– А если этого эфира много попадет? – забеспокоился Степан. – Не опасно ли?

– Потому и делаем промежуточную емкость, – объяснил я. – Эфир тяжелее воздуха, лишний будет оседать на дно колбочки. А в маску попадет ровно столько, сколько мы качать будем грушей.

Вскоре система была готова. Грушевидная кожаная емкость соединялась через клапан с колбочкой для эфира, от которой отходила длинная кишка, заканчивающаяся маской. Все стыки были тщательно загерметизированы воском и обмотаны тонкой проволокой.

– Испытаем? – предложил Митяй, потирая усталые глаза.

– Нет, – остановил я его. – Сначала нужно перегнать эфир. А пока пусть все просохнет как следует.

Мы убрали инструменты и материалы. Дистиллятор занял почетное место на столе рядом с окном – позже, надо будет еще раз проверить все соединения. Маска с грушей и трубкой расположилась рядом.

– Ну что ж, – сказал Степан, – дело сделано.

Мы вышли во двор, где я увидел Ричарда. Он прохаживался туда-сюда возле моих ворот, словно маятник старых часов – размеренно, методично, погруженный в свои мысли. Руки его были заложены за спину, а взгляд устремлен куда-то в землю. По всему было видно, что он провел бессонную ночь, обдумывая предстоящее.

– Ричард! – окликнул я его. – Пошли завтракать.

Он поднял голову, и я увидел в его глазах усталость человека, который всю ночь борется с неразрешимой задачей. Кивнув, он направился ко мне, но походка его была тяжелой, словно ноги стали свинцовыми от груза ответственности.

В доме пахло свежим хлебом и топленым молоком. Анфиса уже накрыла стол. Там дымилась каша, лежал теплый каравай, стояла крынка со сметаной.

– Садись, – предложил я Ричарду, указывая на лавку.

Но он остался стоять, лишь машинально взял кусок хлеба и принялся крошить его в пальцах. Я понимал – завтрак сейчас не главное.

– Скажи честно, – произнес я, наливая себе чай, – каковы его шансы, если мы будем оперировать сегодня?

Ричард тяжело вздохнул – так вздыхают люди, которым приходится говорить неприятную правду. Он медленно положил недоеденный хлеб на стол и повернулся ко мне.

– Шансы? – повторил он, словно пробуя слово на вкус.

Митяй отставил кружку и внимательно посмотрел на англичанина. Степан замер, держа в руках ложку.

– Я пальпировал грудную клетку вчера вечером, – продолжал Ричард, его пальцы машинально повторяли движения осмотра. – Одно ребро точно сломано и вдавлено внутрь. Чувствуется под кожей, как ступенька. У него уже лихорадка – температура поднимается. Дышит он поверхностно и со стоном, словно каждый вдох причиняет боль.

Ричард прошелся к окну, глядя на утренний двор.

– Это классические признаки того, что осколок кости задел легкое, – голос его становился все более клиническим. – Развивается воспаление плевры или, что еще хуже, нагноение. Гной скапливается в плевральной полости, сдавливает легкое. Без операции он умрет через день-два, мучительно. Будет захлебываться собственной кровью и гноем.

Тишина повисла в комнате. Даже Митяй, обычно не лезущий за словом в карман, молчал.

– И как ты это будешь делать? – спросил я, ставя кружку на стол.

Ричард резко повернулся, и в глазах его загорелся тот особый огонек, который бывает у людей, когда они говорят о своем призвании. Он начал расхаживать по комнате, как на лекции, размашисто жестикулируя. Его слова представляли собой удивительную смесь глубоких знаний и ужасающей для меня примитивности методов.

– План таков, – начал он, останавливаясь посреди комнаты. – Сначала мы привяжем его покрепче к столу. Веревками, за руки и ноги. Я дам ему в зубы кожаный ремень – чтобы не прикусил язык от боли. И налью изрядную дозу самогонки – полную кружку, а может и больше.

Митяй поморщился.

– Но этого будет недостаточно, – продолжал Ричард, снова принявшись ходить. – Боль будет чудовищной. Представьте себе – я буду резать живую плоть, ломать срощенные кости, ковыряться внутри грудной клетки. Он будет кричать и дергаться, как бешеный, а мне нужна абсолютная неподвижность. Один неверный взрез – и я проткну легкое или задену сердце. Тогда он умрет на столе за считанные минуты.

Степан перекрестился.

Я кивнул, обдумывая услышанное.

– Предположим, он не будет дергаться, – сказал я медленно. – Он будет спать. Глубоко спать. Что тогда?

Ричард остановился и посмотрел на меня с недоумением и растущим интересом. Брови его поползли вверх.

– Спать? – переспросил он. – Егор Андреевич, подобный сон при такой травме – это агония. Человек без сознания от боли или потери крови означает, что он при смерти.

– Нет, – покачал я головой. – Я говорю о другом сне. Таком, чтобы он ничего не чувствовал, но при этом был жив. Дышал, сердце билось, но боли не было.

Взгляд Ричарда загорелся профессиональным азартом. Он подошел ближе, наклонился над столом.

– Если бы он был без сознания… – проговорил он медленно, словно пробуя новую идею на прочность. – Боже мой, это изменило бы всё! Позволило бы работать не спеша и точно. Я мог бы не торопиться, тщательно осмотреть все повреждения, аккуратно извлечь осколки…

Он замолчал, а затем посмотрел на меня с выражением человека, который внезапно увидел свет в конце тоннеля.

– Но как? Каким образом можно погрузить человека в такой сон?

Я многозначительно посмотрел в сторону флигеля, где остался наш дистиллятор.

– Это отдельный разговор, – сказал я. – А пока расскажи, что ты будешь делать, если он действительно будет спать без сознания.

Ричард оживился. Он снова принялся ходить, но теперь движения его стали более энергичными, а в голосе появились нотки воодушевления.

– Если он без сознания, то нужно первое что, – начал он, поднимая указательный палец, – чтоб дыхание было свободным. Нужно следить, чтоб он не задохнулся от крови, слизи или собственного языка.

Он остановился посреди комнаты и провел пальцем по собственной шее.

– Первый этап: кто-то будет постоянно за этим следить. Что бы мы не делали дыхание должно всегда быть чистым и ровным. Иначе придется делать трахеотомию.

– Ты сумеешь ее сделать, если потребуется? – спросил я, глядя на англичанина.

– Конечно. Я не один раз делал. При чем на живую. Делается разрез здесь, между перстневидным и щитовидным хрящом. Видите эту впадинку? – он указал на углубление у основания горла. – Точно здесь. Разрез должен быть небольшим, но достаточным, чтобы вставить полую трубку.

– Какую трубку? – спросил Митяй, явно заинтересовавшись техническими деталями.

– Тростинку, металлическую трубку, что угодно, – ответил Ричард. – Главное, чтобы она была полой и гладкой изнутри. Через нее он сможет дышать, если что-то помешает дыханию естественным путём. – Это критически важно. Без контроля дыхания он может умереть еще до начала основной операции.

– Митяй, займись этим. Трубка на тебе. – Сказал я. – Продолжай, Ричард.

– Второй этап: доступ к ребру, – продолжал Ричард, его руки в воздухе рисовали воображаемые разрезы. – Я сделаю разрез скальпелем вдоль реберной дуги, вот здесь. – Он показал на своей груди линию. – Кожа, подкожная клетчатка, потом мышцы. Потом надо расширить края раны крючками – но у меня нет специальных инструментов.

– Крючками? – ужаснулся Митяй.

– Да, металлическими крючками на рукоятках. Без них не увидишь, что происходит внутри. – Ричард говорил с такой обыденностью, словно речь шла о починке телеги. – Мышцы придется раздвигать тупым концом инструмента или пальцами, чтобы меньше кровоточило. Острое лезвие режет сосуды, а тупое их раздвигает.

Он сделал паузу, глядя в окно, где за стеклом пролетали птицы.

– Кровотечение буду останавливать прижиганием раскаленным железом, – добавил он тоном человека, который говорит о чем-то само собой разумеющемся. – Поэтому нужно предусмотреть, чтобы в печи был всегда раскаленный прут, а лучше несколько. Разной толщины – для больших и малых сосудов.

Я представил себе эту картину и невольно поежился. Запах жженого мяса, дым, кровь…

– Третий этап: репозиция ребра, – продолжал Ричард, не замечая моей реакции. – Это самый delicat… то есть тонкий момент. – Он перешел на смесь русского с латынью, как это часто бывает у образованных медиков. – Мне нужно будет найти сломанный конец, подцепить его щипцами и очень аккуратно вытянуть его на место.

Руки его в воздухе изображали осторожные движения хирурга.

– Если легкое проколото, я увижу пузырящуюся кровь – она будет пениться от попадающего туда воздуха. Тогда придется зашить разрыв в легком. – Голос его стал тише, более сосредоточенным. – Это почти ювелирная работа. Я делал такое лишь на трупах. На живом человеке… – он покачал головой. – Легочная ткань очень нежная, как мокрая бумага. Один неловкий стежок – и дыра станет только больше.

Митяй положил локти на стол и подпер голову руками.

– А если все получится? – спросил он.

– Тогда промою полость чистой водой или спиртом, – ответил Ричард. – Нужно вымыть все осколки кости, сгустки крови, возможные загрязнения. Любая грязь внутри – это почти неминуемое нагноение и смерть в дальнейшем.

Он снова принялся расхаживать, но теперь движения его стали более энергичными.

– Четвертый этап: плечо, – сказал он, остановившись у окна. – Пока грудная клетка открыта, и он не чувствует боли – идеальный момент для вправления. Выбитое плечо – это выход головки плечевой кости из суставной сумки. Представь себе яйцо, которое выскочило из ложки.

Он взял со стола яйцо и ложку, демонстрируя.

– Нужно будет взяться за руку, – он схватил воображаемую конечность, – провернуть ее под правильным углом – примерно так, – его руки описали сложную траекторию, – и резко, с усилием, вдавить ее на место. Звук щелчка будет означать успех.

– А если не щелкнет? – поинтересовался Степан.

– Значит, не попал. Придется пробовать снова. – Ричард пожал плечами. – На живом, сознательном пациенте для этого нужны три сильных человека, чтобы держать его. Боль при вправлении такая, что человек может потерять сознание. Здесь же я справлюсь один.

Он поставил яйцо обратно на стол и повернулся к нам.

– Пятый этап: закрытие раны. – В голосе его появились нотки сожаления. – Ребро, увы, зафиксировать нечем. Нет у нас ни металлических пластин, ни проволоки подходящей. Я просто аккуратно сшиваю мышцы и кожу слой за слоем, оставляя в ране дренаж.

– Дренаж? – переспросил я.

– Полоску кожи – самый простой вариант, – пояснил Ричард. – Она должна торчать из раны наружу, чтобы гной и сукровица имели выход. Иначе все это будет скапливаться внутри, загнивать. Собравшийся гной убьет его вернее, чем сама травма.

Он снова замолчал, обдумывая что-то.

– И все это время, – продолжил он, повернувшись к нам, – вы должны будете следить за его пульсом и дыханием. Пульс на шее или на запястье – он должен быть ровным, не слишком частым и не слишком редким. А я буду следить за кровотечением, за тем, чтобы не задеть лишнего.

Ричард подошел к столу и тяжело опустился на лавку.

– Шансы выжить у него… – он помолчал, подбирая слова, – даже в таком идеальном случае невысоки. Может быть, один из сотни. Слишком много факторов, которые могут пойти не так. Кровотечение, повреждение внутренних органов… – Он покачал головой. – Но это единственный его шанс. Один из сотни против нуля.

Тишина затянулась. Слышно было только потрескивание дров в печи.