Текст книги "Воронцов. Перезагрузка. Книга 5 (СИ)"
Автор книги: Ник Тарасов
Соавторы: Ян Громов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)
Глава 7
Утром проснулся как будто бы весь побитый. Спину ломило, пятая точка аж прикоснуться не мог и сесть. Каждая мышца напоминала о себе тупой болью, а каждое движение давалось с трудом. Даже простое переворачивание с боку на бок вызывало глухой стон. Солнечные лучи уже вовсю лились через окно, освещая просторную горницу, нагревая воздух и создавая уютный полумрак в дальних углах комнаты.
– Что ж такое-то, Машка, ты чё меня всю ночь пинала? – спросил я, с трудом приподнимаясь на локтях и морщась от боли в пояснице.
Она улыбнулась, сидя на краю кровати уже полностью одетая, с аккуратно заплетенной косой. Глаза её лучились теплом и лёгкой усмешкой. Руки заботливо поправляли одеяло, которое сползло с меня во время сна.
– Нет, Егорушка, это ты после дня… – она задумалась, считая, – двух дней, двух дней скачки в город да обратно. Вот у тебя с непривычки и болит всё.
Я потёр лицо ладонями, прогоняя остатки сна, и вдруг осознал, что она права. В город то мы в этот раз ездили верхом и туда и обратно, а дорога неблизкая.
– Как-то упустил я этот момент со всей суетой, – признался я, пытаясь сесть, морщась от боли.
Машка, заметив мои мучения, подложила мне под спину подушку, заботливо расправив её.
– Да, солнце, ты права, – ответил я, с благодарностью взглянув на неё. – Ну что, пойдём позавтракаем?
– Пойдём, Егорушка. Анфиса уже приготовила, стоит, стынет, – ответила Машка, помогая мне встать.
Я охнул от боли, но всё-таки поднялся на ноги. Сделал несколько осторожных шагов, разминая затёкшие мышцы. С каждым движением становилось немного легче.
– Что же это мы так заспали? – спросил я, натягивая рубаху.
– Ты так сладко спал, – улыбнулась Машка, подавая мне штаны. – Не хотела тебя будить, Егорушка.
Её голос был нежным, а в глазах читалась такая забота, что сердце моё невольно дрогнуло. Я улыбнулся Машеньке, приобнял её, вдыхая родной запах, и мы пошли завтракать. В горнице уже был накрыт стол: каша гречневая с маслом, свежий хлеб, парное молоко. Всё просто, но сытно и вкусно. Анфиса, хлопотала у печи, что-то помешивая в горшке.
– Доброе утро, Егор Андреевич, Мария Фоминична, – поклонилась она, увидев нас. – Садитесь кушать, пока не остыло.
Мы уселись за стол, и я с жадностью набросился на еду. После крепкого сна аппетит был отменный. Машка смотрела на меня с улыбкой, подкладывая хлеба и подливая молока в кружку.
Позавтракав, я вышел во двор, потягиваясь и разминая затёкшие мышцы. Вокруг уже кипела работа: кто-то колол дрова, кто-то носил воду, кто-то чинил забор. Деревня жила своей обычной жизнью.
Тут, смотрю, Фома бежит, видать, увидел меня, что я вышел.
– Егор Андреевич, что с англичанином делать? – сходу выпалил он, едва переводя дух.
– Так веди сюда, – ответил я. – Обещал же я ему Уваровку показать.
Фома кивнул и развернувшись, пошел обратно. А я остался стоять, наслаждаясь утренней прохладой и размышляя, как лучше провести экскурсию для иностранца. Что ему показать? Чем удивить?
Через пару минут Фома вернулся, ведя за собой Ричарда.
– Спасибо, Фома, – поблагодарил я его, и тот откланявшись отправился по своим делам.
Я же поздоровался с Ричардом, протягивая руку:
– Good morning, Richard! Did you sleep well? – приветствовал я его на английском.
– Good morning, Yegor! – ответил он, пожимая мою руку. – Yes, thank you, I slept very well. Your hospitality is most appreciated.
Его акцент был типично британским – чёткий, немного надменный, но слова звучали искренне. Он действительно был рад встрече и, похоже, с нетерпением ждал знакомства с русской деревней.
– Ну что, пойдём, покажу тебе, как живут в глубинке России, – предложил я, переходя на русский и сразу переводя фразу на английский.
Ричард кивнул и сказал, что кое-что уже увидел. Он прогуливался рано утром, осматривая окрестности, и успел составить первое впечатление.
– Это, конечно, отличается от Англии, – заметил он, оглядываясь вокруг, – да, тем более от столицы, но, по крайней мере, всё чисто и уютно.
Я, вспомнив рассказы с уроков истории, где учитель описывал, как живёт Европа, что там ночные горшки выливали прямо из окон, да мылись раз в год, лишь хмыкнул на его замечание. Лондон XIХ века вряд ли мог похвастаться особой чистотой. Скорее наоборот – тесные улочки, антисанитария, отсутствие канализации.
«Это он ещё в бане не был, – мелькнула мысль. – Как доделается общая баня, обязательно скажу, чтоб опробовал. Вот удивится!»
Когда проходили по Уваровке, Ричард обратил внимание, что одни дома старые стоят, а одни новые. И действительно, контраст был заметен – старые избы, почерневшие от времени, с маленькими оконцами и покосившимися крышами, соседствовали с новыми, добротными строениями.
– Эти вот только недавно поставили, – ответил я, указывая на новые дома. – Деревня-то расширяется, люди прибывают, вот, а жить им негде, вот и приходится быстренько строить дома.
– Так это вы сами делаете? – поинтересовался Ричард, с интересом осматривая постройки.
– Ну, не я прямо сам, а крестьяне, но что-то новенькое тоже стараюсь внедрить, – пояснил я, не вдаваясь в подробности своих инженерных знаний из будущего.
Тот посмотрел на меня с явным интересом:
– А откуда знания?
Вопрос был ожидаемым, но всё равно заставил меня внутренне напрячься. Как объяснить человеку XIХ века, что я из будущего, что все эти «инновации» для меня – простейшие вещи, известные любому школьнику моего времени?
– Так я же в институте учился, – ответил я стандартной фразой, которую использовал всякий раз, когда меня спрашивали об источнике моих необычных знаний.
К счастью, Ричард не стал уточнять, что это за институт такой и где он находится. Вместо этого он переключил внимание на деревенскую жизнь, которая кипела вокруг нас.
Пока мы ходили по деревне, я, понятное дело, рассказывал ему всё это, стараясь как мог, на английском языке. Крестьяне, которые были случайными свидетелями нашей беседы, аж крестились, услышав иностранную речь, но я не обращал на это внимание. Уже привыкли, что их барин – человек необычный, с чудачествами.
Когда подошли к бывшему дому Степана, Ричард обратил внимание на то, что стоят клетки, и, когда увидел, что там кролики, очень им обрадовался, прям по-детски потянул руки, взял на руки, стал ластиться, гладить. Небольшой серый комочек с длинными ушами доверчиво прижался к ладони англичанина, подрагивая носом и с любопытством изучая нового человека.
Ричард держал кролика с такой нежностью и восторгом, словно нашёл кусочек своей далёкой родины здесь, в глубине России. Его лицо озарилось искренней улыбкой, а в глазах появился блеск, делавший его похожим на мальчишку.
– О, какие чудесные создания! – воскликнул он на своём языке, а потом перешёл на ломаный русский. – Кролики… очень… гуд!
Тут же сказал, что в Англии, на его родине, кроликов очень много, вот пока они маленькие, очень милые, но вместе с этим на диких кролей очень забавной получается охота. Те довольно быстро бегают, но их такое количество, что охотники никогда без добычи не уходят.
– В некоторых графствах, – продолжал Ричард, – кролики считаются настоящим бедствием. Они портят посевы, подрывают корни деревьев своими норами. Фермеры ведут с ними настоящую войну! – Он сделал воинственный жест, а потом снова улыбнулся, глядя на пушистого зверька. – Но охота на них – истинное удовольствие для джентльмена. Берёшь пару хороших гончих, и вперёд! А потом кроличье рагу – м-м-м, восхитительно!
– Ну, а мы вот только завели в середине лета, – сказал я, когда Ричард сделал паузу. – Вот только приплод пошёл, – добавил, заглядывая в клетку, где копошилось несколько серых комочков.
Я наклонился, чтобы лучше разглядеть молодняк. В деревянной клетке, искусно сплетённой из прутьев, сидела крольчиха с выводком – штук шесть или семь крольчат, ещё совсем маленьких, с крошечными ушками и блестящими бусинками глаз. Они жались к матери, но уже проявляли любопытство к окружающему миру.
А тут и Степан появился. У меня вообще такое впечатление создавалось, что он всегда появляется в момент, когда хочется его позвать или думаешь вот-вот кликнуть, а он здесь как тут, чуть ли не из-за угла подглядывает и ждёт, пока позову.
Степан шёл от колодца, неся два полных ведра воды. Увидев нас у кроличьих клеток, он поставил вёдра на землю, вытер руки о рубаху и подошёл, почтительно кланяясь.
– Доброго здоровья, Егор Андреевич, – поздоровался он, а потом, с некоторым сомнением, поклонился и Ричарду. – И вам… здравствуйте, – произнёс он, запинаясь на непривычном обращении к иностранцу.
Ричард кивнул в ответ, всё ещё держа кролика, который теперь спокойно устроился у него на руках, словно всю жизнь там провёл.
Степан же понял, что речь идёт о кроликах. И, слегка смущаясь, переминаясь с ноги на ногу, сказал:
– Вот как раз вчера одного вам на стол и приготовили, как получился?
В его голосе слышалось беспокойство – не превысил ли он свои полномочия, распорядившись зарезать кролика без моего ведома.
Я кивнул, сказал, что было очень вкусно. Правильно сделали, мол, для этого и брали. Степан заметно расслабился, плечи его опустились, и он улыбнулся с облегчением.
Он принял такое решение, не посоветовавшись со мной, но поскольку я оставил его за главного в деревне, то не стал его этим попрекать.
А он добавил, что Анфиса старалась, в сметане делала.
Я сказал, что пусть не переживает, всё вкусно было, перевёл фразу англичанину. Ричард кивнул, что да, было очень вкусно.
– Действительно, превосходное блюдо, – подтвердил он. – У вас в России умеют готовить дичь. Эта… как её… сметана? Она придала мясу особую нежность.
Тут я спохватился:
– А шкурки-то, надеюсь, сберегли?
– Конечно, Егор Андреевич, конечно, сберегли! – заверил меня Степан. – Ещё парочку шкурок соберём, и будут рукавицы или шапка на зиму.
Он посмотрел на небо, прищурившись:
– А зима нынче ранняя будет, все приметы на то указывают. Вон, рябина как уродилась – гроздья тяжёлые, красные. И муравейники высокие. И птица рано на юг потянулась.
Я кивнул, принимая к сведению эти народные приметы. За время, проведённое здесь, я убедился, что крестьяне удивительно точно предсказывают погоду, основываясь на таких вот наблюдениях за природой.
Ричард с сожалением отпустил кролика обратно в клетку, и тот тут же юркнул к матери, прижавшись к её тёплому боку.
– Как вы их будете содержать зимой? – спросил англичанин с интересом. – В Англии климат мягче, но здесь, с вашими морозами…
Я начал было объяснять как мы планируем утеплить клетки к зиме, как вдруг увидел, что мимо проходит Петька. В руках он нёс какой-то инструмент, завёрнутый в тряпицу.
Я кликнул его. Он сразу же подошёл, поздоровался, поклонившись, и спросил, как там фарфор, всё ли хорошо в городе прошло, был ли спрос.
Я же кивнул ему, ответил, что всё прошло даже более, чем успешно:
– Тебе Фома потом расскажет подробнее, – добавил я.
Петька расплылся в довольной улыбке. Фома был еще тот пересказчик.
– А я вот что подумал, – сказал я, осенённый внезапной идеей. – Возьми и из липы сделай ещё блюдечки под эти чашечки, – я показал руками размер, – чтоб было идеально круглое, ровное и тонкое. И также сам сделай для него форму, так, как мы делали до этого.
Петька задумался на мгновение, потом кивнул, явно представляя себе, как будет выглядеть готовое изделие.
– Хорошо, Егор Андреевич, сделаю обязательно, – согласился он. – Я думаю, быстро получится, и уже завтра-послезавтра будут готовые блюдца.
– Отлично, – сказал я, и Пётр пошёл дальше по своим делам, на ходу размышляя о предстоящей работе – это было видно по его сосредоточенному лицу и жестам, которыми он словно вырезал в воздухе контуры будущих блюдец.
Ричард проводил его взглядом, а потом повернулся ко мне:
– Удивительно, как вы наладили здесь производство фарфора, – сказал он с искренним восхищением. – В Англии такие вещи привозят из Китая за огромные деньги. А вы здесь, в глуши…
Я улыбнулся, довольный его реакцией. Действительно, мало кто ожидал бы найти фарфоровое производство в маленькой русской деревне XIХ века.
– Русский человек на выдумку хитёр, – сказал я с гордостью за своих соотечественников. – Дай ему идею, покажи направление – а дальше он сам такое придумает, что только диву даёшься.
Степан, хоть и не понимал английского, но по моему тону и выражению лица Ричарда догадался, что речь идёт о достижениях деревни, и приосанился, расправив плечи.
– Это точно, Егор Андреевич, – поддержал он. – Вот как вы к нам приехали, так всё по-другому пошло. И лесопилка, и фарфор этот самый… А теперь вот и кролики. Что ни день, то новая задумка!
В его голосе слышалось неподдельное уважение и благодарность.
Мы неспешно направились дальше. Ричард рассматривал дома, изучал, как трудятся крестьяне, останавливаясь то тут, то там, чтобы задать вопрос или сделать какое-нибудь замечание. Особенно его заинтересовали хозяйственные постройки – амбары, погреба, сараи. Видно было, что человек он практичный, хозяйственный, умеющий ценить разумный подход к делу.
– Это у вас что? – спросил он, указывая на небольшой сруб с приоткрытой дверью, откуда доносились приглушенные голоса.
– Это погреб, – ответил я. – Хранилище для овощей и солений.
Мы подошли ближе. Двое мужиков как раз спускали в погреб мешок с картошкой.
– У вас выращивают картофель? – Спросил Ричард с некоторым удивлением. – У нас тоже. На родине. Но я думал, в России это редкость.
– Было редкостью, – согласился я.
Ричард с интересом заглянул в погреб. Там, при свете сальной свечи, виднелись полки с горшками солений, овощи, кадки с квашеной капустой. Запах стоял соответствующий – землистый, кисловатый, с нотками укропа и чеснока.
– Хорошо устроено, – одобрил он. – Прохладно, но не сыро. Идеально для хранения.
Мы двинулись дальше. Ричард продолжал осматриваться, впитывая новые впечатления.
– А чем ещё, – спросил он, – занимаетесь в деревне? Кроме сельского хозяйства?
Я на миг задумался, решая, с чего начать. Мне действительно было что показать – особенно человеку образованному, способному оценить то, что мы здесь создали.
– Доски пилим, – ответил я наконец. – Сейчас это выгодно. В городе интенсивно идёт стройка, поэтому материал всегда востребован. Вот и организовал лесопилку.
Глаза Ричарда загорелись неподдельным интересом.
– Лесопилку? – переспросил он. – Механическую? С приводом?
– С водяным, – кивнул я. – Река у нас небольшая, но течение сильное, хватает для работы колеса.
Ричард очень заинтересовался и спросил, может ли он посмотреть. Ему все было интересно, как ребенку, впервые попавшему в новый, неизведанный мир.
– Ну почему нет, – ответил я, внутренне радуясь возможности похвастаться своим детищем перед человеком, способным его оценить. – Пойдем, это недалеко.
Мы пошли к Быстрянке. Ричард шел рядом, то и дело останавливаясь, чтобы сорвать какой-нибудь листок или рассмотреть гриб, выглядывающий из-под опавшей листвы.
– У вас здесь так… первозданно, – заметил он, вдыхая полной грудью.
Мы вышли к реке. Быстрянка неслась по каменистому руслу, образуя небольшие пороги и перекаты. Вдоль берега тянулись ивы, склонившие ветви к самой воде, словно хотели напиться.
А потом впереди показалась лесопилка. И вот тут начиналось самое интересное.
Когда мы дошли, описать восторженно удивлённые глаза Ричарда было бы очень сложно. Они буквально сияли, как у ребенка перед рождественской елкой. Особенно когда он увидел водяное колесо и каретку с пилами.
– Incredible! – выдохнул Ричард. – То есть, невероятно! Это же… это же настоящая механизация! В такой глуши!
Я не стал напоминать, что подобные механизмы не новость – водяные лесопилки существовали в Европе уже не одно столетие. Но для русской глубинки это действительно было в новинку, и я имел полное право гордиться своим детищем.
Я в нескольких словах объяснил ему принцип действия.
– Смотри, вода крутит колесо, колесо вращает вал, от вала через кривошип передается на каретку, а там уже установлены пилы. Бревна подаются сверху по желобу и под собственным весом распиливаются на доски.
Ричард обошел лесопилку со всех сторон, присел, чтобы лучше рассмотреть нижнюю часть колеса, даже пощупал доски, только что вышедшие из-под пилы.
– Рез ровный, чистый, – одобрил он. – Хорошая работа.
Потом он увидел мост, перекинутый через реку.
– А что там? – спросил Ричард, указывая на постройку на другом берегу.
– Там у нас кузня, – ответил я. – Но пока она используется не по прямому назначению, хотя и металл там тоже обрабатывает Пётр.
– А как же используется? – спросил он, и в глазах его снова загорелся тот же живой интерес.
– Пойдем, покажу, – решился я и повел его через мост.
Глава 8
Мост был крепкий, с перилами, настил из хорошо отесанных и плотно подогнанных досок не прогибался под нашими шагами. Ричард шел, оглядываясь по сторонам, любуясь видом реки, открывающимся с высоты.
По дороге он заметил что-то, что его особенно заинтересовало. Вдоль моста тянулись деревянные направляющие – два параллельных бруса, образующие что-то вроде рельсового пути. Ричард присмотрелся, улыбнулся и сказал:
– Это почти как железная дорога.
– Именно, – подтвердил я, довольный его наблюдательностью. – Так и планировалось сделать. Видишь, вон вагонетка стоит с другого берега. Переправляем груз туда-сюда, чтоб не носить.
Он кивнул, понимая, что да, это удобнее и выгоднее. Вагонетка была простой конструкции – деревянная платформа на четырех колесах с желобом, который точно совпадал с направляющими. Ничего сложного, но для местных условий – настоящее чудо техники.
– В Англии уже строят настоящие железные дороги, – заметил Ричард. – С паровыми локомотивами. Видели когда-нибудь?
– Только на картинках, – ответил я, не вдаваясь в подробности своих «видений». – Но идея понятна. Может, и у нас когда-нибудь будет железная дорога.
Мы перешли мост и направились к кузнице.
Зайдя в нее, мы увидели, что Семён, как раз светильным газом обрабатывал глину. Он стоял у большого чана, над которым поднимался пар, и с помощью длинной палки перемешивал содержимое.
– А что это он делает? – спросил Ричард, с интересом наблюдая за процессом.
Я объяснил:
– Там смесь поташа с углём. Когда она выпаривается, выделяется светильный газ, и если им обрабатывать мелко перетёртую глину и песок…
И тут Ричард сам продолжил, демонстрируя неожиданное понимание:
– … можно абсорбировать металл.
– Именно, – ответил я, кивнув, приятно удивленный его знаниями. – Вы хорошо разбираетесь в химии.
– Я хорошо знаю химию, – подтвердил он с некоторой гордостью. – Вижу, вы тоже.
Я немного смутился. В этом времени мои познания в области химии и физики казались едва ли не колдовством, но перед Ричардом не хотелось выглядеть шарлатаном.
– Ну, в химии я не силён, – ответил я скромно. – Просто…
Я хотел было сказать, что в детстве ходил на кружок минералогии, но вовремя спохватился… Пришлось импровизировать.
– … просто в институте кое-что рассказывали об этом, – закончил я, надеясь, что он не станет уточнять, о каком институте идет речь.
Тот покивал, удовлетворившись ответом, хотя в глазах его мелькнуло что-то похожее на понимание – будто он уловил мою заминку и сделал какие-то выводы.
Мы вышли из кузницы и направились вдоль берега реки. Ричард шел рядом, то и дело оборачиваясь, чтобы еще раз взглянуть на лесопилку и кузницу.
– У вас здесь целый промышленный центр, – заметил он с нескрываемым уважением. – В такой глуши. Как вам удалось всё это организовать?
– Постепенно, – сказал я наконец. – Шаг за шагом. Сначала лесопилка, потом мост, потом кузница…
Ричард кивнул, словно это объяснение его вполне устроило.
– В Англии сейчас тоже время перемен, – сказал он. – Новые машины, новые способы производства. Многие боятся, ломают станки, считают их дьявольским наваждением. Но прогресс не остановить.
– Не остановить, – согласился я. – Хотя и здесь не все были рады новшествам. Кое-кто крестился, шептал молитвы, когда видел, как пила режет бревна без участия человека. Но потом привыкли. Вернемся в деревню? – предложил я. – Скоро обед.
Ричард согласно кивнул, и мы направились обратно.
Дойдя до Уваровки, я вспомнил, что забыл расспросить Степана, и только подумал о нём, как тот снова оказался рядом. Ну, точно следит, улыбнулся я, увидев его, поманил к себе. Степан подошёл быстрым шагом, на ходу оправляя рубаху и пригладив бороду.
– Ну, что там с баней для деревни? – спросил я, останавливаясь у колодца и опираясь на сруб.
Тот выпрямился и, сняв шапку, стал докладывать:
– Баня, Егор Андреевич, стены уже вывели, сейчас из горбыля укладываем лаги, а Петька с Ильёй печью занимаются. – Пока соберут, пока высохнет, думаю, за седмицу всё будет готово.
Я кивнул, мол, хорошо. Мысленно прикинул план дальнейших работ. С наступлением холодов строительство замрёт, но кое-что успеть ещё можно.
– Как закончите, рук уже свободных побольше стало, займётесь моим домом – в этом году утеплите, а на следующий, как весна придёт, снег сойдёт, начнём новый ставить, – я обвёл взглядом свою нынешнюю избу, доставшуюся от бабки, и требующую капитального ремонта. – Нужно будет хороший терем поставить, чтоб не стыдно было усадьбой назвать.
Степан просиял, словно это ему лично предстояло жить в новом тереме:
– Хорошо, хорошо, барин, всё сделаем, как скажете! – заверил он с воодушевлением. – Такой терем выстроим, что князь позавидует!
– Ну, ступай тогда, работай, – отпустил я его, – вечером ещё потолкуем о делах.
Степан поклонился и пошёл в сторону строящейся бани, где уже стучали топоры и слышались голоса работающих мужиков. А мы направились в дом.
Дома пахло щами и свежеиспечённым хлебом. Машка встретила нас у порога, вытирая руки о передник, раскрасневшаяся от печного жара, с выбившимися из-под платка прядями волос – и такая красивая, что сердце защемило.
– Вернулся, Егорушка, – улыбнулась она, и в её голосе было столько нежности, что захотелось тут же обнять её и не отпускать.
Но я сдержался – не пристало барину при всех нежности разводить. Только легонько коснулся её руки, проходя в дом. Но она поняла, по глазам моим увидела всё, что хотел сказать. Так у нас повелось – на людях мы держались с достоинством, а наедине давали волю чувствам.
После обеда Ричард откланялся, а мы с Машкой переглянулись с тем особым пониманием, которое бывает только между любящими людьми.
– Баньку истопить? – спросила она, и в глазах её заплясали озорные искорки.
– Истопи, – кивнул я, – только сам займусь, тебе теперь тяжести таскать не следует.
Она только улыбнулась в ответ и пошла готовить веники, чистое бельё и всё, что нужно для хорошего банного дня.
Растопили баню к вечеру. Когда баня прогрелась как следует, мы с Машкой отправились туда вдвоём. Понимая, что сильно ей париться нежелательно, но лёгким паром всё-таки попарил её да душистым веничком.
В бане было тепло и уютно. Свет от маленького оконца и от свечи, стоявшей в специальной нише, создавал мягкое, золотистое освещение. Пахло берёзовым листом, травами и горячим деревом. Машка легла на нижнюю полку и я залюбовался ею – тонкий профиль, изящная шея, капельки пота, блестящие на коже словно маленькие жемчужины.
Я осторожно провёл веником по её спине, плечам, рукам. Двигался неторопливо, нежно, стараясь не перегреть её. Машка прикрыла глаза от удовольствия.
– Хорошо-то как, – прошептала она. – Словно все тяготы с плеч снимает.
Я улыбнулся, продолжая своё дело. Потом помог ей облиться тёплой водой, смывая пот и усталость дня. Вода стекала по её телу, и в этом было что-то первобытное, естественное и прекрасное.
После, она немножко попарила меня. Она шептала что-то ласковое, водя веником по моей спине, и я чувствовал, как уходит напряжение, как расслабляются мышцы, как очищается не только тело, но и душа.
Мы не спешили, наслаждаясь каждым мгновением этого особого ритуала. Баня – это место, где человек обновляется, перерождается, смывает с себя не только грязь, но и тяготы, болезни, печали.
Потом, завернувшись в чистые холсты, мы сидели в предбаннике, пили травяной отвар, который Машка приготовила заранее. Говорили негромко, больше молчали, наслаждаясь покоем и близостью друг друга. За маленьким оконцем уже сгущались сумерки, где-то вдалеке залаяла собака, потом всё стихло.
Машенька, разрумяненная, вся счастливая, с мокрыми прядями волос, прилипшими к шее, казалась мне сейчас особенно прекрасной. В её глазах отражался огонёк свечи, а на губах играла лёгкая улыбка. Я смотрел на неё и думал о том, как мне повезло найти в этом чужом времени такое сокровище.
Когда вернулись домой, уже стемнело окончательно. Анфиса, помогавшая по хозяйству, уже ушла к себе, оставив на столе ужин под холстиной. Но нам было не до еды – после бани всегда хотелось только покоя и тишины.
Оказавшись в светлице вдвоём, при свете одной лишь свечи, мы наконец-то смогли побыть по-настоящему наедине. Машка прижалась ко мне и практически шёпотом сказала:
– Как же я по тебе соскучилась, Егорушка…
В её голосе было столько нежности, столько затаённой страсти, что у меня перехватило дыхание. Я обнял её, чувствуя, как бьётся её сердце рядом с моим.
– И я по тебе, солнышко моё, – ответил, зарываясь лицом в её волосы, вдыхая их аромат – свежий, чистый, с нотками трав.
Мы слились в поцелуе – долгом, нежном, выражающем всё то, что не могли сказать словами. В этом поцелуе была и радость, и благодарность друг другу, и обещание вечной любви, и простое человеческое счастье от возможности быть вместе.
Свеча догорала, отбрасывая на стены причудливые тени. За окном шелестели листья под лёгким ночным ветерком. Где-то вдалеке ухнула сова, потом снова всё стихло. Мир словно замер, давая нам возможность насладиться этим моментом близости.
Руки скользили по телу, губы искали губы, сердца бились в унисон. Всё происходящее казалось одновременно и сном, и самой настоящей реальностью – более реальной, чем весь тот мир, который я оставил в будущем.
Мы смогли оторваться друг от друга, когда луна уже была высоко на небе, заглядывая в окно серебристым светом. Машка лежала, положив голову мне на плечо, и тихо дышала. Я смотрел на её лицо, умиротворённое и счастливое, и думал о том, как удивительно всё сложилось.
Машка улыбнулась, не открывая глаз.
– О чём думаешь? – спросила она сонно.
– О нас, – ответил я честно. – О тебе, о нашем ребёнке. О том, как странно и прекрасно всё сложилось.
Она повернулась ко мне, заглянула в глаза:
– Это судьба, Егорушка. Значит, так и должно было быть.
Я поцеловал её, и она снова прильнула ко мне, закрыв глаза. Скоро её дыхание стало ровным и глубоким – она уснула. А я ещё долго лежал без сна, глядя в потолок, слушая ночные звуки деревни и думая о том, какие удивительные повороты иногда делает жизнь.
С этими мыслями я наконец погрузился в сон, крепко обнимая Машку и чувствуя, как размеренно бьётся её сердце рядом с моим.
Утром я проснулся от того, что мне прямо в лицо тыкается своей мордочкой и мокрым носиком Бусинка. Сквозь прикрытые ставни пробивались первые лучи солнца, рисуя на бревенчатой стене причудливые узоры.
С одной стороны на плече лежала Машенька, улыбаясь во сне, её волосы разметались по подушке, а Бусинка явно просилась на улицу, таким образом пытаясь разбудить меня. Она тихонько мяукала и настойчиво тыкалась холодным носом то в щеку, то в подбородок, словно говоря: «Хозяин, пора вставать, дела ждут!»
Я хотел было вскочить, но тело категорически воспротивилось этому намерению. Каждая мышца, каждый сустав отзывались такой пронзительной болью, что я невольно застонал сквозь стиснутые зубы.
Я искренне надеялся, что баня устранит боли в спине и мышцах после скачки. Вчера вечером мы с Машкой славно попарились, и я действительно почувствовал облегчение. Но это было только временное явление, и сегодня всё болело с новой силой, словно кто-то колотил меня палками всю ночь.
Бусинка, видя мои мучения, сочувственно лизнула меня в щеку, как бы извиняясь за то, что разбудила, но настаивая на своем – ей действительно нужно было на улицу.
– Иду-иду, – прошептал я, пытаясь не разбудить Машеньку.
Кое-как встав, стараясь не потревожить жену, я стал с кряхтением одеваться. Каждое движение давалось с невероятным трудом. Нагнуться, чтобы натянуть порты – целое испытание. Дотянуться до рубахи, висящей на гвозде у двери – настоящая пытка. Я сдерживал стоны, но, видимо, не очень успешно.
Машка услышала мои страдания и тоже проснулась. Она приподнялась на локте, сонно моргая и глядя на меня из-под полуопущенных ресниц. В утреннем свете ее глаза казались особенно зелеными, а кожа – золотистой, с россыпью едва заметных веснушек на носу.
– С добрым утром, Егорушка, – произнесла она нежно, и я невольно улыбнулся, несмотря на боль. Ее улыбка всегда действовало на меня умиротворяюще.
– С добрым утром, Машенька, – ответил я ей, продолжая со стонами одеваться.
– Что, не отпустило? – спросила она, внимательно наблюдая за моими мучениями. В ее голосе звучало искреннее сочувствие.
– Нет, думал, что после бани будет легче, но, видать, совсем мышцы забились, – проворчал я, морщась от особенно острого приступа боли. – Не привык я к таким долгим поездкам верхом.
– А что вскочил так рано? – Машка села на постели, поправляя растрепавшиеся волосы.
– Да Бусинка разбудила, видать, на улицу просится, – я кивнул на кошку, которая уже нетерпеливо терлась у моих ног.
– Да она так каждое утро делает, – улыбнулась Машка. – Терпеливая, не скребется, а только носом тыкается. Знает, что шуметь в доме не положено.
Я улыбнулся и хмыкнул сам себе: мол, воспитанная, это хорошо. Бусинка, словно понимая, что о ней говорят, повернулась и посмотрела на нас умными глазами, в которых читалось: «Ну, сколько можно болтать? У меня дела!»
– Лежи, отдыхай, – сказал я Машке. – Еще рано, можешь поспать.
– Да какой тут сон, – она покачала головой. – Скоро Анфиса придет, печь топить, обед готовить. Лучше уж встану, помогу ей.
Я кивнул и, наконец справившись с одеждой, направился к двери. Бусинка радостно мяукнула, предвкушая прогулку.
Я вышел на крыльцо, щурясь от яркого утреннего света.
Пытаясь потянуться, я вдруг резко схватился за спину – та стрельнула с новой силой, будто раскаленный прут воткнули между лопаток.
– Вот же… – выругался я, сдержав крепкое словцо, которое готово было сорваться с языка. – Чтоб тебя!
Бусинка, уже сбежавшая с крыльца, обернулась на мой возглас, но, убедившись, что ничего страшного не произошло, побежала по своим делам.
А тут на дороге, прямо напротив моего дома, я увидел Ричарда. Англичанин был свеж и бодр, несмотря на ранний час. Его волосы были аккуратно причесаны, камзол застегнут на все пуговицы, сапоги начищены. Типичный английский джентльмен, даже в русской глубинке не изменяющий своим привычкам.
