Текст книги "Александровскiе кадеты (СИ)"

Автор книги: Ник Перумов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

– А-а-а… э-э-э… – замялся студент. – Я, сударь Алексей Евлампьевич, в некотором роде… был там. Весной закончил курс, да, но…

– Валериан у нас куда боле склонен к филологии и философии, нежели к технике, – поспешила на выручку Варвара Аполлоновна. – Промучился курс, только время потерял. Теперь будет в университете. На историко-филологическом факультете. Погоны вот не поменяли пока что.

Глава 6.5

– Жаль, жаль, – искренне сказал Солонов-старший. – России инженеры нужны. Прямо вот очень. Да и оклад жалованья хорош. На Путиловских заводах молодому технологу сто восемьдесят рублей в месяц положено, только работай[1].

– Помилуйте, Алексей Евлапьевич, дорогой, да разве ж это деньги? – шутливо возмутилась гостья. – Так, на платки носовые да крем сапожный! Имения, слава Богу, не оскудели ещё!

Папа вздохнул, развёл руками.

– Хорошо, конечно, что не оскудели. Мы вот, Солоновы, испокон веку службу царскую служим. Со времен государя Михайлы Федоровича. Матушка Екатерина Великая пращура моего как-то деревенькой, правда, пожаловала. Во Владимирской губернии; прапрадед, однако, всех крепостных душ своих на волю отпустил. Невместно, дескать, мне людьми володеть, я с этими солдатами турка под Измаилом бил, да и в разных иных местах – не могу, и всё! Подписал им вольную. Батюшка мой, Евлампий Прокопьич, генерал-майор, после отставки, там теперь жительство имеет. Так что не вышло у нас с имениями, не обессудьте, матушка Варвара Аполлоновна, – и с виноватой улыбкой развёл руками.

Мама перепугано глядела то на гостью, то на папу, но мать Лизаветы (которая тоже примолкла, втянув голову в плечи), однако Варвара Аполлоновна только рассмеялась:

– Ах, Алексей Евлампьевич, поделом мне, поделом!.. Забылась я, простите великодушно. Конечно, хорошо быть инженером – брат супруга моего, Корабельников Семен Петрович, может, слышали?..

– «Корабельников и сыновья»? Слышал, как не слышать…

– Да-да, они! Мотоциклетки делают, видано ли! Сперва у немцев покупали, а потом и сами начали. Ужас такой! Мне и подойти-то страшно, а уж тем более сесть!..

Федя заметил, как мама облегчённо выдохнула.

– Интересно как! – взбодрился и папа. – Посмотреть бы!..

– Алексей, дорогой… – задрожала мама. – Эта твоя техника…

– Ладно-ладно, – шутливо вскинул руки папа. – Сдаюсь. Сдаюсь, аки француз под Седаном!..

– В общем, у каждого своё призвание, – светски закончила Варвара Аполлоновна. – Кому-то машины изобретать, кому-то философией заниматься. Слава Богу, не прежние времена, теперь каждый свою дорогу выбирать может. Вот Валериан и выбрал.

– Да, – с гордостью кивнул оправившийся студент. – Ибо Россия нуждается сейчас в инженерах не только, так сказать, машинных. Но и в инженерах человеческих душ! Сиречь в мыслителях, просветителях, философах, что помогут тёмному народу выбраться на дорогу прогресса и счастья!

Вера восхищённо захлопала ресницами. На сей раз глаза закатила не только Надя, но и Лизавета. Варвара Аполлоновна незаметно погрозила смутьянке пальцем.

– Народу работа нужна. Жалованье хорошее. Еда добрая. А просвещение от него не уйдёт, в свой черед просветится, – добродушно возразил папа.

– Будет вам, будет, спорщики, – решительно вмешалась мама. – Мужчины, Варвара Аполлоновна, хлебом не корми – дай за судьбы России словесно побиться!..

– И не говорите, Анна Степановна! – тотчас согласилась гостья. – И вообще, не сыграть ли нам, дорогая хозяюшка, в четыре руки? С листа, так сказать?

– Сыграем, разумеется! – обрадовалась мама. – В пансионе всё время играли, и потом, когда с Алексеем по гарнизонам ездили – чем ещё полковым дамам развлекаться?

– А вы, дети, можете к Федору в комнату пойти, – кажется, папа был очень рад, что всё обошлось.

– Пошли, – решительно сказала Лизавета. И добавила вполголоса: – Ничего тут интересного не будет. Мамы играть станут, кузен мой с твоей, Федор, сестрой любезничать… А вы, господин Ниткин, чего не встаёте?

Петя, и в самом деле просидевший тише воды, ниже травы всё это время, поднял глаза от идеально чистой тарелки, где только что завершил своё жизненный путь здоровенный кусок сладкого пирога.

– Куда же идти, m-mle Елизавета? – очень рассудительно сказал он. – Тут такие расстегаи!.. Правду ты, Федя, говорил, няня у тебя восхитительно печёт…

– Фи, какой вы скучный, Петя! – Лиза наморщила носик. – Вот моя прабабушка, которая самой великой государыне Екатерине гадала…

– Стоп-стоп-стоп, – Петя с величайшей серьёзностью поправил очки. – M-mle Елизавета, как такое может быть? Прабабка ваша родилась самое позднее при государе Александре Благословенном, да и то вряд ли, скорее при Николае Павловиче, ибо, если принять в расчёт средний возраст поколения…

Зелёные с карими крапинками глазищи Лизы грозно вспыхнули.

– Нет, вы положительно несносны, monsieur Ниткин!

Петя невозмутимо поправил очки вновь, хотя они и без того сидели идеально:

– Математика есть точная наука, m-mle Елизавета.

– Фу! Скучная!

– А что же в таком случае интересно?

– Гадания… – по-прежнему сверкая глазами и таинственно понижая голос, сообщила Лиза, заговорщически глядя на мальчишек.

– Гадания! Ха! Гадания! Суеверия и выдумки тёмных поселян! – безапелляционно заявил Петя. – Шарлатаны и жулики обманывали бедных людей, суля им…

– Неправда!

– Нет, правда!

– Неправда! – Лизавета аж ножкой топнула. – Ну, может, какие жулики и впрямь были. Но есть такие, кто умеет… – и голос её вновь сделался таким, что Федор ощутил странное стеснение в груди, совершенно не свойственное бравому кадету.

– Что же эти «такие» таки-«умеют», m-mle Елизавета? – саркастически осведомился Петя, для солидности поправляя очки.

– Vous êtes vraiment intolérable, monsieur[2] Ниткин! – Лиза сжала кулачки.

– Ничего я не intolerable, – возразил Петя, – просто я науку люблю и до каждой причины хочу докопаться. Так что же умели эти ваши «такие»?

– Предсказать судьбу умели! – Лиза таинственно понизила голос, оглядывая мальчишек невозможными своими глазищами. – По картам, главным образом. Карты, они всё сказать могут, если знаешь, как спрашивать. Если силу имеешь.

– Ну мадемуазель, – застонал Петя, не в силах вынести столь вопиющего надругательства над всей своей верой в науку, – ну как, как эти карты могут что-то предсказать?! Карты! Напечатанные в типографии!

– Неважно, где, – торжественно объявила Лизавета. – Главное – силу иметь. А на картах или ещё на чём – неважно. На чём научились, на том и гадают.

– А не могла бы мадемуазель Елизавета, так сказать, явить сие в действии?

– Я не гадаю, – Лиза гордо задрала нос. – Я ещё не умею, но! – она вновь понизила голос, – но я учусь.

– Понятно, – очень вежливо сказал Петя и Лиза аж покраснела. – А вот интересно, гадание – оно только на «судьбу»? или на что-то ещё, более полезное? Ну, скажем, преступника найти? Предсказать, где он окажется?

Лиза заколебалась.

– М-можно, н-наверное…

– Прекрасно! – обрадовался Петя и Федору враз стало жалко Лизавету. Ниткин, конечно, друг и всё такое, но чего ж он девчонку-то так? Не по-кадетски это! – А вот можно ли было бы, скажем, разрешить посредством гадания какую-нибудь знаменитую загадку прошлого? Ну, например, тайну чудесного спасения Государя на станции Борки? Когда невесть откуда взялся тот господин, что урядника предупредил о бомбе?

Лицо у Лизы вытянулось.

– Ну-у… скучно это, мальчики.

– Отчего же «скучно»? – возразил Петя. – Тайна эта волнует умы уже два десятка лет! Да и то сказать, предупредивший-то – взял, да и исчез, как растворился, словно в небо улетел! А ведь мог бы награду царскую поиметь! Что ваши гадания об этом сказать могут, m-mle Елизавета?

Лиза сидела, обиженно надувшись, однако в зеленых глазах ей мелькали, как сказала бы нянюшка, «чертики».

– Очень хорошо, monsieur Ниткин! – сказала она вдруг громко. – Принимаю ваш вызов.

– Какой? – искренне изумился Петя.

– Про этого, ну, предупреждателя. Предупредившего то есть! Узнаю, кто он есть!

– О! – Петя явно оторопел, да и Федя удивился. – Смело, m-mle Елизавета! Очень смело! Лучшие умы русского сыска пытались решить загадку, да так и не преуспели!

– А я смогу! – Лиза снова топнула.

– Хорошо-хорошо! – поспешно сказал Петя. – Принимаю пари. Сколько вам нужно сроку, мадемуазель?

– До после Рождества!

– Идёт. А на что спорим?

– Э, э, стойте, – вмешался Федор. – Как так-то? А проверить? Как узнаем, правильно или нет?

Однако его голос разума никто, конечно же, не услышал. Потому что спорщики уже стояли лицом к лицу.

– Если я выиграю, то… вы, m-mlе Елизавета, при всех признаете, что гадания – это вздор и ерунда!..

– Фи, monsieur Ниткин! Как это скучно!

Чертики в глазах Лизаветы теперь уже не просто прыгали, они выплясывали настоящий «танец антраша».

– Если я проиграю… если проиграю, то… то хотите, я вас поцелую? – вдруг выпалила она.

– А… э… – Петя не просто «покраснел», и даже не «до корней волос». Он сделался подобен варёной свёкле, замигал и предпринял попытку не то заползти под кровать, не то укрыться в шкафу. «Только не это, что угодно, только не это!» – казалось, говорил его взгляд, полный самого настоящего отчаяния.

А Федя вдруг ощутил словно бы горячий укол, и было это неприятно. Как это так – недотёпу Ниткина, у которого Севка Воротников так и отнимал бы по утрам колбасу, а по вечерам – сладкие плюшки, если б не он, Федор? – и поцеловать?! А как же он, Солонов?!

– А если я выиграю, – наслаждалась Петиным смятением Лизавета, – если я выиграю… то… пожалуй, ладно, пожалею уж вас, месье. Плитку шоколада от Абрикосова, орехового, Ноазет, в полфунта.

Петя только и мог, что кивнуть.

– Разбивай, Федя, – велела гостья, протягивая Пете руку.

Это несколько порадовало – «ты» и «Федя», а не «monsieur Soulonoff».

Он разбил – разделил ребром ладони сцепленные руки Лизы и Пети. Ничего, нечего им друг за друга цепляться, нечего!

– Вот и хорошо, мальчики. А теперь пошли, чашками звенят, сейчас чай пить позовут!..

[1] Для сравнения: должностной оклад полковника составлял в то время 2460 рублей в год, то есть 205 рублей в месяц. Правда, к этому необходимо прибавить средства на поднайм жилья, от 72 до 246 рублей в год и пособие офицеру гвардии, 343 рубля в год. Жалованье тогда выдавалось «в треть года», каждые 4 месяца.

[2] Вы поистине невыносимы, месье (фр.)

Глава 7.1

Дом семьи Федора Солонова в Гатчино, Николаевская ул., 10

За чаем, однако, разразилась самая настоящая буря.

Нет, начиналось всё очень мирно, подали сладкие пироги, и даже у Пети лицо стало возвращаться к нормальному цвету; Лизавета принялась очень мило болтать с Надей, обсуждая гимназических учителей (благо учились обе в одном и том же заведении г-жи Тальминовой); Федя тоже постарался отдать должное трапезе, однако брошенное Лизой «хотите, я вас поцелую?» отчего-то звенело и звенело в ушах.

И, как говорится, «ничто не предвещало».

Студент Валериан шушукался с Верой. Мама с Варварой Аполлоновной, судя по выражениям лиц обсуждали если не саму свадьбу, то, по меньшей мере, помолвку; оставленный в покое папа, кажется, вздохнул свободнее, и нахваливал таланты нянюшки Марьи Фоминичны. В общем, всё шло хорошо, пока мамы не решили, что подобное уединение при всех всё-таки не есть совсем уж прилично.

– А ещё Валериан трудится у нас в вечерней школе, – гордо сообщила Варвара Аполлоновна.

– О! О! – тотчас подхватила мама. – Это, наверное, очень трудно, Валериан, душечка?

На «душечку» Лиза с Надей дружно закатили глаза, едва не прыснув.

– О, помилуйте, Анна Степановна! Вовсе нет. Совсем наоборот. Видели б вы, как тянется к знаниям и просвещению этот простой народ! И как тяжко видеть нелепые ограничения, наложенные власть имущими, что тщатся не допустить крестьянского сына за парту!..

– Помилуйте, Валериан, дорогой, – заметил папа, – к нам в полк последние годы приходило почти полностью грамотное пополнение. Не все, конечно, но неграмотен из десяти едва ли один.

– Ах, Алексей Евлампьевич, не знаю ничего насчёт вашего пополнения! Вот что сам перед глазами имею, о том и речь веду. Знаете, какой у нас в школе контингент? И дети, и взрослые! Мальчишки, девчонки, мужики, бабы, даже старики!.. Неграмотные, необразованные, забитые!.. Давят их, не дают подняться, развернуться, сплошные кривды вокруг да несправедливости!..

– Да что ж вы горячитесь, Валериан, – миролюбиво (под маминым пристальным взглядом) сказал Солонов-старший, – разве ж я вам в укор что-то говорю? Работать в народной школе – благородное и нелегкое дело. Низкий вам за него поклон – потому что мальчишки эти к нам в полк придут уже грамотными, а из грамотных солдаты куда лучше. А несправедливостей – их везде хватает.

– Нет, нет, господин Солонов, вы не понимаете! Не солдаты нужны России, а грамотные свободные граждане! Чтобы без нужды, без бедности, чтобы по справедливости всё было!.. – продолжал горячо спорить Валериан, и тут Феде стало откровенно скучно. Все эти разговоры были совершенно ни о чём. Что в Елисаветинске, что здесь – в его «возрасте» или классе, или отделении были и богатые, и бедные; причём отличники с двоечниками встречались и среди первых, и среди вторых. И потому Федору все эти разоговоры «о народном благе», что так любила вести старшая сестра Вера, успели надоесть хуже горькой редьки ещё до переезда в Гатчино.

Спор это, похоже, не вызывал восторга и у Варвары Аполлоновны, метавшей на племянника огненные взгляды, и у мамы, точно так же взиравшей на папу. Лизавета тоже приуныла, сидела, ковыряя пальчиком скатерть.

– Мама, можно нам пойти? – поднялся Федя. – Нам с Петей и Лизой?..

Мама только рукой махнула – ступайте, дескать, не до вас. Судя по готовности, с какой подскочила Лизавета – она с Федором была полностью согласна и это оказалось донельзя приятно. Даже Петя сообразил, что сейчас лучше убраться от взрослых куда подальше.

Однако уже на пороге Федор вдруг услыхал нечто, заставившее его замереть.

– Вот есть у меня в классе мальчик, – вещал студент Валериан. – Иосиф Бешанов. Беспризорник. Считайте, бродяга. Родители неведомо где, отец, по словам его – таборный цыган. Живёт неведомо где, «по добрым людям». Способный мальчишка!.. Только ветер в голове. Так вот – летом ещё дело было – городовой его плетью отходил, только за то, что бедняга в «чистые кварталы» сунулся!.. Разве ж это справедливость?.. Разве ж такое возможно было б при ответственном правительстве?

В гостиной стало вдруг очень тихо. У Лизаветы широко-широко распахнулись глаза.

– Иосиф Бешанов, говорите? – негромко сказал папа. – Знаю, знаю такового. Хоть и не лично. И Федор мой тоже с ним имел счастье познакомиться. Извольте взглянуть, сударь, на подбородок моего сына. Видите свежий шрам? Это ваш Бешанов на память оставил, свинчаткой. Он и его шайка окружили Фёдора, шестеро или семеро на одного. Счастье ещё, что рядом случились люди, офицеры, и обошлось лишь швами на лице, а не чем-то посерьёзнее.

Валериан сбился, покраснел. Сестра Вера захлопала глазами, глядя то на брата, то на студента рядом.

Понимая, что дело плохо, на выручку бросилась Варвара Аполлоновна, словно целый кирасирский эскадрон.

– Боже, Боже, какой прискорбный случай! Анна Степановна, дорогая, я надеюсь…

– Ваш талантливый мальчик – шалопай и уличный разбойник!..

– Дети всегда дерутся… – попытался пролепетать Валериан, но папа уже поднимался и лицо его не предвещало будущему студиозусу историко-филологического факультета ничего хорошего.

– Попади этот «талантливый мальчик», свинчаткой Федору в висок, и…

– Алексей! – возопила мама. Варварв Аполлоновна бросилась к племяннику, но тот уже сам вскочил на ноги, пафосно воздев руку.

– Ах да! Я забыл! Слуги самодержавия всегда друг за друга!.. Ноги моей здесь не будет!.. Прочь, прочь отсюда! – и с этими словами он и впрямь ринулся прочь, в переднюю. Громко бахнула дверь, да так, что с потолка посыпалась побелка.

– Боже мой, Боже мой… – повторяла побледневшая мать Лизы. – Бога ради, Анна Степановна, Алексей Евлампьевич, умоляю —

– Да что же вы, милостивая государыня Варвара Аполлоновна, – устало вздохнул папа, словно разом утратив весь запал. – Чем же вы тут виноваты?

– Мне так, так неловко! Боже!.. Простите меня, но мы откланиваемся. Лизавета! Идём. Не сомневайтесь, с Валерианом я проведу самую строгую беседу!..

– Как вам будет благоугодно, сударыня, – холодно сказал папа.

А Лиза, принявшаяся собираться следом за матерью, взглянула на Фёдора и, как ему показалось, тихонечко вздохнула.

* * *

Глава 7.2

В общем, первый отпуск, по мнению Фёдора, оказался безнадёжно испорчен. Петя Ниткин, однако, так не считал.

– Пироги здоровские. Чего ещё надо? – заявил он и Федя невольно подумал, что порой друг его являет удивительное здравомыслие.

В воскресенье все отправились на службу в собор. Сестра Вера имела вчера крупный разговор с папой в его кабинете за закрытыми дверями, откуда вылетела вихрем, «аки фурія гнѣвная», к завтраку не вышла, а сейчас и вовсе тащилась с глазами красными, словно всю ночь не спала.

Отец тоже был мрачен, мама поглядывала на него со страхом, однако обещания своего полковник Солонов не забыл.

– Ѳедоръ Алексѣевичъ! Прошу ко мне в кабинет.

– Дорогой, – взволновалась было мама, но папа лишь покачал головой.

– Я кое-что обещал нашему сыну. Один разговор. Полагаю, что время для него уже настало.

Нельзя сказать, что Федя зашел к отцу, аки капитан «Кракена» в занятый красномундирниками порт. Коленки, конечно, не дрожали – не с чего им дрожать, оценки в Корпусе были хороши (хоть и не так, само собой, как у Пети Ниткина – по физике, как у Левки Бобровского по языкам или Севки Воротникова по гимнастике), так что бояться было совершенно нечего.

На первый взгляд.

А на второй…

Тот рассказ Костьки Нифонтова. От которого осталось такое мрачное послевкусие, словно чего-то дурного наелся – и голову кружит и в живот неприятно.

В кабинете у папы царил идеальный хаос. Так его называла мама – «τέλειο χάος» по-гречески. Ничего не вытягивалось по струночке и не равнялось по линеечке, как у Пети Ниткина. Бумаги собраны небрежными стопками, книги со множеством закладок угрожающе поднимались знаменитыми Пизанскими башнями; крупная карта Гатчино и окрестностей вся утыкана разноцветными флажками; на письменном столе чернильный прибор, ручки, карандаши, точилки, пресс-папье и офицерские линейки все лежат вроде бы как попало, но каждая вещь – под рукой.

Папа сел в кресло, поманил Федора. Достал из тубуса карту, расстелил, придавив грузиками.

«Сраженiе при Мукдене» – прочитал Федя.

– Ну что, брат Ѳедоръ Алексѣевичъ, говорил с тобой Нифонтов-младший?

У Феди в зобу дыханье спёрло, как у той вороны, только отнюдь не от похвалы, а от волнения.

– Г-говорил, папа…

Солонов-старший кивнул. Взял остро отточенный карандаш, склонился над картой.

– И рассказал он тебе, как я, жестокий и бессердечный человек, погнал батальон его отца на верную гибель, желая, очевидно, выслужиться?

У Феди по-прежнему стоял ком в горле, так что он просто кивнул – но сил на это понадобилось, словно на покорение вершины кайзера Вильгельма в Африке [1].

– Полк наш стоял вот тут, – острие карандаша, словно снаряд, вонзилось в карту. – На северном берегу реки Хуньхэ, у селения Киузань. Японцы пытались устроить нам «канны», окружить нашу армию, как пруссаки французов под Седаном. Именно у Киузани генерал Куроки и его Первая армия прорвали наш фронт. Удар был нацелен так, чтобы отсечь все наши силы, оборонявшие Мукден, перерезать железную дорогу, окружить и пленить штаб вместе с командующим. Стоять на месте – нельзя; японцы умело создавали численный перевес, смело маневрировали силами, наше же командование… – отец вздохнул, – растерялось. Маршал Ояма играл рискованно, вновь, как и при Ляояне, растягивал и растягивал свои силы, ослаблял центр, его крылья расходились всё шире, пытаясь охватить нам фланги – и командиры наши, увы, предпочитали отход решительной контратаке. Так вот, Федя, после того, как нас сбили с северного берега Хуньхэ, дело стало дрянь. Задержать противника требовалось во что бы то ни стало, а для этого нужно было атаковать, самим угрожать японским флангам, чтобы они б останавливались, теряли бы время, попадали к нам в огневые мешки.

Карандаш побежал по карте.

– Два батальона удерживались на гребне сопок. Третий оставался в резерве. Четвертый – капитана Нифонтова – должен был оборонять свою позицию, отдельную высоту, выманивая на себя японцев елико возможно. Те сочли эту сопку ключом ко всей нашей обороне и обрушили туда главный удар. Пытались обойти – нарывались на наши пулемёты с флангов. И полезли в лоб – при всех талантах их офицеров порой они поступали… как неразумные самураи, чей долг – умереть, а не победить. Небось Константин тебе ещё сказал, как батальон капитана Нифонтова погнали в самоубийственную атаку?

Федя вновь кивнул. Ноги сделались совсем ватными.

– В горячке боя, – суховато сказала папа, – капитан Нифонтов не разобрался в происходящем. Ему показалось – три других батальона встали бивуаком, ужин готовят в то время, как его роты истекают кровью. А на самом деле мы давили японцев с боков, расстреливали с выгодных позиций, продвинулись им в тыл, начался встречный бой, но они уже не могли навалиться на нас всей массой. Нужен был ещё один удар, чтобы они дрогнули, и я приказал капитану Нифонтову атаковать. Он выполнил приказ, отдадим ему должное, хотя так и не понял, зачем я это сделал. Вернее, не захотел понять. Его тяжело ранили, и он уже не узнал – вовремя не узнал, конечно же – что мы остановили японцев, прорыв в тыл главным силам нашей армии им не удался. Мукден остался в полуокружении, однако мы его удержали. Государь заменил генерала Куропаткина, его место занял решительный Линевич. Мы даже потеснили японцев на нашем правом фланге, выровняв фронт. Однако капитана Нифонтова всё это не утешило. Он по-прежнему считал, что его «подставили» и «бросили» и сделал это я, твой отец, желая выслужиться.

Солонов-старший аккуратно положил карандаш.

– В корпусе, Ѳедоръ Алексѣевичъ, вы будете подробнейше разбирать и Ляоян, и Мукден, возвращаясь к ним все годы, пока учитесь. Изучите действия почти что каждой роты. Сличите с японской версией событий, наложите обе на карту. И тогда ты решишь, прав ли был твой отец. Погоди! Погоди, не отвечай. Я ничего от тебя сейчас не требую. Просто подумай.

– Да, папа, – облегчённо выдохнул Федя.

Конечно, Костька не наврал. Да и куда ему!.. Просто он не знал всего, вот и всё!

Феде захотелось сесть с Нифонтовым вот так же точно над картой, показать, рассказать, объяснить. Кто знает, может, они после этого если и не сделаются друзьями, то, по крайней мере, Костька не будет шипеть ему в спину «подлиза!»?

…В общем, в корпус возвращались едва ли не с нетерпением.

Несмотря на воскресный день, на Балтийском вокзале вовсю стучали топоры. Станция очень пострадала, особенно Царский павильон. Петя с трудом оторвался от созерцания электрической монорельсовой дороги – ей тоже досталось.

В седьмой роте царило радостное оживление. Во-первых, все, кто мог, явились с гостинцами и теперь менялись домашними лакомствами. Во-вторых, появившийся Две Мишени объявил, что со следующей недели будет больше «военного» – в том числе фехтования и «подготовки пластунов». В-третьих, время на «огневые упражнения» увеличили. В-четвёртых, седьмая рота получила приказ и дальше обыскивать всяческие неудобья вокруг железной дороги, в поисках чего-то подозрительного. В-пятых, поскольку в самом городе Гатчино царило спокойствие и гг. офицеры вернулись к своим обязанностям в ротах, что также было хорошо, ибо оказаться под присмотром исключительно госпожи Шульц могло вызвать насмешки со стороны, к примеру, шестой роты, старшей на год.

На Солонова и Ниткина намедля наскочил Левка Бобровский.

– Ну что?

– Что «что»?

– Вот тетеря ж ты, Нитка! Идем сегодня твой вход в потерну искать!

– Что, вот прямо сейчас?

– А когда ещё? – удивился Лев. – Сам же слышал, офицеры завтра все обратно явятся! Не улизнуть будет! А сейчас-то, сейчас, пока вся эта кутерьма, да и не все ещё из отпусков вернулись – самое время!

– А у тебя что, всё готово? – Петя побледнел слегка, но держался твёрдо.

– Всё своё ношу с собой! – Бобровский залихватски хлопнул себя по карманам, туго чем-то набитым. – Всё, как ты сказал. Спрячем в подвале, сам чёрт не найдет. Да нам сейчас много и не надо. Глубоко не полезем. Быстрая разведка – и назад. А мешок оставим.

– Н-ну давай…

– Не дрейфь, Нитка! Мы ж быстро! Проверим только!

– Н-ну, если быстро…

– Ага, только мы трое. Туда – и обратно.

Левка Бобровский всё-таки соображать всё-таки умел. В корпусе и впрямь царила неразбериха, даже странно – ведь, в принципе, ничего особенного не случилось, всего-то первый отпуск после не такого уж длинного перерыва; а вот поди ж ты!

Спускались по той же боковой лестнице, служебным ходом. Пару раз встретили дядек-фельдфебелей, но те куда-то рысили, донельзя озабоченные, и на уставные приветствия гг. кадет только отмахивались.

– Сюда… теперь сюда… – Петя Ниткин глядел в своих записи. – Теперь налево…

– Тихо! – Федор успел втолкнуть спутников в нишу; за углом, чётко вбивая каблуки сапог в пол, прошли несколько старших офицеров. – Пошли, быстро!

Нырнули в следующий закуток – и там, в полном соответствии с предсказаниями Пети, обнаружилась узкая неприметная дверь.

– Ага! Давай вниз!

Замок заперт не был, вниз вела узкая крутая лестница.

– Это в подвал, ещё не в потерну, – предупредил Ниткин. Держался он, надо сказать, молодцом. – А в потерну вот тут…

И точно. Именно там, где Петя аккуратно изобразил на плане дверной проём по всем правилам архитектурной науки, они нашли спуск вниз, закрытый совершенно неприметной дверцей. Не то, чтобы она была «потайной», но пряталась она в настоящем лабиринте идущих сверху труб, вентилей и кранов, и её легко можно было принять за часть стены или, в лучшем случае, за панель, прикрывавшую слияние фановых труб.

– Не заперто, – выдохнул Лев. – Ну, пошли!..

– А-а, з-зачем? Мы же вход хотели проверить?.. – заколебался Петя.

– Да ладно тебе! А вдруг это ещё не в потерну? Мы быстро!

И Лев стремительно юркнул в узкую щель.

Петя побелел, заморгал, сжал кулаки – но всё-таки шагнул следом.

Открылись неоштукатуренные кирпичные стены, серые швы раствора – словно росчерки огромной паутины, оплетшей всё вокруг.

Света тут не было, по ступеням и сводчатому потолку запрыгал луч фонаря в руках Бобровского.

– Старая какая кладка… – шепнул Петя. – Совсем-совсем старая… это не когда корпус строили, точно. Гляди!

На боку одного из кирпичей красовалось выдавленное ещё до обжига клеймо; ясно читалось «Годъ 1796»

– Всё точно. При государе Павле Петровиче строено, – выдохнул Федор.

– Когда и другие ходы проложили, – донёсся снизу глухой голос Льва.

Осторожно спустились на один марш.

– А вот тут, гляди, ещё древнее, – Петя быстро наложил листок бумаги на кирпичный бок, энергично зашоркал карандашом. – Скопирую клеймо… потом посмотрим… но это как бы не Петра Алексеевича время…

– Чего встали? – показался Бобровский. – Идите сюда, гдядите, что тут!

Спустились – и да, оказались в том самом сводчатом коридоре. Только с одной стороны его запирала толстая ржавая рещётка, словно явившись сюда из застенков испанской инквизиции.

– Посвети! – азартно зашептал вдруг Петя, склоняясь над могучим замком, покрытым густым слоем ржавчины. – Эге! Да его отпирали!

– Да наверняка, – не понял Федя. – А что тут такого? Если кто-то ходит, значит, и отпирает!

– «Такого» тут то, что галерея эта куда-то ведет. Если б шла прямо… ну, куда-то к Варшавскому вокзалу получится. И она не завалена, раз решетка эта на месте и замок в порядке. Значит, есть там и ход, есть и выход!

– А я что говорил?! – враз надулся Бобровский.

– Да ничего ты не говорил!..

– Ладно, Слон, не злись! Пошли посмотрим!..

– Куда? Чего тут смотреть?

– Ну, а вдруг найдем… ту самую шимозу?

– Шимоза, – Петя нервно поправил очки, – если тут и была, так давно уже нет.

– Всё равно! Пошли поглядим!

Пошли. Луч света прыгал по кирпичным сводам, пахло затхлостью и сыростью. По сторонам попалось несколько дверей, таких же, как Федя с Бобровским уже видали (и за одной из каких прятались), но – наглухо запертые. Петя буквально обнюхал каждую из замочных скважин, с важным видом объявив, что, дескать, все их недавно смазывали.

– Во! Во! – аж запрыгал Левка. – Раз смазывали – значит, ходят!

– Это мы и так знаем, – буркнул Федор. – И вообще, пошли назад. Что хотели, увидели. Проверили. Ход есть. Незапертый. Ворочаемся.

Лев согласно кивнул, однако Петя Ниткин весь дрожал – но не от страха, а словно пойнтер, почуяв дичь.

– Погодите, погодите… тут же срисовать надо, скопировать…

– Ну, Нитка, ты даёшь! Халдеи за шкирку взять могут, а он – «скопировать»! Нет уж, Слон прав, пошли!..

В общем, насилу вытащили Петю наверх.

На обратном пути спрятали мешок с припасами – в надёжном хорошем месте, в нише у самого пола. Если не знать – нипочём не догадаешься, что там лежит туго набитая сума.

И, поднявшись, совсем уже было решили, что дело в шляпе, как – ба! – у входа на чёрную лестницу столкнулись с самим Ильёй Ильичом Положинцевым.

Учитель физики, само собой, облачён был в форменный сюртук, однако был он расстёгнут, и под полой Федя заметил внушительную кобуру. Деревянную, не как обычно.

– Ба! Господа кадеты и мой лучший ученик господин Ниткин! – обрадовался Илья Андреевич. – А позвольте спросить, господа, что это вы здесь делаете?

– Направляемся на поверку, господин преподаватель! – не растерялся Лев Бобровский.

Учитель физики прищурился.

– Н-да? Что направляетесь на поверку – это хорошо, это правильно. А вот что вы делали так далеко от помещений своей роты? И что это у вас за бумаги, кадет Ниткин? Не позволите взглянуть?

Лев побледнел, Федя мысленно застонал. Ах, Петька, вот уж дубина стоеросовая, хоть и друг! Тащил бумажки свои с клеймами прямо в руках!..

– Осмелюсь доложить, господин преподаватель, собирал материал для работы об истории корпуса! – вдруг бойко отбарабанил Ниткин. – С разрешения госпожи преподавателя Шульц!

– Ах да, конечно! – вдруг широко улыбнулся Илья Андреевич. – Ну да, как я мог забыть – конкурс же объявлен!.. Рад, рад, что вы, Пётр, решили принять участие. Надеюсь, на ваши успехи в моём классе это не повлияет, а то, право же, обижусь, честное слово, обижусь! – и он рассмеялся. – А вы, господа, очевидно, помогали товарищу?

– Так точно, господин преподаватель! – отчеканил Федор, вытягиваясь по струнке.

– Ну, ну, не надо так официально, – добродушно отмахнулся Положинцев. – Каким же образом помогали, позвольте узнать?