355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Автор Неизвестен » Немецкие шванки и народные книги XVI века » Текст книги (страница 9)
Немецкие шванки и народные книги XVI века
  • Текст добавлен: 15 сентября 2016, 00:47

Текст книги "Немецкие шванки и народные книги XVI века"


Автор книги: Автор Неизвестен



сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 50 страниц)

42
О великом хвастуне, как он ввалился в мертвецкую, или в погребальницу

И в наши дни встречаются такие заядлые хвастуны, или бахвалы; они пыжатся, будто готовы обрубить всем и каждому уши со злости, а сами, доведись им идти ночью через кладбище, норовят обойти его за четверть мили. Так вот и петушился некто, нося на шляпе страусовые перья, а сердце прикрывая заячьим мехом. Однажды он возвратился домой с потешной войнишки. На людях он повадился рассказывать о жестоких ударах меча, которые он якобы нанес; послушать его – так он пролил целое море крови, а мне сдается, то была кровь кур, гусей и уток.

Сидел он однажды расфуфыренный в кабаке среди своих дружков и опять начал повествовать о своих подвигах; наконец, они раскусили его и принялись подзадоривать. Слово за слово упомянули о том, что нынче вечером преставилась одна старуха, а поскольку хоронить ее было поздно и дома не хотели оставлять на ночь мертвое тело, то и отнесли его на носилках в мертвецкую, отложив похороны до утра. А всем собутыльникам предстояло возвращаться из кабака через кладбище, и другой дороги не было; вот они и поддразнивали друг друга, стращая один другого мертвой старухой. Славный вояка и покоритель крепостей дорого бы дал за то, чтобы оказаться миль за десять; очень уж он боялся мертвой старухи, которая при жизни едва-едва ковыляла, опираясь на палку, и не могла бы его пальцем тронуть. Другие собутыльники смекнули, каково ему, и чем дальше, тем больше изощрялись в запугивании, пока пот не прошиб доброго ландскнехта, не смевшего показать этого, чтобы не осрамиться. Наконец, дело дошло до того, что принялись биться об заклад, у кого хватит духу первым без огня пройти по кладбищу и глянуть, горит ли в мертвецкой свеча или лампа. По существу, всех занимало одно: испытать, кто из них мужчина, а кто мокрая курица. Наконец, дошла очередь до нашего смельчака. Осердясь, он встал из-за стола, не слушая дальнейших устрашений, заплатил по счету, взял свой плащ и отправился домой.

А никакой другой дороги он не знал: или иди через кладбище, или перебирайся вброд через глубокий ручей. Вот и пошел он скрепя сердце с превеликим страхом и трепетом через кладбище. Приблизившись к мертвецкой, он закутал себе голову плащом и заткнул уши пальцами, как будто он мог услышать крик старухи, онемевшей еще при жизни. Наш вояка прибавил шагу, чтобы поскорее миновать кладбище. Но голова его была закутана плащом, и он ничего не видел, воображал, что удаляется от мертвецкой, а сам уперся прямо в нее, нечаянно ступил на лестницу и, беспомощный, загремел вниз по каменным ступеням. А в мертвецкой стояли козлы, вот он и свалился на них, сломав себе ногу; голову и лицо он расквасил уже на лестнице. Он жалобно завопил, но никто не пришел к нему на помощь, так как никто его не слышал. Тогда напал на него такой страх, такой ужас и такая жуть, что ему голос перехватило; он только вздыхал тяжело и всхлипывал. Его собутыльники упились всласть и тоже пошли домой. Когда они проходили мимо мертвецкой, до них донеслись всхлипыванья бедняги, но они подумали, что старуха пришла в себя. И так как у них была свеча, они спустились в мертвецкую и нашли своего товарища, лежавшего на козлах со сломанной ногой. Они перенесли его в дом врача, и тот сделал ему перевязку. Тогда и рассказал он свою историю по порядку. И они посмеялись над великим ущербом, который он претерпел, и он убедился, что недаром говорят: нет хуже ущерба, чем позор.

43
Крестьянин попытался обманом заполучить лошадь воина, дело, однако, повернулось против него

Встречаются иногда пройдохи, способные при купле и продаже на любой обман и на любые козни ради выгоды, лишь бы кого-нибудь объегорить. Но даже крупный лис нередко наталкивается в своей норе на лиса еще крупнее. Так напоролся один маркграфский крестьянин на армейского коновала, который даже этого крестьянина умудрился обвести вокруг пальца. Сей ландскнехт, или армейский коновал, в пятницу заявился в деревню, где хозяйничал упомянутый крестьянин. А у ландскнехта был хорошенький коняга, на котором он и приехал. Оный коняга приглянулся крестьянину, вот он и осведомился у ландскнехта, не продажная ли сия животина. «Нет, – отвечал ландскнехт, – это лошадь для моей особы, и я не уступлю ее даже за двойную плату». Они пошли вместе выпить, и крестьянин ни о чем другом не толковал, кроме как о лошади, упорно приставал к ландскнехту с просьбой уступить ему животину. Ландскнехт, наблюдая такое упорство, подумал, что крестьянина надо отвадить, и сказал: «Я же сразу вам ответил, что моя лошадь непродажная; вы все равно не заплатили бы мне столько, сколько я запрошу». – «Любезный воин, – возразил крестьянин, – неужели ты полагаешь, что я не в состоянии заплатить за конягу столько, сколько он стоил тебе? Ты только назови цену, попробуй, отважусь ли я купить его». – «Идет, – сказал ландскнехт, – если уж ты так настроен, знай, что я не возьму за него меньше пятидесяти крон». А конь-то стоил крон двадцать пять, крестьянин это и сам видел. Вот он и сказал ландскнехту: «Ладно, браток, я тоже не шучу; даю тебе за твою лошадь сорок пять крон, двадцать пять бери тут же, остальные двадцать получишь в день святого Никогда». А ландскнехт подумал: «Посмотрим, мужичок, кто кого обдурит!» – «Дружище, – сказал он, – я бы не возражал против такой выплаты, если бы знал такого святого. Есть ли он в календаре?» – «Разумеется есть, иначе он не был бы святым». – «Тогда я согласен, – сказал ландскнехт, – давай только заключим обоюдное соглашение». Крестьянин не перечил, и они выпили магарыч. Крестьянин хотел заплатить за вино. «Нет, – сказал ландскнехт, – я только что получил двадцать пять крон, кому же платить за вино, как не мне». Крестьянину пришлась по нраву такая сделка; он думал, что добыл оленя, а ему не досталось даже дикого козла.

Ландскнехт взял двадцать пять крон вместе с подписанным обязательством и поехал своей дорогой. Но настал День Всех Святых, и не прошло восьми дней после него, как добрый ландскнехт вернулся за своими двадцатью пятью кронами. Он наведался в тот же трактир и послал за крестьянином, а также за всеми теми, кто присутствовал при заключении сделки. Увидев ландскнехта, крестьянин дружелюбно его приветствовал и осведомился, что заставило его воротиться. «Сами знаете, – сказал воин, – я вернулся получить мои денежки, согласно вашей расписке». – «Хо-хо, – ответил крестьянин, – срок-то еще не вышел и выйдет еще не скоро». На что ландскнехт возразил: «Любезный крестьянин, по моему разумению, дело обстоит не так. Когда мы заключали нашу сделку, я спросил тебя, вправду ли святой – святой Никогда, и ты признал его святым да еще сказал, что он есть и в годовом календаре. Так вот, я искал его в календаре и не нашел никакого святого Никогда. Однако восемь дней назад был День Всех Святых. Поскольку святой Никогда – тоже святой, я не придаю значения тому, что его нет в календаре; сколько святых причислены к святым в Нидерландах, в Италии да в других местах, а в наших календарях их в помине нет».

Когда они обменялись разнообразными многословными доводами, крестьянин обратился к управителю, чему ландскнехт был весьма рад, и они предстали перед государем, а также перед управителем со своими жалобами. Иск и ответ были заслушаны, и крестьянину велели удовлетворить ландскнехта, и к тому же государь приговорил его к денежной пене за мошенничество. Так лис был пойман лисом, что и справедливо.

44
Как некто лечил старуху жену от головной боли

В одном городе на Рейне жила весьма богатая, скупая старая вдова; много старых богатых вдовцов обхаживало ее в надежде на выгодную женитьбу, ее же, как говорится, ни одно седло не устраивало. Ибо всем и каждому она отвечала, что желает сама распоряжаться своим имением и своим добром, не подчиняясь более никакому мужчине.

Так оно и продолжалось немало времени, пока в город не нагрянул один ландскнехт, сущий красавчик, весельчак – словом, из молодчиков молодчик; он услыхал толки про богатую вдову и вздумал попытать свое счастье. Он приоделся, принарядился, зачастил к дому богатой старухи, подстерегал ее в церкви, на улице, заговаривал с ней весьма приветливо и пристойно. Добрая старушка, которой перевалило за шестьдесят, вообразила, что парень в нее втюрился, чем дальше, тем больше приглядывалась к нему, начала даже выказывать ему некоторое расположение. Наш славный повеса решил, что колокол уже наполовину отлит, купил хорошенькую фату и направил стопы туда, где, как он полагал, можно встретить вдову без провожатых. А на ловца и зверь бежит: вдовица тут как тут. «Милая, любезная госпожа, – начал он, – ваше задушевное добродетельное обхождение привлекло меня и подвигло на любовь к вам, и ежели я вам по сердцу, по нраву и по разуму, ежели моя молодость вам не противна, то сам я, право же, во всем городе не вижу другой особы, кроме вас, с которой я хотел бы зажить одним домом. Я просто не в силах скрыть от вас моих чувств, хотя мне ведомо, что вас мало трогает моя сердечная к вам приверженность, но во искупление моей дерзости, посягнувшей на ваше уединение столь нескромными словами, благоволите принять от меня сей маленький подарок вместе с просьбой о милостивом прощении». Сердце старой карги дрогнуло; да она уже и прежде успела втрескаться в юнца и теперь приняла его краснобайство за чистую монету. «Молодой человек, – отвечала она, – если ты говоришь искренне, я, пожалуй, не стану тратить времени на долгие раздумья, хотя, не скрою, за меня сватается немало пожилых, почтенных богатых мужчин, подходящих мне по возрасту. Но не поплачусь ли я, коли меня угораздит выйти за старика? Ночи напролет мы проваляемся рядышком, и некому будет пособить ни ему, ни мне в недуге и немощи. Вот и надумала я уже давно обзавестись ладным, честным дружком, пусть не таким богатым, лишь бы он был ко мне расположен. А моих денег и моего имения ему хватит». Итак, без обиняков, короче говоря, дело сладилось: она дала ему слово.

Когда они повенчались и наш славный молодчик начал обосновываться и обживаться, все шло сперва как нельзя лучше, но потом оказалось, что жена не очень-то склонна доверить ему наличные денежки и драгоценности. Он принялся обхаживать ее и лисить перед ней в надежде, что она ему все вверит и доверит, а сам день ото дня все хуже распускался, искал забав и развлечений среди своих сверстников. Он почти никогда не возвращался домой один, все, бывало, норовит привести с собой дружка, а то и двух; они засиживались за полночь, играли, кутили, пьянствовали. А стоило почтенной супруге сказать что-нибудь наперекор, ее поддразнивали, а то и попросту глумились над ней. Разумеется, это весьма удручало добрую женщину, тем более что она и пожаловаться не смела своим друзьям, так как не последовала их совету.

Чем же все это кончилось? Однажды муж вернулся домой с целой компанией пьянчуг. Жена заприметила их издали и вздумала пуститься на новую хитрость, чтобы хоть раз избавиться от подобных гостей. Она поспешно взяла платок, повязала себе голову и легла на скамейку. Муж со своей свитой ввалился в комнату и увидел, что жена лежит пластом; он приблизился и спросил: «Любезная моя хозяюшка, что болит у тебя? Встряхнись, милочка, иди к нам, завей горе веревочкой!» – «Оставь меня в покое, – сказала она, – непостоянный ты человек! Это ли ты мне сулил и обещал?» – «Милая хозяюшка, – ответствовал он, – чего тебе не хватает, ведать не ведаю. Если тебе мало служанок, найми еще одну! Не по вкусу тебе вино, так почни другую бочку или прикупи чего твоей душе угодно! Какого рожна тебе еще надо?» – «Как что мне надо? – сказала она, – мне надо, чтобы ты сидел дома да присматривал за хозяйством. А ты шляешься день и ночь со своими приятелями, от которых не научишься ничему путному, бросаешь меня, бедную, одну, и я лежу в скорбях и в недуге. Теперь, к примеру, голова у меня раскалывается, не знаю, куда деваться. Как ты оправдаешься в своем непостоянстве?» – «Что? – воскликнул он. – У меня такая справная старушка-женушка, и я позволю какой-то негодной голове допекать ее? Не будет этого никогда!» С этими словами он сорвал платок у нее с головы и принялся дубасить обоими кулаками, приговаривая: «Что за начальство ты, голова, как смеешь ты донимать мою женушку, от которой я ничего не видал, кроме добра и почета! Да я размозжу тебя!» Добрая старушка не знала, что и подумать, ибо она убедилась, что побоям конца-краю нет. Вот она и улучила миг, чтобы хоть дух перевести. «Любезный супруг, – воскликнула она тогда, – не гневайся больше на мою голову. Она уже не болит». – «Вот что значит принять меры, – сказал он, – а теперь вставай, женушка, и наплюй на свою злодейку голову. Смею надеяться, она больше не будет тебе досаждать». Вот и пришлось доброй старушке срочно исцелиться от мнимой хвори, присоединиться к мужниным гостям и веселиться с ними хочешь не хочешь.

Когда она оставила свою воркотню и перестала докучать мужу, он тоже малость остепенился.

45
Как один косарь увидел две головы в своей постели, вернувшись поутру с покоса за бруском

Обычно толкуют, будто на мужчину дурь находит поутру, а на женщину – пополудни; это подтверждает и жена нашего косаря. Рассказывают об одном косаре, что он жил-поживал в деревне и у него была весьма пригожая жена. На нее скоро обратил внимание деревенский священник и стал выказывать косарю всяческую приязнь. Косарь добродушно принял это к сведению и не заподозрил ничего худого насчет священника и своей жены. Священник частенько звал косаря к себе в гости, осыпал его жену даяньями и подарками, так что им нельзя было не снюхаться. Как только косарь отправлялся утром на работу, добрый господин сменял его и помогал жене домовничать.

Случилось однажды утром косарю встать ранехонько; добрый человек не любил шутить, взял косу и поспешил на луг. А священник тоже не дремал; не успел косарь отлучиться, как священник, по своему обыкновению, прикорнул к его жене. Добрый косарь прошел ряда два, коса у него затупилась, он вспомнил про свой брусок и припустил домой. Подойдя к двери, косарь не стал шуметь; он боялся разбудить любимую жену и проскользнул в комнату тихонько. Брусок висел на стене, косарь быстро нашел его и заторопился на покос, но, выходя из комнаты, глянул на свою кровать и увидел две головы, одна из которых была с гуменцем. Добрый человек опять-таки не заподозрил ничего худого, да и недосуг ему было, работа стояла, вот он и ушел не оглядываясь.

Как только косарь скрылся, священник вскочил в превеликом страхе, опасаясь, что косарь донесет на него управителю и тот накроет его. Однако женщина была хитрее; она успокоила священника и сказала, чтобы тот не суетился, дело будет в шляпе, это ее забота, и ему ничего не грозит. А добрый муж, усердствуя за работой, призадумался, откуда же у него в постели взялись две головы.

В обед жена приготовила ему лакомую закуску, взяла харчи, отправилась на покос и, приблизившись к мужу, весело сказала: «Доброго утречка обоим!» Муж осмотрелся, подумав, что на лугу появился еще кто-нибудь. Не увидев никого, он спросил: «Жена, кого ты имеешь в виду?» – «Ах, – воскликнула она, – ну что ты за человек! Как же ты не предупредил меня, что у тебя есть напарник? Я бы настряпала побольше; правда, я думаю, вам и так хватит». – «Что с тобой, жена? – удивился муж. – Или ты хлебнула лишнего спозаранку? Я же один-одинешенек на лугу, и нет со мной никого, кроме тебя». Хитрая бабенка подошла к мужу, протерла себе глаза и сказала: «Поистине нельзя верить глазам своим! Я бы побилась об заклад, поставив целую корову: только что вас было двое». – «Поистине, – ответил муж, – нечто подобное попритчилось мне нынче поутру. Видишь ли, я забыл нынче утром брусок, захожу в нашу комнату, беру его, и, поверишь ли, я побился бы об заклад, что с тобой в нашей постели лежал священник». Жена рассмеялась от души и сказала: «Мой милый Ганс, теперь я убедилась, что верно говорят: на мужчин дурь находит поутру, а на женщин пополудни. Что за дурацкая болезнь! Невдогад мне, с чего это бывает, с перепою или спросонья». Они посидели вместе, попили, поели, потешились, и добрый муж так и не размыкал своей дури.

46
Как толстый поп вознамерился достичь королевства и ввалился в волчью яму, пытаясь поймать утку

Есть в Лотарингии деревня; там жил толстый, неуклюжий поп, каковых немало встретишь в Лотарингии. У него была привычка бегать из деревни в деревню; как он почует хорошую трапезу, так и норовит урвать свою долю. Слыхал я от надежных людей, что случалось ему служить мессу по два раза на дню: сперва в своем приходе, а потом в другой деревне, куда он опрометью бежал, услышав про хороший обед.

Случилось так, что в крещенский сочельник он припустился в другую деревню, где намеревался играть с крестьянами в короля, но задержался в своем Вихе, где тоже играл в короля, и потому припозднился. А неподалеку от деревни, куда он держал путь, крестьяне в тот самый день выкопали глубокую волчью яму и, как водится, забили в нее сенной шест с корзиной, где сидела утка, чтобы лисы или волки сбегались на ее кряканье и падали в яму. Приближаясь к деревне, добрый священник услышал в поле утиное кряканье и подумал про себя: «Эта утка ушла из деревни, ее мог бы поймать и слопать лис. Так не лучше ли мне поймать утку и свернуть ей шею; я припрячу ее, а после ужина по дороге домой прихвачу, и завтра на ужин у меня будет хорошее жаркое». С такими мыслями священник приближался к утке, и чем ближе он подходил к ней, тем громче она крякала. А яма была прикрыта разным хворостом и соломой, и немудрено, что священник видел лишь твердую почву у себя под ногами в поисках крякающей утки, опасаясь, как бы она не ускользнула. Поспешая к добыче, неуклюжий поп ввалился в волчью яму. Утка закрякала еще громче, ее услышал голодный волк, прибежал на ее кряканье и тоже ввалился в яму к священнику. Волк уразумел, что он попался, и это его укротило; хищник не посягал на попа. Зато сам поп изрядно струхнул при виде волка и не чаял остаться в живых. Прошел какой-нибудь час, и прибежал лис в надежде урвать лакомый кусок; его постигла та же участь. Лис, однако, ввалившись в яму, взъелся на священника и принялся рвать его рясу. У священника душа ушла в пятки, он и на спасение-то больше не надеялся. А до деревни было рукой подать, и когда крестьяне закричали: «Король пьет!», добрый иерей совсем приуныл; он привык встречать ночь за пиршественным столом, а не в волчьей яме.

Утром крестьяне решили взглянуть, кого им Бог послал ночью; они пришли к яме с веревками и лестницами, с копьями и с дубинками, а в яме сидели втроем священник, волк и лис, чему крестьяне немало подивились. Поп весьма учтиво попросил их воздержаться пока что от расспросов и избавить его от великого страха и опасности, а уж потом он поведает им все по порядку. Ему бросили веревку, он сам обвязался ею, и его вытащили. Тогда священник попросил крестьян ради всех святых пощадить волка и прикончить лиса, за что посулил им целый серебреник. Крестьяне осведомились, по какой причине он хочет купить волку жизнь, хотя нет в мире другого зверя, столь ненавистного остальным, как волк. А поп сказал: «О любезные друзья, добрый, честный волк всю ночь сидел со мной в яме, тихий и кроткий, не пытаясь причинить мне какое-либо зло, а этот мерзкий, преступный лис, ввалившись в яму, сразу же начал на меня наскакивать, рвал мою рясу и пугал меня; вот почему я хотел бы, чтобы его казнили».

Крестьяне взяли у священника серебреник, однако убили и волка и лиса. Полагаю, если бы они смекнули, что священник намеревался украсть утку, они убили бы и его, как волка и лиса.

47
О невежественном попе, не разумевшем календаря

Я должен описать еще одного попа из Лотарингии, раз уж об этом зашла речь. Есть в Лотарингии местность, именуемая Лангенвазен; там в наши дни и проживал высокоученый поп, сведущий во всем, только невдомек ему было, когда суббота, а когда воскресенье. Ибо он не разумел календаря, так что он измыслил особую метку на каждый день. Поп был такой смышленый, что, глядя на других, наловчился делать метлы, лучше которых не сыскать. Вот он и надумал: каждый понедельник он делал метлу, во вторник другую, в среду, в четверг, в пятницу и в субботу делал еще по одной, и, когда набиралось шесть метел, он мог сообразить, что завтра воскресенье. Вот поп и отправлялся в субботу вечером к своему пономарю и приказывал ему звонить поутру к мессе.

Жил в Лангенвазене один скверный крестьянин, который повадился приглядываться к попу, вот и застал он однажды попа за пересчитыванием метел; одну метлу называл он «понедельник», другую «вторник», третью «среда», четвертую «четверг», пятую «пятница», а потом говорил: «Завтра нужно напомнить церковному сторожу, чтобы звонил». Из этих слов крестьянин мог заключить, что все дни недели поп определяет только по метлам. В среду упомянутый крестьянин снова пришел к поповскому дому и не застал попа: тот ушел резать прутья для метел. В углу стояли три метлы; крестьянин поспешно взял одну и спрятал ее за старым ларем.

Вернувшись из лесу, добрый попик преусердно работал. В пятницу он принялся пересчитывать свои метлы и насчитал всего четыре. Он сказал себе: «Как же это я запутался в моих метлах. Я был готов побиться об заклад, что сегодня пятница, а, оказывается, на дворе четверг». Так, встав поутру, он счел субботу пятницей, а воскресенье счел субботой.

Крестьянин, припрятавший метлу, все рассказал пономарю, и они начали звонить к мессе вовремя. Поп вообразил, что кто-нибудь помер, бросился в церковь и спросил, почему звонят. «Я звонил к мессе, – сказал пономарь, – ведь нынче воскресенье». – «Как это может быть? – спросил поп. – Сегодня суббота». И они начали переругиваться, пока поп не назвал пономаря лгуном. Пономарь, все узнавший от крестьянина, напустил на себя злость и сказал: «Господин священник, вы обозвали меня лгуном; уличите же меня во лжи, иначе я отправлюсь в Метц и пожалуюсь на вас епископу». Поп сказал: «Ах ты, плут, поди и приведи ко мне в дом кого-нибудь! Тогда будешь точно знать, какой нынче день». Пономарь бросился к тому крестьянину, что осведомил его, и они пришли к попу в дом. Священник пересчитал свои метлы и досчитался только до пятницы; суббота еще не была изготовлена. «Глянь-ка, – сказал поп, – вот она, суббота, она еще не связана». А пономарь сказал: «Какое мне дело до метел! Вы покажите мне календарь!» Поп ответил: «Мне некогда заглядывать в календари, я всю неделю занят работой». А пономарь пошарил там и сям, нашел метлу за ларем, вытащил ее и сказал: «Смотрите, господин священник, кто из нас обоих сказал правду. Что же мне остается, как не отправиться в Метц и пожаловаться на вас епископу, уж он сумеет преподать вам календарь». Как было не струхнуть доброму священнику? Он не только боялся потерять свой приход, теперь уже его страшила и тюрьма; поэтому он попросил прощения у пономаря, обещал подучить календарь и не считать больше дни по сделанным метлам. Крестьянин, припрятавший метлу, одобрил такое намерение, на этом они и помирились. Отслужив мессу, священник пригласил их в трактир и заплатил за них по счету. Таких олухов священников у нас в немецких землях нет, а кое-где они еще встречаются.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю