Текст книги "Хозяйка старой пасеки 4 (СИ)"

Автор книги: Наталья Шнейдер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

– Завтра присылай… давай на «ты», дорогая, раз уж у нас теперь общее дело.

– Для меня это честь. – Я поднялась и присела в полупоклоне.

– Да оставь, какие церемонии между своими. Словом, присылай завтра своего управляющего с бумагами да девок своих. Котлы и сырье я подготовлю.

Мы вышли во двор. У крыльца ждала наша коляска, а рядом – дрожки, в которые была запряжена гнедая кобылка.

Князь обернулся к жене, протянул руки, и дочка радостно перебралась к нему.

– Кирилл Аркадьевич, я бы хотел обсудить с вами одно дело. До развилки как раз успеем. Вы не против, если я проедусь в вашей коляске? С малышкой.

Стрельцов чуть приподнял бровь, но кивнул.

– Разумеется, ваша светлость.

Варенька оживилась, подмигнула Аленке, и та рассмеялась.

– Но кто будет править вашими дрожками? – спросил Стрельцов. – Вы сегодня решили приехать налегке, без прислуги?

– Да, по-семейному. А править будет Настенька. Она обожает сама держать вожжи, но с малышкой на руках это получается нечасто. – Князь улыбнулся жене. – Ты ведь не откажешь подруге в удовольствии прокатиться с ветерком?

– Конечно, – улыбнулась Настя.

Стрельцов внимательно посмотрел на нее. На меня. На безмятежную улыбку князя. Снова на меня. Едва заметно прищурился и укоризненно качнул головой – как свидетелю, который явно сговорился с другими, но доказать это исправник не мог.

Я залилась краской и потупилась, будто школьница, пойманная с сигаретой за углом, куда не смотрят камеры.

– Не смею спорить, ваша светлость. – Он подошел к дрожкам и помог забраться сперва княгине, потом мне. Снова обернулся к князю. – Однако я вверяю вашей супруге безопасность единственной свидетельницы по делу об убийстве Агриппины Тихоновны.

Еще один – долгий, слишком долгий – взгляд на меня.

– Очень прошу вас, Анастасия Павловна, не слишком увлекайтесь быстрой ездой. На дорогах нынче… ухабисто.

– Я буду осторожна, – кивнула княгиня. – У меня дочь.

Варенька не стала ждать, когда ей подадут руку – сама впрыгнула в экипаж. Приняла у князя Аленку, показала малышке «козу», и та залилась смехом.

Настя тронула вожжи, и дрожки покатились, не дав мне разглядеть, как садятся в нашу повозку мужчины.

Какое-то время мы ехали молча. Кобылка легко перебирала ногами. Я наблюдала, как уверенно Настя держит поводья – не напряженно, но и не расслабленно. Она выглядела как человек, который действительно умеет и любит править лошадьми. Я бы с удовольствием прокатилась верхом, но ни разу в жизни не правила даже телегой. Надо, пожалуй, научиться.

– Ты правда любишь править сама? – спросила я наконец.

– Верхом люблю больше, – призналась она. – Но и так тоже. У меня была машина дома.

– Но машина…

– Это другое, – рассмеялась она. – И все же… Вроде и есть что-то общее. А вроде и нет. Лошадь – не мотор, у нее своя воля.

Я кивнула. Помолчала, собираясь с духом.

– Настя… Виктор Александрович… Он правда понял? Про меня?

– Я ему не рассказывала. Но мой муж не дурак. – Она мельком глянула на меня и тут же переключила внимание на дорогу. – Думаю, он будет польщен, если ты сама ему откроешься. Он умеет хранить чужие тайны. Но если не готова – не стоит.

Я снова замолчала. Настя не торопила.

– Можно спросить кое-что личное?

– Спрашивай.

– К тебе приходят воспоминания… той, прежней Насти?

Она качнула головой.

– Воспоминания – нет. Иногда бывают сны, будто из ее прошлого. Но сны на то и сны – поди разбери, где реальность, а где выдумка. – Она покосилась на меня. – А что?

Я сглотнула.

– Мне кажется, я схожу с ума.

Настя ничего не сказала. Только чуть придержала лошадь, давая мне время.

– Флэшбеки, – выдавила я. – Яркие. Реальные. Как будто это моя собственная память. Мои собственные боль и страх. Иногда я не могу понять, где заканчивается она и начинаюсь я.

Настя долго молчала. Я ждала, пытаясь унять бьющееся в висках сердце.

– Ты помнишь, отчего умерла? – наконец спросила она. – Там, в прошлой жизни?

– Угорела. Пожар в доме.

– А здешняя Глаша?

– Похоже, тоже. Угарный газ от печки.

Настя кивнула, будто что-то для себя подтвердив.

– Я умерла от менингита. Долго болела. Недели. – Она помолчала. – А прежняя Настя – от нервной горячки. Думаю, какое-то ОРВИ с тяжелыми осложнениями. Тоже небыстро.

Она замолчала, внимательно глядя на дорогу. Я ждала.

– Память – это изменения в структуре нейронных связей, – задумчиво произнесла она. – По крайней мере, так считается. Я думаю… если смерть была медленной, мозг успевает… – Она поискала слово. – … угаснуть. Связи разрушаются. А если быстрой…

Я похолодела.

– Они остаются?

– Возможно. У тебя – у прежней Глаши – они просто не успели разрушиться. – Она пожала плечами. – Это только теория. Я не нейробиолог.

– Значит, это могут быть реальные воспоминания? Не бред?

Настя повернулась ко мне.

– Может, да. А может, и нет. Не думаю, что даже в нашем мире найдется психиатр, который способен на это ответить. А в этом… – Она улыбнулась углом рта и снова отвернулась к дороге. – Тебя ведь признали вменяемой и дееспособной?

Я кивнула.

– Признали. Но я боюсь. Боюсь, что схожу с ума. И одновременно – что воспоминания могут оказаться не бредом, а правдой.

– Настолько все плохо?

– Этой девочке здорово досталось. Наверное, кто-то скажет, что телесно она осталась цела. Ее не били, не ранили, однако… Да. Все плохо. Но с этим я справлюсь. Напомню себе, что это не моя боль и не моя травма.

Я помолчала. Спрашивать было страшно – и я наконец поняла, почему наши предки дали медведю прозвище, опасаясь называть его настоящее имя. Слова обретали власть над миром, и пока не заданный вопрос, после того как прозвучит, мог сформировать новую, ужасную реальность.

– Что, если она не ушла до конца? И двум личностям окажется тесно в одном теле?

– Что, если моя нянька права и на самом деле и в тебе, и во мне не две личности, а одна? Только выучившая своего рода кармический урок? – задумчиво произнесла Настя. – Я не знаю, Глаша. Я привыкла, что у всего есть материальная основа. Клетки, гормоны, нейромедиаторы… Но какая материальная основа может быть у переселения душ? – Она горько усмехнулась. – В нашем случае пытаться объяснить что-то законами физики… нейробиологии… все равно что измерять температуру линейкой.

– Но ведь именно так ее и измеряют, – не удержалась от уточнения я. – Линейкой – длину ртутного или спиртового столбика, только градация не в сантиметрах.

Она хихикнула.

– Вот видишь? Ты – это по-прежнему ты. Учительница с профессиональной дотошностью. Эта девочка… ее память, ее боль – это просто багаж. Тяжелый, неудобный чемодан без ручки, который нам достался в наследство. Но несешь его ты. И решаешь, куда идти, тоже ты.

– Спасибо, – выдохнула я. – Стало легче. Намного.

– Обращайся. Для этого и нужны подруги.

14

Мы остановились на развилке. Князь легко спрыгнул с подножки коляски.

– Благодарю за приятную беседу, Кирилл Аркадьевич. Надеюсь, мои соображения окажутся полезными.

– Несомненно, ваша светлость. Вы мне очень помогли.

Они раскланялись. Князь забрал из рук Вареньки дочку. Я обнялась с Настей и выбралась из дрожек не дожидаясь, пока к нам подойдут подать мне руку.

– Все будет хорошо, – шепнула напоследок княгиня.

Хотелось бы верить.

Кирилл помог мне забраться в коляску. Сам сел спиной к Гришину, как и когда мы ехали к Софье, но если по дороге туда мы то и дело переглядывались и улыбались, то сейчас он старательно избегал моих глаз.

– Оказывается у председателя дворянского собрания столько забот, – задумчиво произнесла Варенька. – Мосты, дороги, посты. Представляешь, он уже несколько лет хочет устроить в нашем уезде шоссе на манер данелагских.

– Я слышала об этом. – Я снова попыталась поймать взгляд Стрельцова и снова это не удалось. – Даже обещала ему поддержку, когда об этом зайдет речь на заседании дворянского собрания. Правда, для этого мне нужно получить вводный лист…

– Вы с его светлостью, я смотрю, обо многом успеваете договориться, – негромко заметил Стрельцов.

Это не было упреком. По крайней мере, не прозвучало как упрек. Но что-то в его голосе заставило меня вскинуться.

– Кирилл Аркадьевич…

– Простите. – Он качнул головой. – Это было неуместно.

В самом деле. Не время и не место обсуждать, что стояло за сегодняшним разговором с Настей. Да и о подозрениях в адрес Кошкина не при графине.

– Вы правы. – я обернулась к Вареньке. – Словом, чтобы попасть в дворянское собрание мне нужен вводный лист, а суд потерял мое прошение и когда закончится эта волокита никому не известно.

– Жаль, что мне не удастся присутствовать. – вздохнула графиня. – Почему на такие заседания не допускают зрителей?

– Потому что это не ярмарочный балаган. – Стрельцов хмыкнул и добавил. – Хотя иногда трудно отличить одно от другого.

– А ты разве бывал? – глаза у Вареньки загорелись.

– Конечно, я же представляю дедушку по его доверенности. Двоюродного дедушку, у которого я живу в Больших комарах, – пояснил он мне, и снова переключил все внимание на кузину. – Мне приходится не только голосовать там, но и в лицах пересказывать, кто с кем поругался и помирился.

– Расскажи! – подпрыгнула Варенька.

Он с улыбкой покачал головой.

– Не хочу потом узнать наших соседей в твоей книге.

– Ну, Кир! Ну не будь таким гадким! – она надула губки.

Я слушала их перепалку, а думала о том, до чего же интересные пейзажи в моем имении – все только на них и смотрят.

Конечно, Стрельцов сложил два и два. Недоговорки в доме Софьи. То, как князь целенаправленно дал мне возможность побеседовать с его женой без свидетелей.

Конечно, он заслуживал объяснений.

Но как начать разговор?

«Кирилл, знаешь, я вовсе не Глаша. В смысле, Глаша, но не та…»

Бред.

«Помнишь, ты говорил, что заглянув на тот свет немудрено вернуться другим?..»

Тоже так себе.

Пока я перебирала в голове варианты признания один нелепее другого, разговор затих. Варенька задремала, убаюканная мерным покачиванием. И тогда Стрельцов наконец посмотрел на меня. Не мельком, не сквозь – а прямо, в глаза.

Я ждала увидеть холод. Или обиду. Или ту ледяную вежливость, за которой он прятался, когда злился.

Но в его взгляде была только усталость. И что-то еще – то ли вопрос, то ли просьба, которую он не мог произнести вслух.

«Почему не я?»

Или мне показалось.

Он отвел глаза первым.

Коляска подкатилась к крыльцу усадьбы. Кирилл не смотрел мне в глаза, когда помогал выйти. Я вздохнула поглубже, собираясь с духом. «Нам надо поговорить» – идиотская фраза с которой обычно начинаются громкие ссоры – но не успела.

– Гришин! – окликнул Стрельцов, выпуская мою руку и отворачиваясь. – Седлай Орлика, живо!

– Да, вашблагородь! – отозвался пристав. А что на лице у него было написано «Куда тебя несет на ночь глядя?» – того к делу не подошьешь.

– Вы уезжаете? Прямо сейчас? – не выдержала я.

Он обернулся. Посмотрел мне в лицо.

– Я должен знать. Наверняка.

– Что?.. – я осеклась, поняв.

Он хочет убедиться. Окончательно. Действительно ли я свободна распоряжаться своей жизнью и своим сердцем. Или я жена Заборовского, и тогда…

Что тогда?

Мне захотелось зажмуриться, закрыть уши и завизжать– «неправда, это не может быть правдой!».

Но мне не пять лет, чтобы верить – если заберешься под одеяло с головой, чудовище под кроватью исчезнет. Я взрослая женщина и я должна помнить – само ничего не решается. Не рассасывается. Если отвернуться, чудовище будет только расти, пока не пожрет и тебя и все вокруг.

– Да. Ты прав. Я тоже должна это знать.

Что-то дрогнуло в его лице.

– Ты очень смелая, Глаша.

Я усмехнулась, часто моргая. «Смелая». Хотела бы я найти в себе сейчас хоть каплю настоящей смелости.

Кажется, он понял. Взял мои руки в свои, тихонько сжал их.

– Я вернусь. Когда все выясню.

– А потом? – еле слышно выдохнула я.

– А потом мы поговорим и решим. Вместе. Незачем умирать раньше времени. – он потянулся к моему лицу, но тут же отдернул руку, покосившись на Варвару. – Сделайте мне одолжение, Глафира Андреевна. Не выезжайте из своего имения без Гришина. А лучше вообще не выезжайте.

– Хорошо, – кивнула я.

«Вместе».

Даже если я действительно связана с человеком, которого ненавижу всей душой… Думать, что с этим делать, я буду не одна. И одно это стоит сотен красивых слов.

Он склонился к моей руке, а через миг был уже верхом.

– И куда это наш граф помчался как ужаленный? – озадаченно посмотрела ему вслед Марья Алексеевна. – Глашенька, какая муха его укусила?

– Он не сказал. – ответила я почти не покривив душой. – Наверное, вспомнил о какой-то служебной надобности.

– Служебной, значит… – протянула она. – Ну что ж. Ему скакать, а нам – ждать. Доля наша женская такая. Пойдем в дом, расскажешь, о чем с Софьей договорились.

– Да, конечно.

Как же хорошо, что можно говорить о делах и не думать. Ни о том, почему уехал Кирилл, ни о разговоре, который не состоялся, ни о том, что неминуемо состоится.

Оставив Вареньку в лицах пересказывать визит генеральше, я пошла во двор, где Матрена примостилась со стиркой. Рядом, в пятнистой тени старой яблони, устроилась Катюшка. Подобрав прутик, она играла с котенком. Тот, распушив хвост-морковку, охотился: припадал к земле, смешно вилял задом и отважно бросался в атаку на неуловимую «добычу», каждый раз промахиваясь на вершок. Мурка приглядывала за ним с яблони. Завидев сопровождавшего меня Полкана, она вильнула кончиком хвоста, но вмешиваться не стала. Полкан коротко глянул на нее, будто приветствуя, и улегся, опустив голову на лапы, чтобы со снисходительным добродушием наблюдать за игрой малышни.

Матрена опустила белье в таз и развернулась ко мне, вытирая руки передником.

– Дело у меня к тебе есть, – сказала я ей. – Сыр варить, наподобие вчерашнего. Не одной, с помощницами. Ты баба расторопная, смекалистая, тебе только могу доверить за всем присматривать.

Матрена покраснела, затеребила передник.

– Спасибо, барышня, за добрые слова.

– Работы много будет, врать не стану. И ответственности много: нужно будет помощниц твоих научить да смотреть, чтобы баре рецепт не украли. Плачу три змейки в день.

Она просияла. Я добавила:

– Но нужно будет у другой барыни жить, потому что сыворотка для сыра ее. Имение Белозерское, может, слышала.

Матрена кивнула.

– Слышала, но никогда не была. Барышня, ежели в чужой дом работать, Катьку свою я куда дену?

Обычно девочка крутилась возле матери, когда просто играя рядом, как сегодня, а чаще помогая по мере сил мыть посуду или таскать воду в маленьком ведерке, которое ей соорудил Герасим из обрезков досок. Были у нее и свои обязанности – поутру собирать в курятнике яйца. Пока мы ездили на рынок, Варенька вызвалась за ней приглядеть и научила ребенка складывать кораблики из бумаги и рисовать палочкой на разглаженной земле.

Похоже, пора задумываться не только о школе, но и о яслях-саде при производстве. Вот только в чужом доме – не мои правила.

Я вспомнила ватагу ребятишек, крутившихся во дворе усадьбы Белозерской, от совсем малышей до детей лет шести.

– Я велю управляющему спросить у той барыни, найдется ли у нее место и для твоей дочки, но думаю, она там никому не помешает. Кормить работников барыня обещала из общего котла, как своих. Поди, не объест ее Катюшка. Или можешь здесь с нами оставить, тут за ней будет кому приглядеть.

Девочка, поняв, что говорят о ней, подошла к матери, прижалась к ее боку. Матрена погладила дочку по голове.

– Большое ли там хозяйство, барышня?

– Дворни много, не как у нас.

– Тогда там, поди, у баб и деток хватает, найдется моей компания. Ежели, конечно, та барыня разрешит. И у меня сердце на месте будет. Знаю, что здесь ее не обидят, а все одно лучше, когда дите на глазах.

Решив вопрос со старшей, я нашла на кухне девочек. Акулька, услышав предложение – две змейки в день у Белозерской вместо одной здесь, – просияла.

– Конечно, барышня! Матушка моя обрадуется, что я ей в два раза больше денег смогу отдавать.

Стеша соглашаться не торопилась. Теребила косынку, смотрела в пол.

– Так, Степанида, пойдем-ка ко мне в кабинет, – велела я.

От работы девчонка никогда не отлынивала.

– Барышня, дозвольте мне здесь остаться, грамоте учиться, – сказала она, едва закрыв за собой дверь кабинета.

Училась она и правда старательно, и схватывала все быстрее сообразительного Данилки. Только румянец на щеках совсем не сочетался с разговором о грамоте. Боится, влетит за то, что барышне перечит? Не похоже. Если уж она осмелилась сперва подругу без спросу привести, потом Матрену.

– В чем дело? Говори прямо.

Она понурилась.

– Барышня, Федька за мной ходить начал. Обещал сватов к осени заслать. Боюсь я, барышня. Я о таком справном парне не мечтала никогда.

– Так как раз к свадьбе и денег подкопишь на обзаведение, – не поняла я.

– Так у парней как водится: с глаз долой, из сердца вон. Боюсь я, барышня.

Я едва не ляпнула, что если за два месяца разлюбит – туда и дорога, но вовремя опомнилась.

Любовь любовью, но Стеша явно не о ней думает. Парень неглупый, работящий, незлой – по крайней мере, я ни разу не видела, чтобы он «учил» остальных тумаками, – глядишь, и жену обижать не станет. Для крестьянской девчонки такая партия – большая удача.

– А родители его что говорят? – уточнила я.

– Ежели правда, что он мне рассказывает, так мать сперва нос воротила, дескать, рябая, да и приданого не особо. А потом как узнала, что я при барышне да вы меня грамоте учите, решила, что и их семье с этого толк будет.

Я кивнула.

– Вот и выходит, барышня… – Она вскинула на меня умоляющий взгляд. – Уеду – решат, что вы на меня осерчали и от себя отослали. Глядишь, и сговорят его с кем-то из своей деревни.

– Поняла тебя, – медленно проговорила я.

Пожалуй, так оно и к лучшему – отправлю всех, кто знает порядки в доме, придется учить новых девчонок мыть руки и не тащить в кухню навоз из курятника на лаптях.

– Оставайся.

– Спасибо, барышня. Век за вас Господа молить буду.

– И пошли сейчас кого-нибудь из мальчишек за старостой Воробьева. Матрене помощницы все же понадобятся, пусть староста и пришлет кого-нибудь послушного да усердного.

Стеша, еще раз поклонившись, ушла.

Следующие пара часов пролетели незаметно за привычными хлопотами. Потом Нелидов принес подготовленные черновики договора о товариществе «Липки-Белозерское». Особенно мне понравились оговорки о питании и содержании моих работников и ответственность за сохранение секрета – «особого способа приготовления сгущенной сыворотки».

– Не договор, а песня, – сказала я, возвращая управляющему бумаги. – Мне вас сам бог послал, Сергей Семенович.

– Взаимно, Глафира Андреевна, – поклонился он.

Со двора донесся лай Полкана – не злой, а обозначающий чужого. Я выглянула. Новый староста Воробьева кланялся отцу Василию.

Я велела Нелидову проинструктировать старосту насчет работниц, а сама отправилась встречать батюшку.

От чая священник не отказался. Когда кружки опустели, сказал:

– Давненько я вас, барышни, на исповеди не видел. И вас, Варвара Николаевна, ваш духовник за такое пренебрежение вряд ли похвалит, а вам, Глафира Андреевна, я сам выскажу: негоже, барышня, за земными заботами о душе забывать.

Я смутилась, не зная, что ответить.

– Так и ступай, Глашенька, исповедуйся, – встряла Марья Алексеевна. – Раз уж батюшка время нашел и сам приехал. Грехи-то не ждут, пока мы к исповеди подготовимся. А там и мы с графинюшкой исповедуемся, если отец Василий согласится и меня, старую греховодницу, выслушать.

Я уставилась на нее, от возмущения позабыв все слова. Вот спасибо, удружила! Наконец я выдавила:

– Я не готова.

Священник улыбнулся в бороду.

– Исповедь не экзамен, чтобы к ней готовиться.

– Что ж, пройдемте в кабинет, там нам не помешают, – сдалась я.

Пока отец Василий устанавливал на моем рабочем столе извлеченный из сумки маленький складной аналой, я не знала, куда деть руки и глаза. Косой луч предвечернего солнца падал на потертую кожу Священного Писания, высвечивая золотое тиснение на корешке. Запахло ладаном и воском: священник зажег свечу, и пламя затрепетало от сквозняка из приоткрытого окна.

Во рту пересохло.

– Чего боишься, чадо? – мягко поинтересовался священник. – Не укусит тебя святое пламя.

– Я все забыла, отче. После… смерти тетушки, вы помните.

– Помню, – кивнул он. – Ничего мудреного в исповеди нет. Господь и так все ведает, но облечь в слова то, что на сердце лежит, – будто со свечой в темный чулан войти. Исповедь не Всевышнему нужна, а чтобы самой о себе правду понять. В том и смирение, в том и утешение.

Он начал молитву. Я склонила голову, собираясь с мыслями. Голос священника звучал ровно, привычно – должно быть, эти слова он произносил сотни раз. Но сейчас они обволакивали меня, как теплое одеяло, и напряжение в плечах потихоньку отпускало.

– Грешна, батюшка. Гневлива не в меру.

Слова, поначалу застревавшие в горле, вдруг прорвались потоком, словно плотину пробило. Я рассказывала, как потемнело в глазах, когда я увидела Матрену, которую волокли за волосы. Как руки сами, не спрашивая разума, схватили полено – тяжелое, шершавое. Как хотелось не остановить, не припугнуть, а ударить – всерьез, наотмашь, чтобы хрустнуло.

Признаваться в этом было страшно и стыдно – не в самом гневе, а в том, как легко слетела с меня цивилизованная шелуха. Я каялась в грязной, площадной брани, которая срывалась с языка так естественно, будто я всю жизнь провела не в учительской, а на каторге. Рассказала и про Заборовского – как сжимала в руках палку, мечтая отходить «жениха» так, чтобы он забыл дорогу к моему дому.

Я говорила, и мне казалось, что я становлюсь меньше ростом, съеживаюсь под тяжестью собственных слов. Меня пугала эта ярость – черная, горячая, чужая. Или уже своя?

Отец Василий слушал молча, не перебивая и не ахая. Только перебирал пальцами край епитрахили – неторопливо, размеренно.

– Гнев – огонь, – наконец произнес он тихо, когда я выдохлась. – Он может согреть дом, а может сжечь его дотла. Твой гнев, дочь моя, был щитом для слабых. Ты защищала ту, кого некому было защитить, и себя, когда на твою честь посягали. В этом нет греха. Грех – в желании уничтожить, в той сладости, которую мы испытываем, когда даем волю ненависти. Ты испугалась сама себя?

– Испугалась, – шепнула я.

– Это хорошо. Значит, душа твоя жива и совесть не спит. Бойся того дня, когда перестанешь пугаться.

– Что еще?

– Осуждала. Ближних. Дальних. Всех подряд. Думала, что я умнее и лучше их.

– Это грех распространенный. Еще?

Я замялась. Перед глазами встало лицо Кирилла. Его руки – сильные, теплые, надежные. То, как он смотрел на меня. Как заслонял собой от всего мира. И те ночи, когда мы забыли о правилах.

Грешна ли я? Если бог есть любовь, почему любить мужчину – грех?

– Блуд, отче.

Пламя свечи дрогнуло, бросив тень на лицо священника.

– С исправником, – не спросил, констатировал он.

Я подняла взгляд.

– Это неважно. Мы говорим о моих грехах, а не о чужих.

Отец Василий покачал головой.

– И раскаяния в твоем голосе я что-то не слышу.

– Нет, – честно ответила я. – Не могу заставить себя.

Он вздохнул. Не осуждающе – скорее устало, как человек, который слышал подобное не раз.

– Честность – тоже добродетель, – сказал он. – Хуже было бы, если бы ты солгала здесь, передо мной и перед Ним.

Он помолчал, глядя на огонек свечи.

– Трудно каяться в том, что приносит сердцу утешение, я понимаю. Особенно когда душа изранена. Но церковь, дочь моя, называет это грехом не из вредности. А потому, что страсть без закона – как лесной пожар. Пройдет и оставит одни головешки.

Я молчала, не торопясь соглашаться. Когда-нибудь непременно пройдет, но оставит после себя лишь то, что мы сами захотим оставить. Пепел или ровное тепло очага.

– Я не могу требовать от тебя клятв, которые ты нарушишь, едва выйдешь за порог, – продолжил он. – Но я буду молиться о том, чтобы Господь управил ваш путь. И чтобы то, что сейчас – грех, стало когда-нибудь… законным счастьем. Или чтобы Он дал тебе сил принять Его волю, какой бы она ни была.

– Спасибо, отче, – выдохнула я.

– Есть что-то еще, в чем ты хочешь покаяться?