Текст книги "Хозяйка старой пасеки 4 (СИ)"

Автор книги: Наталья Шнейдер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

10

– Постой! – ахнула она. Уперлась ногами в землю, как упрямый ослик.

Алексей, не ожидавший сопротивления, потянул сильнее.

– Стой! Мне больно!

– Не время капризничать! Тебя могут хватиться!

– Я закричу, и тогда меня точно хватятся! – в ее голосе зазвенели истерические нотки.

Алексей нехотя разжал пальцы.

– Варенька, да что с тобой! К чему это упрямство?

– Постой, – повторила она, потирая запястье. – Ты сказал: «У них не будет выхода». Но что если мои родители не примут наш брак? Что если папенька не простит?

Алексей снисходительно улыбнулся.

– Примут, куда они денутся. Твой кузен служил в Скалистом краю, наверняка рассказывал тебе об их обычаях. Там, если джигит крадет невесту и проводит с ней ночь, наутро семьи мирятся и играют свадьбу. Это старинная традиция смелых людей. Так и здесь: победителей не судят.

Стрельцов напрягся. Ему, конечно же, не понравилось сравнение его кузины с жительницей горного аула.

– Кир рассказывал, – медленно произнесла Варенька. – Он говорил, что там жених крадет невесту, когда он… нищий. Когда он не может выплатить за нее калым. Это первое. А второе – мы не в Скалистом краю, Лешенька. И я не хочу, чтобы меня крали, как козу. Я хочу, чтобы во время венчания мои родители были рядом. Чтобы они плакали от счастья, а не от горя. Я хочу, чтобы рядом были мои подруги. Чтобы они радовались за меня, а не переживали, куда я пропала.

Алексей нахмурился. Все шло не по сценарию.

– Ты меня не любишь, – с показной горечью произнес он. – Если бы любила – тебе было бы плевать на всех, кроме меня.

Варенька опустила голову. Плечи ее дрогнули, и я испугалась, что она сейчас сдастся. Но она выпрямилась и посмотрела ему прямо в лицо.

– Кажется, это ты меня не любишь, Лешенька. Свадьба бывает один раз в жизни. Ты хочешь, чтобы я шла с тобой под венец не с радостью, а с чувством вины? Чтобы я чувствовала себя плохой дочерью, предательницей?

– Ну что ты такое говоришь! – воскликнул он с наигранным жаром. – Ты замечательная дочь. Именно поэтому они непременно поймут и простят. Родительское сердце отходчиво.

– А если нет?

– А куда они денутся? – В его голосе проскользнуло раздражение. – Не захотят же они тебя опозорить? Если ты проведешь со мной ночь в дороге… сама понимаешь. Им придется признать этот брак, чтобы сохранить честь семьи.

Повисла тишина. Даже сверчки, казалось, замолкли.

– То есть… – тихо произнесла Варенька. – Ты рассчитываешь не на их любовь ко мне. Ты рассчитываешь на мой позор? Ты готов опозорить меня, чтобы получить желаемое?

Алексей дернул щекой.

– Я говорю тебе, до этого не дойдет! Мы просто поставим их перед фактом. Хватит болтать, милая, время уходит!

– Брак свершится перед господом, мы будем повенчаны, – очень тихо произнесла она. Однако в этом тихом девичьем голосе отчетливо прозвучали стальные нотки. – Но что если мои родители не примут своеволия дочери?

Алексей вскинулся, собираясь возразить. Но Варенька остановила его жестом – и столько силы и спокойной воли было в этом жесте, что он заткнулся на полуслове. Я невольно покосилась на Кирилла и увидела на его лице изумление, смешанное с гордостью.

– Мы будем повенчаны. Незачем бояться позора, – продолжила она.

– Вот именно! – с жаром подхватил Алексей. – Но не могут же твои родители быть настолько жестоки, чтобы обречь тебя на страдания из-за разрыва с ними! Но даже если так… это они недостойны твоей любви. А мои родители полюбят тебя, как только узнают получше. Так же, как люблю тебя я.

– Любовь – лучшее из чувств, Лешенька. – Варенька грустно улыбнулась. – Только в их власти отдать мне приданое или оставить его у себя – ведь это их собственность. И твой отец… ты говорил, что он грозился лишить тебя содержания, если ты не остепенишься. На что мы будем жить?

– В смысле? – опешил он. – Что за проза?

– В прямом, – жестко ответила она. – У тебя есть земли? Деревни? Доходный дом? Или ты хочешь пойти на службу?

Алексей фыркнул, небрежно отмахнувшись тростью от невидимой мухи.

– Служба – удел личностей ординарных, моя радость. Просиживать штаны в канцелярии или тянуться во фрунт на плацу – это убивает душу. Я создан для иного.

– Для чего же?

– Для игры! – Глаза его заблестели. – У меня есть карты, Варя. Удача любит смелых. Вчера мне не повезло, но завтра я сорву куш, и мы заживем как короли! А этот твой вопрос… – Он скривился, словно надкусил лимон. – Ты говоришь не как графиня, а как… купеческая дочка, которая привыкла все измерять в деньгах. Разве настоящие чувства не дороже?

Варенька отступила на шаг. В лунном ее лицо выглядело мертвенно-бледным.

– Купеческая дочка? – переспросила она. – Я провела это лето среди дворян. Глаша работает с утра до ночи. Марья Алексеевна ни минуты не проводит в праздности, сидя за рукоделием или распоряжаясь на кухне. Анастасия Павловна заботится чтобы ее поля и сады приносили больше урожая, а, значит, денег.

– Они дамы! Дамам пристало заниматься хозяйством.

– Сергей Семенович…

– Он недостоин называться дворянином, после того как стал управляющим!

– Хорошо. Князь Северский строит заводы. Мой кузен служит. Он рисковал жизнью в Скалистом краю. Он рискует жизнью и сейчас.

Я тихонько погладила запястье Кирилла и он ответил мне той же мимолетной лаской.

– Каждый из этих людей – истинное украшение нашего сословия, Лешенька. И каждый из них знает цену деньгам, потому что отвечают не только за себя. А ты…

Голос ее дрогнул, но не сломался.

– Ты называешь это «купечеством», а я теперь знаю, что это ответственность. Ты предлагаешь мне жить на то, что ты, может быть, выиграешь в карты? А если проиграешь?

– Я отыграюсь! – вспыхнул он. – К чему эти пошлые расчеты? Ты становишься скучной, Варя! Тебе не идет эта… приземленность. Я полюбил воздушное создание, музу, а ты превращаешься в… в экономку!

– Лучше быть экономкой, чем паразитом, – тихо, но отчетливо произнесла она.

– Что⁈ – Алексей шагнул к ней, и в его позе впервые появилась угроза. – Ты смеешь… Да кто тебе вбил в голову эту чушь? Эта твоя… нищая барышня? Или солдафон-кузен? Они просто завидуют нашей свободе!

– Уезжайте, Алексей Иванович. – выпрямилась Варвара. Тоненькая, маленькая, сейчас она казалась выше рослого Алексея. – Я не поеду с вами. Ни сейчас, ни потом. И, пожалуйста… не пишите мне больше.

Алексей хватанул ртом воздух.

– Ну и оставайся в этом… болоте. Прозябай, считай кур и штопай чулки!

Он махнул рукой и исчез между деревьев. Послышался злой окрик, конское ржание. Стихли копыта и снова наступила тишина.

Графиня так и осталась стоять у беседки – прямая, гордая и очень одинокая. Плечи ее мелко вздрагивали.

Стрельцов дернулся было вперед, но я с силой потянула его за рукав назад, в тень.

– Нет, – одними губами шепнула я. – Не смей.

Он обернулся, глядя на меня с недоумением и злостью. В его глазах читалось: «Там плачет моя сестренка, я должен быть рядом».

– Не сейчас, – так же беззвучно, но настойчиво пояснила я, увлекая его в глубь зарослей. – Она только что совершила самый взрослый поступок в своей жизни. Не отнимай у нее это, выскакивая из кустов как нянька. Дай ей сохранить лицо. Если она узнает, что мы все слышали… это будет ударом посильнее оскорблений Алексея.

Стрельцов на миг замер, глядя на одинокую фигурку у воды. Потом коротко кивнул. Он понял. Унижение от слов Алексея было бы стократ сильнее, узнай она, что мы слышали каждое слово.

– Уходим, – выдохнул он. – Быстро. Мы должны быть в доме раньше нее.

Мы бежали к черному ходу почти как преступники. Полкан, чувствуя нашу спешку, несся впереди бесшумной тенью. Едва я успела подняться в гостиную, как в ночной тишине раздался скрип.

это открылась дверь, ведущая с лестницы мезонина в жилое крыло. Варенька вернулась тем же путем, что и ушла.

Тихие, неровные шаги прошелестели по коридору и затихли за дверью ее комнаты.

В гостиной повисла тяжелая пауза. Стрельцов стоял посреди комнаты, сжимая кулаки, и смотрел на дверь, отделающую гостиную от крыла дома, где была комната вареньки. Ему мучительно хотелось пойти туда, но он помнил мои слова.

Полкан, до этого сидевший у моих ног, встал. Он неслышно подошел к двери в крыло, где была комната Вареньки, и оглянулся на меня. Потом толкнул дверь носом – не открывая, а лишь обозначая намерение – и снова посмотрел мне в глаза, тихонько скуля.

«Иди, хозяйка. Ты там нужнее», – читалось в его взгляде.

Я посмотрела на Кирилла.

– Я пойду, – шепнула я. – Ей сейчас нужно выплакаться, а не объясняться.

Стрельцов кивнул.

– Я подожду здесь. Если я понадоблюсь…

– Я позову.

Я на цыпочках прошла по коридору и остановилась у двери Вареньки. Прислушалась. Изнутри не доносилось ни звука, но я знала, что она не спит. Слишком уж оглушительной была эта тишина.

Я осторожно поскреблась в дверь, имитируя визит «по-соседски».

– Варя? – позвала я шепотом. – Ты спишь? У меня бессонница, сил нет… Можно к тебе?

Шорох. Пауза. Потом неуверенный голос:

– Входи, Глаша. Не заперто.

В комнате было темно – так что я не могла бы разглядеть пальцев на вытянутой руке.

– Можно я зажгу свет? – спросила я.

– Я сама.

Вспыхнула искра, задрожал огонек свечи. Варенька сидела на краю кровати, обхватив колени руками. Она уже не плакала – только покрасневшие веки и опухший нос выдавали недавние слезы.

– Что-то случилось? – осторожно спросила я.

Она криво улыбнулась.

– Он уехал.

Я села рядом. Притянула ее к себе – мягко, чтобы она могла отстраниться, если прикосновения сейчас были неприятными.

– Расскажешь?

– Я… прогнала его. Не хочу вспоминать.

Я кивнула. Тихонько качнулась вместе с ней, будто успокаивала ребенка.

– Где были мои глаза? – с неожиданно взрослой интонацией спросила она.

– Там же, где у меня много лет назад. Не вини себя за то, что проиграла шулеру. Невозможно выиграть, когда у другой стороны – крапленые карты, а ты даже не знаешь правил игры.

Она шмыгнула носом.

– Я же не маленькая. Должна была…

– Тшш… – я снова качнулась, баюкая ее. – Ты не маленькая. Дело в… весовой категории.

– То есть?

Ах, да.

– Ну вот знаешь, как по весне выходят стенка на стенку?

Она кивнула.

– Вот и представь, что с одной стороны оказался, скажем, подмастерье кузнеца, который целыми днями размахивает тяжеленным молотом, а с другой… Сергей Семенович.

Варенька хихикнула. Тут же охнула, прикрыв рот ладонью.

– Нехорошо над таким смеяться, но…

Я кивнула.

– Или, скажем, твой кузен вдруг сошел с ума и решил меня ударить. Смогла бы я защититься?

Варенька помотала головой.

– И заметь. Никто бы не стал осуждать Сергея Семеновича, не сумей он победить на кулачках кузнеца. Никто не стал бы винить меня, если бы я не смогла защититься от сильного опытного воина. Ты не в чем не виновата, Варенька. Только оружие Алексея не шпага и кулаки, а язык и опыт. Долгий опыт притворства. Умения нравиться – что нарабатывается годами в столичных гостиных. А ты ведь еще даже не выходила в свет.

– Только на детские балы, – шмыгнула она носом.

– Вот. Это был нечестный бой.

Она надолго замолчала. Я не торопила. Ей нужно было обдумать. И поверить, что она не глупая, а просто неопытная.

– Значит я… безоружная?

– Ты была без доспехов, – мягко поправила я. – С открытым сердцем против отточенного ядовитого клинка. И ты победила?

– Победила? – недоверчиво переспросила она.

– Ты – дома, среди тех, кто тебя любит и готов за тебя в огонь. А он скачет в ночи, злой, голодный и без гроша, потому что девчонка, которую он уже считал своей добычей, оказалась ему не по зубам. Так кто победил?

– Но я… – она всхлипнула. – Это так…

– Больно, – закончила я за нее. – Свежие раны болят, твой кузен подтвердит. Но, думаю, он подтвердит и другое – раны заживают. А шрам напоминает о том, как важно держать щит. В следующий раз ты будешь знать, куда смотреть, и как слушать. Ты – настоящая, Варенька. И ты молодец.

Она судорожно вздохнула. Напряженные плечи обмякли.

В дверь осторожно постучали.

– Варвара?

– Ох, Кир! – всхлипнула она.

Стрельцов вошел. Он был все в том же мундире, только ворот расстегнут. Увидев нас, он молча шагнул к кровати и раскрыл объятья. Варенька, уже не сдерживаясь, прижалась к нему, пряча лицо на его груди.

Я встретилась с ним взглядом поверх ее вздрагивающих плеч. В глазах Кирилла была такая благодарность, от которой у меня самой защемило сердце.

– Спасибо, – шепнул он одними губами.

Я выскользнула за дверь, прикрыв ее плотнее. Все что могла, я сделала. Теперь ей нужна не жилетка подруги, а объятья старшего брата. Сознание, что ее готовы защитить от всего мира и даже чуть больше.

Я вернулась в свою комнату. Здесь было тихо и пусто. Только луна, пробиваясь сквозь шторы, чертила на полу серебряные полосы. Я подошла к зеркалу.

Вроде бы все закончилось хорошо. Для Вареньки.

А для меня?

Сердце все еще билось неровно. Взгляд Стрельцова, его «спасибо», брошенное в полумраке, его рука, гладившая волосы кузины…

Я распустила косу. Взяла гребень. Медленно, прядь за прядью, начала расчесывать волосы, глядя на свое отражение, но не видя его. Мне нужно успокоиться, иначе не усну. Мысли путались.

Я устала быть сильной, устала быть мудрой наставницей. Мне тоже хотелось, чтобы кто-то большой и сильный сказал, что я молодец, и закрыл собой от всего мира. Мне тоже нужна крепость, за стенами которой можно переждать любую бурю.

Дверь беззвучно отворилась.

Я не стала оглядываться. В зеркале, за моим плечом, появился силуэт.

Стрельцов.

Он вошел и прикрыл дверь, отсекая нас от остального дома. Тихо проскрежетала кочерга, вставленная в дверную ручку. Надо все же прикрутить засов.

– Она уснула, – просто сказал он.

11

Он встал за моей спиной, положил руки мне на плечи. Мне отчаянно захотелось откинуться назад, прижаться затылком к его животу и закрыть глаза. Почувствовать не только тяжелое, успокаивающее тепло его рук, но и его тело. Вдохнуть его запах.

Наши взгляды встретились в зеркале, и мне показалось, что Кирилл тоже едва сдерживается, чтобы не сдвинуться на вершок ближе. Чтобы между нами вообще не осталось пространства. Но вместо этого он отступил на четверть шага, и я с трудом скрыла разочарованный вздох.

– Ты была права, – сказал он. – Я думал, что мой долг мужчины, долг старшего кузена – укутать барышню в вату. Нести на руках над грязью, чтобы ни одна капля не упала на подол. А оказалось… – Он горько усмехнулся. – Оказалось, что, постоянно таская ее на руках, я не давал ее собственным ногам окрепнуть. Если бы не ты, она бы сбежала с этим мерзавцем, уверенная, что совершает подвиг во имя любви.

Я развернулась к нему – он отодвинулся еще на шаг, чтобы я могла спокойно сесть, но все еще оставался непозволительно близко. Медленно опустился на одно колено, так что наши глаза стали на одном уровне.

– Не преувеличивай мое влияние, – сказала я. – Уроки не идут впрок, если ученик не готов слушать. Поверь, девять из десяти барышень на ее месте решили бы: «Бедная Глаша, она была так бестолкова, что не разглядела подлеца. Но я-то другая! И мой избранник – другой, у нас все будет иначе!»

– Самое сладкое заблуждение юности – верить в свою исключительность? – невесело улыбнулся он.

Я кивнула.

– Варя – умница. Она сама все поняла и сама все решила.

Он взял мои ладони в свои. Я не удержалась – вздохнула, на миг опустив ресницы.

– Она умница, я не спорю. Но даже самому острому уму, чтобы сделать верные выводы, нужна… – он помедлил, подбирая слова, – … пища. Материал для сравнения. Если бы она не знала твоей истории. Если бы она все это время не видела тебя – как ты живешь, как работаешь от зари до зари, как держишь удар. С чем бы она сравнивала его красивые, но пустые слова?

Он смотрел на меня с такой нежностью и восхищением, что мне стало трудно дышать.

– Ты дала ей точку опоры, Глаша. Реальность, на фоне которой его фальшь стала очевидна. Без тебя она бы просто не увидела разницы.

Он помолчал, гладя мои пальцы, и добавил тихо, с грустной полуулыбкой:

– Она бы поверила ему. Безоговорочно. Как когда-то поверила ты.

Я застыла.

Эти слова должны были прозвучать утешением – мол, ты стала мудрее. Но у меня перед глазами, заслоняя лицо Кирилла, всплыли строчки письма. Злость на лице Заборовского.

– Глаша? – Кирилл крепче сжал мои похолодевшие пальцы. – Что…

– Письмо, – выдохнула я. Губы не слушались. – Он сказал, что утром получил письмо от друга. Что священник ненастоящий. Но я в тот миг отчетливо вспомнила, что утром не было никакого письма. Зато узнала почерк батюшки. А недавно, после смерти тетушки, я разбирала дневники отца… Ну, ты помнишь. И он писал, будто собирается сообщить Заборовскому, что мое приданое заложено.

Даже в темноте было видно, как Кирилл побледнел.

– Ты хочешь сказать, что, возможно, ты – законная жена Заборовского?

Меня затрясло.

– Не знаю. Ничего не знаю. – Я отчаянно попыталась ухватиться за последнюю соломинку. – Но если это правда, почему он не приехал с воплем «женушка, как же я соскучился!»? Он ведь приехал мириться, надеясь, что я брошусь к нему в объятья!

Кирилл вскочил. Заметался по комнате.

– Потому что, как бы ни была… простодушна Дарья Михайловна, как бы ни любила позлословить Ольга, сообщение, что он твой законный муж, превратило бы Заборовского из мужчины, который осознал ошибки юности и раскаялся, в мужчину, сознательно бросившего жену…

Меня передернуло от этого слова применительно ко мне и гусару.

– … солгавшего и опозорившего ее, – продолжал Стрельцов. – Законом не наказуется отрицание брака на словах, но свет не отнесся бы к этому так же снисходительно.

– Отлично, просто отлично, – не удержалась я. – Соблазнить девушку, опозорить и бросить – это милая шалость, даром что ей потом жизни не будет. А оставить жену…

– Это преступление против таинства брака и устоев общества, – договорил за меня Стрельцов. – Блуд мужчине простят, списывая на горячую кровь. Соблазненная девица – это пятно на репутации семьи, о котором принято молчать. Брошенная любовница – увы, обыденность. Однако брошенная жена – это скандал. Это нарушение обязанностей мужа: жить с женой совместно, содержать ее по своему состоянию, защищать как главе семьи. Полвека назад это было бы основанием для развода.

– А сейчас? – вскинулась я.

– Если он действительно твой муж, ты можешь потребовать его возвращения в семью через церковный суд.

Я фыркнула:

– И если это поможет, этакого счастья я не переживу!

Он грустно рассмеялся. А я похолодела, сообразив.

– А если наоборот?

Он вопросительно приподнял бровь.

– Может ли муж потребовать, чтобы упрямую супругу заставили жить с ним?

Он молчал. Долго. Но по его лицу я видела, какой будет ответ.

– Может, – сказал наконец Стрельцов. – Но примерно с тем же успехом, что и жена.

– То есть приковать вторую половину к батарее… в смысле, печи не выйдет?

– Кто знает, что творится за окнами дорогих особняков во вполне приличных семьях? – Он смотрел куда-то в пространство, будто на самом деле перед его глазами была сейчас не моя комната, а что-то… или кто-то… Встряхнулся, будто приходя в себя. – Но если – если! – ваш брак действителен, такое обращение в суд похоронит его. Муж, требующий вернуть жену, которую он сам же оставил?

Я кивнула. Картинка сложилась.

– Значит, Заборовский хотел, чтобы я сама бросилась ему на шею? Вернуться спасителем моей чести?

– Именно. Сценарий идеальный: он, благородный человек, сам был введен в заблуждение злодеем-расстригой. А теперь, спустя годы, он «случайно» находит документы, понимает, что брак действителен, и мчится восстановить справедливость. – Кирилл невесело усмехнулся. – В первом случае он – негодяй, бросивший жену без куска хлеба. Во втором – жертва обстоятельств и благородный муж, возвращающий любимой доброе имя. Общество будет рыдать от умиления.

Я стиснула зубы. Мне тоже хотелось рыдать – правда, вовсе не от умиления.

– Я думаю, есть еще одно, – продолжал Кирилл. – Выписка из метрической книги. Подтверждение брака. Наверняка он уничтожил ее. Так что доказательств у него нет. Но если ты продолжишь упираться – он может их и добыть. Особенно теперь, когда поймет, что его репутации и без того конец.

– Выписка, но не сама метрическая книга. Если там осталась запись, мои родители…

И все же как хорошо, что Кирилл – законник! Этот разговор о правилах и приличиях, это обсуждение законов странным образом удерживало меня в здравом уме. Не позволяло завизжать и разрыдаться.

– Думаю, твои родители даже не пытались узнать, – жестко перебил Стрельцов. – На это он и ставил. На их страх. На то, что они предпочтут скрыть «грех» дочери в глуши, а не затевать публичное расследование и выяснять, настоящий был поп или ряженый. Он знал, что они промолчат. И они промолчали.

– Отец вызвал его на дуэль! – Не знаю почему, но мне хотелось защитить погибших. Они хотя бы пытались что-то сделать – пусть и без толку, но пытались. – И брат! Они не молчали, они защищали мою честь!

– Они выбрали путь шпаги, а надо было выбирать путь чернил. – Он покачал головой. – В их глазах, в глазах света, смыть оскорбление кровью – благородно. Не то что заниматься крючкотворством в надежде на правосудие. Но это сыграло на руку негодяю. Пока мужчины стрелялись, смывая оскорбление кровью, никто не поехал в церковь проверять документы. Никто не подал жалобу в Консисторию.

Я зажмурилась, пытаясь остановить слезы. Как ни горько было это признавать, он был прав.

– Итог? Твой отец погиб, брат сослан и тоже погиб, матушка не выдержала горя. Заборовский устранил тех, кто мог задать правильные вопросы, и оставил тебя одну, раздавленную виной.

Он помолчал. Я видела – он понимает, как больно мне сейчас будет это услышать. Но всё равно скажет.

– Личное заявление мужчины «батюшка был расстригой» не имеет силы, пока его не подтвердит духовный суд. Он просто соврал тебе, Глаша. А твои родные… были слишком горды, чтобы разбираться с бумагами и судиться с подлецом. Они предпочли умереть, не думая о том, что после их смерти некому будет заботиться о тебе.

Меня затрясло. От жестокой правды его слов, от осознания того, как цинично мерзавец сыграл на светских предрассудках, погубив целую семью. Но внезапно сквозь этот ужас пробилась ясная, звенящая мысль.

– Если бы они выбрали путь чернил… – медленно произнесла я, поднимая на него глаза. – Если бы они тогда доказали правду… я бы три года была послушной женой мерзавца. Жила бы с ним, рожала ему детей, ненавидела бы каждый день… И никогда, слышишь? никогда бы не узнала тебя.

Кирилл замер. В его глазах что-то дрогнуло – боль? благодарность? – я не успела разобрать, потому что в следующий миг он оказался рядом и его губы накрыли мои.

Не так, как в прошлый раз – нежно и бережно, будто я могла рассыпаться от неосторожного прикосновения. Сейчас он целовал меня так, словно тонул. Словно я была последним глотком воздуха.

И я отвечала ему тем же.

Потому что внутри меня что-то кричало: а что если это правда? Вдруг где-то в пыльной метрической книге действительно есть запись, которая делает меня чужой женой? Что если завтра все закончится – не потому, что мы так решили, а потому, что какая-то бумажка дает мерзавцу право…

Я вцепилась в Кира, притягивая ближе. Еще ближе. Чтобы между нами не осталось места для страха.

Его руки уже знали мое тело – и оно помнило его руки. Не было неловкости первого раза, не было благоговейной осторожности. Только отчаянное, почти болезненное желание доказать друг другу: мы здесь. Мы настоящие. Мы – есть.

Его губы скользнули по моей шее – туда, где бешено колотился пульс. Я запрокинула голову, открываясь ему, и услышала его сорванный выдох. В прошлый раз он раздевал меня медленно, почти ритуально – каждая завязка, каждая шпилька. Сейчас мы оба торопились, будто боялись, что кто-то ворвется и отнимет у нас это мгновение.

Одежда мешала. Я дергала полы его кителя, он рвал шнуровку, и где-то на краю сознания мелькнуло: завтра придется зашивать. И пусть. Господи, да пусть.

Платье упало на пол. Я стянула с Кира рубашку, провела ладонями по груди – знакомые шрамы, знакомое тепло, знакомый запах его кожи. Мои. Он – мой. А я – его. Что бы там ни было написано в церковных книгах.

Он подхватил меня на руки, и в мире не осталось ничего, кроме стука его сердца, жара его тела. Ни страхов, ни осторожности, ни запретов. Сейчас было важно только одно – доказать, выжечь друг на друге это знание: мы вместе. И пусть завтра рухнет мир – сегодня мы будем жить.

Когда он опустил меня на постель, я потянула его за собой. Жадно, нетерпеливо. Его тело – тяжелое, горячее, знакомое – накрыло меня, и только ощутив эту тяжесть, я наконец смогла вздохнуть по-настоящему.

– Глаша, – выдохнул он мне в губы. Будто мое имя было заклинанием.

– Мой, – шепнула я.

Его ладонь прошлась по моему бедру, и я выгнулась навстречу. Тело само помнило, как это – быть с ним. Помнило и требовало. Его пальцы нашли то место, от прикосновения к которому по коже пробежал огонь, и я закусила губу, чтобы не застонать в голос.

– Не сдерживайся, – хрипло шепнул он, прежде чем заглушить поцелуем мой стон.

И я перестала сдерживаться.

Он брал меня так, словно хотел оставить на мне свой отпечаток, присвоить каждую клеточку. И я хотела этого. Даже не так. Мне нужно было это. Сейчас. Всегда. Как воздух. Как вода. Мы двигались вместе, и в какой-то момент я перестала понимать, где заканчиваюсь я и начинается он. Я впивалась ногтями в его спину, он стискивал меня так, что ребра трещали, и это было правильно. Эта почти-боль была правильной, потому что напоминала: мы живые. Мы настоящие. Мы здесь.

Его дыхание срывалось. Мое имя на его губах мешалось с чем-то бессвязным – то ли ругательством, то ли молитвой. Я цеплялась за него как за единственную опору в мире, который грозил рухнуть, и волна нарастала – неотвратимая, ослепляющая.

Когда она накрыла меня, его ладонь легла мне на губы, заглушая крик. Я прикусила его палец – не больно, просто чтобы за что-то держаться, пока мир рассыпался на осколки и собирался заново.

Он замер на мгновение – я ощутила, как напряглись мышцы на его плечах, как он борется с собой. А потом отстранился, уткнувшись лицом мне в шею, и его тело содрогнулось.

Он снова позаботился обо мне. Даже сейчас, в этом безумии, он помнил об этом.

Мы лежали, переплетясь так, что не разобрать, где чья рука, чья нога. Стало слышно, что по подоконнику тарабанит дождь. Кирилл поднял голову: стукнула рама – и снова притянул меня к себе. Я прижалась к его груди, слушая, как постепенно успокаивается его сердце. Кир гладил меня по спине – долгими, медленными движениями, и внутри меня постепенно расслаблялся тугой узел.

Страшный вопрос никуда не делся. Он ждал за стенами этой комнаты, таился в темноте еще одним ночным татем. Но сейчас, в кольце сильных рук, под мерный стук дождя этот вопрос казался… решаемым. Задачей, а не приговором.

– Я найду способ, – глухо сказал он. – Развяжу это. Не знаю как, но развяжу.

– Знаю, – отозвалась я.

И странное дело – я действительно знала. Не верила, не надеялась – знала. Исправник Стрельцов, человек, который совсем недавно раскладывал по полочкам параграфы церковного права, который привык жить по букве закона, – найдет выход. Потому что я ему нужна.

Потому что он мне нужен.

– Спи. – Он поцеловал меня в макушку и натянул одеяло. – Завтра понадобится ясная голова.

– Останься.

– Если нас застанут…

– Плевать, – прошептала я ему в грудь.

Он усмехнулся.

– Неправда. Тебе не плевать. И мне не плевать, что будут говорить о тебе. Но до рассвета я буду здесь.

Я закрыла глаза.

Наверное, где-то в теории мне действительно было не все равно. Но сейчас куда важнее было, что он рядом. Что он здесь.

Разбудил меня поцелуй. Серые предрассветные сумерки заглядывали в комнату. Кирилл, уже полностью одетый, склонился ко мне.

– Пора?

Он кивнул.

Я потянулась к нему, обвила шею руками. Одну минуту. Только одну.

– Который час?

– Рано. Самое время для преступников и влюбленных, – улыбнулся он.

Я не удержалась.

– Только не вздумай прыгать в окно. Не по чину.

– Не прыгать. По карнизу.

– С ума сошел?

– Он широкий. Ничего сложного.

– Не буду спрашивать, сколько раз ты так вылезал по карнизу из чужих спален, – буркнула я.

Он снова рассмеялся.

– Не помню. Забыл всех после того, как узнал тебя.

– Льстец, – проворчала я, но губы против воли расплылись в улыбке.

Кирилл высвободился из моих объятий, распахнул окно. Сырая свежесть заполнила спальню.

– Ночью был дождь. Скользко! – опомнилась я.

– Глаша, я ходил по тропам над ущельем. – Он усмехнулся. – Мокрый карниз – это не страшно. Страшно было бы не прийти к тебе этой ночью.

Я все же не выдержала – подбежала к нему. Прижалась всем телом.

Еще один поцелуй – долгий, от которого снова перехватило дыхание.

– Еще немного – и я не уйду, – выдохнул он, отстраняясь.

Перекинул ноги через подоконник.

Высунувшись в окно, я смотрела, как он переступает по узкому карнизу, прижавшись спиной к стене. Спокойно. Уверенно. Будто по гимнастическому бревну, а не над парой саженей пустоты.

Я вспомнила как дышать, только когда он исчез в своем окне.

А потом он высунулся обратно. Встрепанный, с расстегнутым воротом, совсем не похожий на сурового исправника. Улыбнулся – широко, по-мальчишески. И послал мне воздушный поцелуй.

Я поймала его и прижала ладонь к губам.

Он сделал это нарочно. Я знала. Понимал, что я сейчас стою и думаю о метрических книгах, о гусарах, о том, что будет завтра. И этой мальчишеской выходкой словно говорил: смотри, мы еще живы. Мы еще можем дурачиться. Не все потеряно.

Внизу скрипнула дверь: Матрена вышла с подойником.

Я отступила в глубь комнаты. За окном светало. Дождь кончился, и сквозь рваные облака пробивались первые лучи солнца.