Текст книги "Хозяйка старой пасеки 4 (СИ)"

Автор книги: Наталья Шнейдер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

4

Когда повозка, миновав городскую заставу, въехала на мощенную булыжником улицу, я невольно подалась вперед.

Большие Комары не пытались казаться столицей, но и захудалым городишкой не выглядели. Видимо, сказывалось влияние императорского двора, проводившего здесь лето. Мощеные улицы. Кое-где, правда, мостовая оставляла желать лучшего, и было очевидно, что в слякотную пору в этих местах бывает грязно. Ровные ряды домов: когда мы миновали окраину, не осталось ни одного вросшего в землю или покосившегося. Двухэтажные каменные особняки – богатых купцов и зажиточных дворян, как пояснил мне Нелидов – сияли свежей желтой и нежно-голубой краской. Деревянные дома людей попроще были выкрашены в неброские серые и кофейные тона, на которых выделялись белоснежные наличники и резные карнизы. Перед многими домами были разбиты палисадники, и сейчас в них буйно цвели пионы, ирисы и ранние розы.

Мы не стали заезжать на сам рынок. Остановились на краю площади. Чуть дальше виднелись аккуратные навесы, за ними каменные строения, напомнившие мне гостиный двор. Но здесь теснились крестьянские телеги, а кто-то и вовсе торговал с расстеленной на земле холстины.

Герасим втиснул нашу телегу между возом, груженным глиняными горшками, и телегой, с которой бойкая баба предлагала «холстины беленые». Где-то кудахтали куры и хрюкали поросята.

Матрена пристроила на край телеги доску, застелила полотном, начала аккуратными рядами выкладывать веники. Руки у нее дрожали. Герасим покачал головой. Тронул Матрену за локоть. Взял веник и с улыбкой шагнул к проходящей мимо даме в летах, не так чтобы заступить дорогу, но чтобы его заметили. Та смерила Герасима взглядом с ног до головы. Посмотрела на веник.

– И почем?

Герасим все с той же улыбкой растопырил пятерню. Кивнул на Матрену. Та пискнула:

– По пятаку, матушка. Хорошие веники, свежие, пышные, душистые.

Герасим кивнул ей почти с гордостью.

Женщина взяла веник, встряхнула. Придирчиво оглядела.

– Да за пятак я у Сидоркина три возьму. Давай по три змейки, и я сразу десяток заберу.

Матрена побледнела. Растерянно посмотрела на меня. Вспомнив, что ей велели спрашивать Герасима, а не барыню, ойкнула и повернулась к дворнику. Тот едва заметно качнул головой.

– Не могу, барыня. – Видно было, что эти простые слова дались Матрене с трудом.

– Мужика своего, значит, слушаешь, – кивнула женщина. – Суров, поди, мужик, с таким не забалуешь.

Матрена, красная как маков цвет, опустила глаза. Герасим кхекнул в бороду.

– По четыре отдашь, и по рукам, – обернулась покупательница к Герасиму. – Десяток за сорок змеек – хорошая цена.

Дворник кивнул и подставил ладонь. Медленно пересчитал монеты и широким жестом указал на телегу – выбирай, мол.

Наконец покупательница ушла. Герасим улыбнулся Матрене. Та снова зарделась. Решившись, набрала в грудь воздуха и крикнула:

– Венички… кому венички!

– Думаю, они справятся, – сказал Нелидов. – Пойдемте, кликну вам извозчика.

День закрутился в пестром калейдоскопе улиц, вывесок, лиц и запахов.

Тощий пожилой тевтонец обнюхал кусочек воска – не знаю, что он пытался понять сквозь густой аромат камфары – пожевал его. Разломил, долго и пристально изучал излом. Растер воск в руках, а потом растопил в фарфоровом тигле и пропустил через сито прозрачную жидкость – как будто и так не было ясно, что примесей в воске нет.

– Гут, фройляйн. Ошень гут!

Я приготовилась к долгому торгу, но аптекарь согласился сразу. То ли я продешевила, то ли «иноземец» еще не привык к местным торговым обычаям.

Я просто не смогла проехать мимо булочной от которой на всю улицу разносился теплый запах свежей выпечки и корицы. Купила себе калач – выехали затемно, и я успела проголодаться – по медовому прянику для своих домашних и диковинку – сахарный петушок на палочке для Катюшки.

Хозяин бани торговался долго и с удовольствием, словно компенсируя быстрое согласие аптекаря. На мой осторожный намек о Кошкине лишь хохотнул: «Ко мне в баню придворные ходить не гнушаются, а один раз сама императрица-матушка пожаловала» – и пустился в пространный рассказ о том, как ради высочайшего визита пришлось на целый день закрыть баню для посещений. Он даже велел принести резную шкатулку, в которой хранился злотник – монета, подаренная самой императрицей.

Я поняла намек и мимолетно упомянула в разговоре чету Северских. Купец разулыбался, но торговаться стал еще азартнее, будто это было проявлением особого уважения. Мы договорились, что я привезу ему еще березовых веников, а как березовый лист станет слишком жестким и грубым – дубовых. И, самое главное – липовых, нежных, целебных, которые заготавливают лишь пару недель перед цветением. Не зря же мое имение называется Липки.

Не обошлось и без отказов. Кого-то для меня не было дома, у кого-то внезапно не нашлось средств, а кто-то уже давно и прочно работал с «другими уважаемыми господами». Может, и правда работал – в конце концов, я не на пустое место приехала.

Как бы то ни было, я возвращалась на рынок уставшая от тряски по мостовой и разговоров, но довольная. Да, это были не многомиллионные контракты. Все же лиха беда начало.

Веников на телеге почти не осталось. Матрена, разрумянившаяся и веселая, нахваливала барышне товар: «Венички легкие. Усталость как рукой снимают, кровь разгоняют, душу радуют». Я даже остановилась на миг, не сразу узнав в этой бойкой торговке забитую бабу. Герасим встретился со мной взглядом, улыбнулся так гордо, словно это он сам лишь несколько часов назад боялся поднять глаза на людей.

Я улыбнулась им в ответ, взгляд скользнул по толпе… и улыбка приклеилась к лицу, когда неподалеку я увидела Заборовского.

Он снял шляпу и поклонился, широко улыбаясь. Я стиснула зубы. Больше всего мне хотелось просто повернуться к Заборовскому спиной. Однако этикет – так его и разэтак! – требовал, чтобы отказ в приветствии был элегантным и малозаметным для третьих лиц, но абсолютно ясным для адресата. Проигнорировать поклон – все равно что в наше время обложить матом вместо «здравствуйте».

Так что пришлось едва заметно кивнуть и отвести взгляд, выискивая в толпе Нелидова. Где он там со своим «полевым наблюдением»?

Заборовский сузил глаза, поняв намек. Отвернулся, тоже выглядывая кого-то. Подошел к мужчине с медной бляхой на темно-зеленом мундире и начал ему что-то говорить.

Мелькнула и исчезла серебряная монета – а может, мне это померещилось.

Мужчина с бляхой двинулся к моей телеге, и народ расступался перед ним, кланяясь.

Улыбка сползла с лица Матрены, она опустила глаза в пол, затеребила подол сарафана. Герасим посмурнел.

Откуда-то из толпы вынырнул Нелидов, встретившись со мной взглядом, качнул головой.

Я мысленно ругнулась и пошла к телеге.

– Так-так… – протянул мужчина. Взял веник двумя пальцами, покрутил его с таким видом, будто извлек из ямы нужника. – Это что за сор?

Матрена побледнела, глядя в землю.

– Телегу и товар я конфискую. Нечего всяким деревенщинам жителям нашего славного города дрянь продавать.

– Позвольте, что тут происходит? – вмешался Нелидов. – Господин квартальный надзиратель, на каком основании вы собираетесь конфисковать товар у этих крестьян?

– Ваше благородие, я тут за порядок отвечаю. Вы пытаетесь противодействовать законной власти. – Квартальный ухмыльнулся. – Может, эти веники вовсе краденые, а вы, ваше благородие, хотите воров от правосудия уберечь?

– Батюшки, да что ж это делается-то! – всхлипнула Матрена.

Я прибавила шагу. А квартальный, кажется, уже почувствовал запах крови. Или легкой наживы.

– Я гляжу, вы, ваше благородие, больно уж печетесь об этих торговцах. Уж не в доле ли с ними? Али товар этот краденый и есть – ваш?

Нелидов побелел от ярости.

– Да как вы смеете!..

– А то как же, – не унимался смотритель, играя на публику. – Все мы знаем, как оно бывает. Иной барин, что состоянье свое проиграл, не побрезгует и мужицким промыслом поживиться. Вон, поглядите, добрые люди! Дворянин, а за воров вступается! Может, нам его самого к исправнику отвести, для дознания?

Толпа загудела. Кто-то неодобрительно, кто-то – с откровенным злорадством.

– Это мои люди, – ровно и четко произнесла я. Внутри все клокотало от злости, но голос оставался ледяным. Я запомнила урок, невольно преподанный мне мужем Матрены. – Я – Глафира Андреевна Верховская, дворянка. И я даю вам слово…

Квартальный, который поначалу осекся, опомнился.

– Барышня, не ваше это дело с властями спорить. Если у вас какие-то вопросы – идите, жалуйтесь исправнику. Он разберется.

– Кирилл Аркадьевич разберется, не сомневаюсь, – кивнула я. – Он любит гостить в нашем имении. Я обернулась. – Сергей Семенович, вас не затруднит взять извозчика и доехать до управы? Или подождите. Будьте любезны, найдите мне перо и чернила. Я напишу Кириллу Аркадьевичу, чтобы вам не пришлось долго объяснять.

– Как прикажете, Глафира Андреевна.

Квартальный нахмурился, пытаясь понять, не блефую ли я. Я улыбнулась.

– И заодно Виктору Александровичу об увиденной мною сегодня попытке нарушения порядка человеком, призванным смотреть за порядком. Похоже, кто-то должен сторожить сторожей.

И тут из толпы раздался звучный голос.

– Ах, Глафира Андреевна, какими судьбами! – Заборовский подошел ближе. – Неужели решили лично проверить, по какой цене мужики овес продают? Похвальное рвение для хозяйки. Или… – добавил он чуть тише, но так, чтобы слышали все. – Или дела имения настолько плохи, что вы вынуждены лично торговать с телеги?

– Эраст Петрович, почему я не удивлена, – пропела я. – Вы, как всегда, судите всех по себе.

Вокруг все старательно делали вид, будто заняты собственными делами. Не забывая коситься в нашу сторону. Еще бы, нечасто баре выясняют отношения.

– В отличие от ваших, мои дела идут прекрасно, – продолжала я. – Настолько, что я даже могу позволить себе благотворительность.

Я указала на Матрену и телегу.

– Вместо того чтобы, подобно вам, развлекаться охотой и картами, я приняла на себя заботу о своих крестьянах. И не поленилась лично проследить, чтобы никакой недобросовестный делец их не обобрал и каждая змейка, заработанная честным тружеником, попала в его, в смысле, ее кошель.

– Благотворительность? Браво! – Заборовский демонстративно похлопал в ладоши. – Ты как всегда щедра, душа моя. – Он понизил голос, но шепот его был слышен всей площади. – Особенно по ночам. Так что же, теперь ты раздаешь свою… благосклонность мужикам? – Он указал на Герасима.

Кто-то хихикнул.

Нелидов потянул с руки перчатку.

– Сергей Семенович. – Я не повысила голос, но Нелидов замер. – Ваша перчатка стоит дороже, чем весь господин Заборовский. Не стоит марать ее. Лучше помогите Герасиму собрать товар. Торговля на сегодня окончена.

Толпа, до сих пор гудевшая, притихла. Неужели это я вдруг обрела такую чудодейственную силу убеждения? Нет. Народ начал расступаться и кланяться.

К нам приближался исправник.

Он был еще слишком далеко, чтобы мне присесть в реверансе. Но, кажется, теперь я не одна. Я снова улыбнулась Заборовскому.

– А может, продать вам эти веники, Эраст Петрович? Сходите в баню. От вас смердит куда сильнее, чем от моего дворника после целого дня работы в хлеву.

– После вас, душа моя, после вас. Впрочем, тебе это не поможет… Тело-то можно отмыть. Но замаранное грязью имя – никогда. Твое имя давно пахнет отнюдь не розами.

Стрельцов скрестил руки на груди и замер. Сейчас на его лице не было даже того любопытства, как когда он наблюдал за моим спором с Кошкиным. Статуя.

Внутри что-то сжалось. Я сглотнула вставший в горле ком. Похоже, все оскорбленные отказом мужчины одинаковы. Зря я надеялась на его благородство. Придется рассчитывать только на себя.

Я улыбнулась.

– Знаете, Эраст Петрович, вы правы. Мое имя действительно пахнет не розами. Оно пахнет медом, воском и честным трудом.

– И нищетой, – ухмыльнулся он.

– Господь велел нам в поте лица добывать хлеб свой. Я благодарю Его за то, что избавил меня от вас. И за урок, им преподанный. Жаль только, что Он выбрал для этого урока такое никчемное существо.

– Однако вы помнили обо мне все эти годы, – самодовольно протянул Заборовский.

– Помнила. Как помнят вкус рвоты после дурной пищи. И больше не тащат в рот что попало.

В толпе загоготали. Заборовский побелел.

– Ах ты шлюха!

Кто-то ахнул, кто-то взвизгнул.

– Господин Заборовский, – раздался холодный голос.

Все стихло. Заборовский обернулся.

– А, Кирилл Аркадьевич. Вы видите, что себе позволяет эта… особа!

– Я вижу нарушение общественного порядка. – Он обвел взглядом притихшую толпу. – Вы тоже это видите, господа?

Кто-то поддакнул. Стрельцов кивнул сам себе.

– Квартальный! Почему не пресек?

– Так я, ваше благородие…

– Зайдешь в управу, я с тобой потом побеседую. – Исправник снова повернулся к Заборовскому. – Еще я вижу попытку публичной клеветы и нанесения умышленной обиды. – Его голос стал жестче. – Что, согласно Манифесту о поединках и восстановлении порядка в дворянском обществе, является тяжким преступлением, за которым следует судебное разбирательство и лишение чести.

Заборовский скрежетнул зубами.

– Это было… в порыве гнева. Глафира Андреевна, я приношу вам свои извинения.

Он широко улыбнулся исправнику.

– Извинения принесены публично. Я могу быть свободен, господин исправник?

– Не торопитесь.

В голосе Стрельцова не было ни единой эмоции. Так мог бы говорить оживший свод законов, и меня передернуло от этого тона.

– Позвольте мне как исправнику этого уезда уточнить некоторые детали. Вы, Эраст Петрович Заборовский, были осуждены за участие в дуэли с Павлом Андреевичем Верховским, разжалованы в рядовые и сосланы в Скалистый край.

– Я отбыл свое наказание и выслужил прощение, – вскинулся бывший гусар.

– Похвально. Однако вам должно быть известно, что отбытие наказания за одно преступление не искупает другие. Вы, господин Заборовский, только что, в присутствии десятков свидетелей, произнесли клевету в адрес дворянки. Согласно манифесту о поединках, это тяжкая обида в присутствии многих. Это первое.

В толпе зашептались.

– Второе – вы заявили о неспособности Глафиры Андреевны вести хозяйство должным образом и мнимой нищете. Мало кто согласится иметь дела с плохой хозяйкой. То есть вы не только оклеветали ее, но пытались нанести почтенной помещице экономический ущерб, распространяя порочащие ее слухи.

Заборовский побелел.

– Но я лишь высказал мнение!

– Вы нанесли публичное оскорбление дворянке. Раньше вы уже были осуждены и сосланы. Теперь вы вновь совершаете преступление против чести. Повторное преступление наказывается ужесточенно.

– Вы в своем уме? – возмутился Заборовский.

Стрельцов продолжал перечислять тоном робота:

– Согласно уложению о наказаниях, вам грозит заключение в крепость на срок от восьми месяцев до полутора лет, штраф в размере от пятидесяти до пятисот отрубов. Если же уездный суд признает ваши действия особо оскорбительными для дворянского сословия, возможно лишение некоторых прав состояния и повторная ссылка на службу в удаленные гарнизоны. – Стрельцов тонко улыбнулся. – Вы, между прочим, только что поставили под сомнение и мой разум, что может быть расценено как оскорбление представителя власти при исполнении.

Заборовский открыл рот, но слова застряли у него в горле. Он посмотрел на меня, и в его глазах была уже не ярость, а откровенный страх. Я же смотрела на него и не чувствовала ничего, кроме горечи. Что бы ни произошло дальше, оно не вернет ни мертвых, ни ту девочку, которая поверила в настоящую любовь.

– Однако, – сказал Стрельцов, и его тон чуть смягчился, давая Заборовскому призрачную надежду. – Закон также предполагает возможность примирения сторон. Если госпожа Верховская сочтет ваши извинения достаточными и подаст прошение о прекращении дела…

Заборовский опустился на колено.

– Глафира Андреевна, я…

Я честно попыталась найти в душе хоть каплю жалости.

– Не позорьтесь, Эраст Петрович. Я не приму ваших извинений. Никогда. Кирилл Аркадьевич, я настаиваю, чтобы этот человек ответил по всей строгости закона.

Взгляд Стрельцова на мгновение потеплел, но он тут же снова надел маску бесстрастного исправника.

– Что ж, так тому и быть. Гришин!

Из толпы вывинтился пристав.

– Арестовать господина Заборовского. Предъявленные обвинения: публичная клевета, нанесение оскорбления дворянке и… – он посмотрел на Заборовского, который инстинктивно сделал шаг назад, – … сопротивление законным требованиям представителя власти. Доставить в участок.

Заборовский дернулся, когда Гришин взял его за локоть.

– Вы пожалеете об этом!

Стрельцов остался невозмутимым.

Гришин и подскочивший квартальный повели бывшего гусара прочь. Толпа молча расступалась. Стрельцов повернулся ко мне.

– Глафира Андреевна. – Его голос звучал так же бесстрастно, но глаза улыбались. – Вам придется проехать со мной, чтобы дать официальные показания.

5

Собраться с мыслями удалось не сразу. Я знала зануду, готового воспитывать меня по поводу и без. Помнила страстного и нежного любовника в темноте спальни. Героя, готового пожертвовать собой ради остальных – там, в омшанике, когда он уже закрывал собой шипящую гранату и, если бы не магия Вареньки… меня передернуло при этой мысли. Но сейчас – точнее, пару минут назад – передо мной стоял безжалостный инквизитор. Паук в паутине, хладнокровно наблюдающий, как шершень бьется, пытается жалить, не понимая, что каждый рывок запутывает его лишь сильнее. Пока не придет время впрыснуть яд.

Такой Стрельцов пугал до озноба.

Знаю ли я этого человека на самом деле?

– Сергей Семенович, пожалуйста, присмотрите, пока Матрена и Герасим собирают товар, и можете отправляться с ними домой, – приказала я, сама удивляясь, как спокойно звучит мой голос.

– Но… Глафира Андреевна, как же будете возвращаться вы сами? Вы не можете оставаться в городе одна. Я должен вас сопровождать.

– Глафира Андреевна будет не одна, – вмешался Стрельцов. Обернулся к Матрене. – Поедешь с барыней в управу.

– За что, ваше благородие? – охнула она.

– Не «за что», а «зачем», – улыбнулся он. – Люди плохо болтают о барышнях, которые разъезжают по городу наедине с мужчиной. Даже если мужчина – исправник, а поездка связана с необходимостью правосудия.

Показалось мне или в его голосе промелькнуло что-то похожее на сожаление?

Я заколебалась. Дуэнья была нужна мне как собаке пятая нога, но…

Но как же я скучала!

И он, кажется, тоже. Потому что сейчас на меня смотрел не исправник, заботящийся о приличиях. Мужчина, во взгляде которого я видела то, в чем не хотела признаться самой себе. Если мы останемся наедине, одного прикосновения хватит, чтобы я потеряла голову. Чтобы мы оба потеряли голову.

А голова мне еще пригодится.

Но лучше бы тут не было Матрены.

– У людей языки что помело, как начнут мести – не остановишь, – согласилась она.

– Но мы уже ездили с вами к Северским.

Что я несу? Мало мне только что разразившегося скандала, надо окончательно похоронить остатки репутации? Чтобы Марья Алексеевна потом не смогла защитить очередную оступившуюся Глашу, Машу или Дашу?

– Тогда мы не ехали в одной коляске. Тогда возницей был пристав. Тогда вы направлялись в гости к княгине. Тогда, наконец, я не был… – Он стиснул челюсти, будто пытаясь остановить неосторожные слова. – Я не был вынужден останавливать господина Заборовского. Любая ваша оплошность сейчас подтвердит его слова в глазах общества. Глафира Андреевна, почему вам нужно напоминать об этом?

– Потому что я – дура, – вырвалось у меня. – Простите.

Щеки зарделись. От стыда или от его взгляда?

– Однако Матрена не поможет Глафире Андреевне вернуться в имение, – очень вовремя вмешался Нелидов.

– У меня есть выезд, и я доставлю обеих в усадьбу. Тем более что дела снова требуют моего присутствия в деревне.

Нелидов кивнул. Меня так и подмывало спросить, как продвигается расследование, но не здесь. И не сейчас.

В коляске извозчика оказалось всего два места. Матрена двинулась было к козлам, но Стрельцов жестом указал ей на коляску, а сам устроился рядом с кучером. Матрена сдвинулась в угол, сжалась, стараясь занимать как можно меньше места. Я сделала вид, что не заметила ее смущения и того, как она всю дорогу смотрит на свои стиснутые на коленях руки. Сама я пыталась разглядывать город – но дома, мимо которых я проезжала днем, не узнавались и не оставались в памяти. Взгляд то и дело возвращался к прямой спине Стрельцова. Воздух между нами словно наэлектризовался, так что дышать было тяжело.

Мимо лица промелькнуло что-то светлое. Я машинально отмахнулась. Бумажная птичка изменила направление и упала прямо в руки гимназисту. Тот озадаченно посмотрел на нее, толкнул в бок приятеля. Переглянувшись, оба шмыгнули в кондитерскую. А из окна богатого особняка, мимо которого мы проезжали, раздался пьяный смех. Со второго этажа слетела еще одна птичка, и еще. Я оглянулась. За нашими спинами начал собираться народ. Мужики, бабы, мальчишки с криком и смехом тянули руки, пытаясь поймать летящих в окно птичек.

– Останови, – велел Стрельцов извозчику. – Прошу прощения, Глафира Андреевна.

Он направился к дому. Я тоже вылезла из коляски, разглядывая сцену.

Молодой человек, стоящий в оконном проеме, выглядел ровесником Кирилла, может, чуть моложе. Золотистые кудри рассыпались по высокому лбу, черты лица правильные. Если бы не мутный, расфокусированный взгляд и алая краска, заливающая щеки, с него можно было бы писать ангела. Не пухлого херувимчика с крылышками, а падшего ангела. Молодой человек был безбожно пьян. Одной рукой он оперся о раму, второй потряс бумажкой.

В толпе одобрительно засвистели.

– Это ж деньги! – ахнула Матрена. – Муж из города привез, показывал. Ассигнации.

Она выговорила это слово старательно, будто заученное. Добавила:

– И все же медь да серебро – оно вернее будет.

Молодой человек в пару движений сложил очередной самолетик и запустил в толпу.

– Кирилл Аркадьевич! Сокол вы наш ясный! – радостно закричал он, высовываясь в окно так, что я испугалась: упадет! – Вот уж не ждал! Поднимайтесь к нам, выпейте со мной! Мне сегодня невероятно везет!

Из глубины комнаты донесся чей-то недовольный пьяный голос:

– Алексей, брось свои глупости! Вернись за стол! Я должен отыграться!

– Да погоди ты! – отмахнулся пьяный. Снова свесился через подоконник. – А где же ваша прелестная кузина? Ванька, открой!

Дверь отворилась. Через некоторое время исправник появился в окне рядом с Алексеем. Сказал что-то коротко и жестко – я не расслышала, но смеяться пьяный перестал. Окно закрылось, задернулась штора.

На улице разочарованно загудели. Исправник вышел на крыльцо.

– Разойдись.

Он говорил негромко, но услышали, кажется, все. Народ заворчал, я напряглась, однако люди начали расходиться. Стрельцов дождался, пока прохожие снова двинутся по своим делам, и только тогда вернулся к коляске.

– Вам не следовало выходить из двуколки, – сказал он, подавая мне руку. – Они могли взбунтоваться, и тогда вам пришлось бы быстро уезжать.

Он был прав, поэтому я молча влезла в коляску.

– Еще раз прошу прощения за задержку. – Стрельцов взобрался на козлы. – Столичная золотая молодежь. Считают, что весь мир у их ног.

Повозка тронулась.

– Иногда я жалею, что полвека назад государь отменил обязательную службу для дворян, – с горькой усмешкой добавил Стрельцов. – Возможно, тогда таких вот… пустых прожигателей жизни было бы меньше.

Он помолчал, глядя перед собой, и добавил уже тише:

– А может, и больше. Тех, кто сломался бы, не выдержав.

Молчание стало еще более вязким, тягостным. Не знаю, о чем думал Стрельцов. Я – о том, не был ли этот красавчик предметом воздыханий Вареньки. Что сказала бы она, увидев его сегодня – если, конечно, я не ошибаюсь в своих догадках. Ужаснулась бы? Или объявила бы пьяный кураж щедростью и широтой души? У влюбленных барышень мозг отключается напрочь – и я тому отличный пример.

Я прекрасно понимала и страх Стрельцова за кузину, и ее отчаянное желание доказать, что она уже взрослая. Его попытки защитить – и ее право учиться на собственных ошибках, потому что не родилось еще ни в одном мире подростка, способного научиться на чужих.

Вот только плата за ошибки может быть чересчур велика. И этому я тоже отличный пример.

Стоит ли говорить Вареньке, что я, возможно, видела в городе ее идеал – в далеко не лучшем свете? Не поверит. Скажет – не он. Или решит спасать падшего ангела – ведь исключительно настоящей любви ему не хватает, чтобы осознать истинные ценности.

Стоит ли говорить Стрельцову о приглашении? Да. Однозначно – да. Я поежилась, представив его реакцию, и начала подбирать слова.

Как ребенок, честное слово.

Я так и не раскрыла рта, пока мы подъезжали к управе. Пока поднимались по трем ступенькам лестницы и шли по полутемному коридору – и Стрельцов приказывал какому-то служащему послать к нему за его выездом. Наконец мы подошли к двери кабинета.

– Посиди здесь, – велел он Матрене, указав на скамью. Жестом пропустил меня вперед.

Закрылась тяжелая дверь. Мир исчез. Остались только его руки, сжавшие мои плечи, и его лицо совсем близко.

– Я скучал, – выдохнул Кирилл.

И этот едва слышный шепот стер из памяти и Вареньку, и Кошкина, и Заборовского.

Я потянулась навстречу его губам – требовательным, настойчивым, будто он хотел наверстать все дни разлуки одним поцелуем. Не было больше хладнокровного исправника, одним словом разогнавшего толпу. Был мужчина, который целовал меня так, будто эти секунды наедине – все, что у нас есть.

И так оно и оказалось, потому что миг спустя он отстранился. Прижался лбом к моему.

– Во всем здании слуховые трубы, – шепнул он. – Я схожу с ума.

С видимым усилием он отступил. Одернул китель.

– Пожалуйста, Глафира Андреевна. – Он указал на стул.

Я помедлила: колени не держали.

– Позвольте. – Кирилл подхватил меня под руку, и пальцы едва заметно погладили мой локоть.

Я рухнула на стул, он устроился по другую сторону крытого зеленым сукном стола. Вовремя. В дверь постучали.

– Да, – сказал Стрельцов.

Слуга, или как его там, внес в кабинет поднос с чайными приборами. Я старательно уставилась в окно, делая вид, будто меня не интересуют всякие там…

Кирилл сам разлил нам чай.

– Глафира Андреевна, я должен извиниться. Вас как дворянку я должен был расспросить у вас дома, а не везти в управу. Но нужно было…

– Не стоит. – Я прокашлялась. – После той отвратительной сцены на рынке я готова была убраться хоть в камеру.

– И простите меня за медлительность. Я должен был…

Я покачала головой.

– Я поняла, почему вы не вмешались сразу. И… – Я взяла чашку и тут же поставила ее обратно, боясь расплескать. – Не буду врать, на миг мне показалось, будто вам нравится то, что вы видите. Простите. Я привыкла, что мужчины сперва бьют… швыряют перчатку, потом думают. Но вы дали Заборовскому закопать себя самому, и это… потрясает. Вы – опасный человек, Кирилл Аркадьевич.

Он отставил чашку. Потянулся через стол, накрыл мои пальцы своими и тут же снова выпрямился, будто и не было этого мимолетного прикосновения, от которого по нервам пробежал ток.

– Не для вас.

– Очень на это надеюсь. – Я улыбнулась. – Хотя, не скрою, я бы с огромным удовольствием наблюдала, как бы вы дали ему по наглой роже.

– Это было бы недостойно дворянина, – тонко улыбнулся он.

Притянул к себе лист бумаги.

– Поскольку речь идет о деликатных вещах, я сам побуду вашим писарем. Но… Я должен понимать: вы отдаете себе отчет в том, что не все будут деликатны. Я вынужден буду выпустить Заборовского под домашний арест до суда, и, как бы я ни пытался ускорить процесс, он будет затягивать его со своей стороны, и все это время ваше имя будут полоскать в гостиных.

Я криво усмехнулась.

– Как всегда: беспутная девка загубила хорошего мальчика. Даже если у мальчика уже седые муд…

Стрельцов закашлялся.

– Простите, мужественные усы, – поправилась я.

Когда он снова выпрямился, в его глазах плясали смешинки. Но они исчезли, когда он заговорил.

– К сожалению, вы правы. Если вы хотите продолжить это дело, у вас есть несколько путей. Самый простой – уехать на воды. Марья Алексеевна с удовольствием ссудит вам…

– Исключено, – перебила я. – Вы видели мои финансовые документы. А Марья Алексеевна и без того была так добра, что купила у меня совершенно ненужную ей вещь.

– Та шаль прекрасна, и ее можно передать по наследству внукам, – возразил Стрельцов. – Однако понимаю. Бегство – не в вашем характере. Значит, вы пойдете в атаку. Сегодня же, сейчас же напишете княгине Северской.

– Я не могу все время прятаться за спиной Нас… Анастасии Павловны. Только сегодня я писала ей…

Он жестом прервал меня.

– Вы не будете прятаться за ее спиной. Вы попросите ее вместе с вами и Марьей Алексеевной навести визит Крутогоровым. В присутствии обоих супругов вы выразите хозяйке сочувствие. Вы будете очень сожалеть, что ее желание помочь ближнему втянуло ее в безобразный скандал. Она приняла в своем доме вернувшегося из ссылки, представила его свету как всё осознавшего и раскаявшегося, и что? Он в шаге от повторной ссылки. Ее имя теперь будут трепать на всех углах как имя той, что привезла к вам этого господина – пусть и с благой целью примирения. А Денис Владимирович? Скандал может повредить его деловым интересам.

– Поняла, – медленно произнесла я. – Она сама растерзает Заборовского за то, что тот подставил ее под удар. Вы коварны, Кирилл Аркадьевич.

– Я практичен. Итак, давайте начнем с самого начала.

– Насколько с начала? Как я уже говорила, я не помню…

Исчез кабинет. Исчез внимательный взгляд Стрельцова. Тесная комната, пропахшая прогорклым салом: хозяин постоялого двора экономит на свечах. Заборовский… Эраст читает письмо. Я обнимаю его за плечи, прижимаясь щекой к виску. Взгляд падает на строчки, и я торопливо отвожу его: некрасиво читать чужие письма. Даже если я узнаю почерк.

– Что пишет батюшка?

Плечи Эраста каменеют. Он резко – так что я теряю равновесие и едва не падаю – встает и бросает письмо в камин.

– Ты возвращаешься домой.

– Мы едем домой? К нам? А когда ты представишь меня своей матушке?

– Никогда. Ты едешь домой, Глаша.

Я задыхаюсь от его взгляда, полного злобы.

– Но…

– Сегодня утром я получил письмо от моего друга, который был свидетелем в церкви. Венчание недействительно.

– Что?

Утром не было никакого письма? Или его привезли, когда я спала?

Этого не может быть. Просто не может.

– Священник оказался расстригой.

Слова долетают словно сквозь вату. Я слышу их, но не понимаю. Не могу понять. Губы Эраста продолжают шевелиться, но звук пропадает. Или это я пропадаю?

Пальцы немеют. Сначала кончики, потом целиком кисти. Холод поднимается вверх по рукам, и я смотрю на них – чужие, белые, не мои. Это не со мной происходит. Это сон. Дурной сон.