Текст книги "Хозяйка старой пасеки 4 (СИ)"

Автор книги: Наталья Шнейдер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

12

Марья Алексеевна, румяная и бодрая, прямо-таки царила за утренним столом. Варенька ковыряла кашу, не поднимая взгляда. Под глазами у нее залегли тени, щеки то бледнели, то шли красными пятнами – похоже, она до сих пор осмысливала ночное происшествие. Нелидов коротко глянул на нее и, похоже, решил, что не увидит за этим завтраком ничего интереснее скатерти рядом с тарелкой.

На месте Кирилла восседала статуя командора, которую я, оказывается, успела изрядно подзабыть. Он был безупречно вежлив, холодно-сдержан и так старательно не смотрел на меня, что впору было оскорбиться.

Я оживленно обсуждала погоду – как неожиданно, летом случился дождь! – и делала вид, будто романтичная бледность моего лица в сочетании с румянцем образовалась исключительно от чрезмерного усердия в работе над документами.

– Удивительное дело. – Марья Алексеевна опустила ложку и обвела нас взглядом. – В наше время молодежь поднималась с птицами, а старики спали до обеда, всю ночь промаявшись бессонницей. А нынче я, старуха, спала как младенец, а молодежь выглядит так, будто всю ночь с призраками воевали.

Мы с Кириллом переглянулись, на долю секунды, не больше. Варенька вспыхнула до корней волос.

– Воевали, – вздохнула я. – Еле отбились. Особенно один призрак попался настырный – копытом бил, хвост распускал, как павлин. Потом Варенька на него дунула, и он испарился.

Графиня возмущенно глянула на меня, но все же улыбнулась.

– Копытом, говоришь, бил, хвост распускал… – задумчиво повторила Марья Алексеевна. – Не то конь, не то птица, не то диво дивное. Ну да нам таких чудес не надобно, вот ежели какой сокол ясный подвернется – другое дело. Его и приголубить можно.

Кирилл поперхнулся чаем.

– Марья Алексеевна. – Он подпустил в голос льда. – Моя кузина не какая-нибудь… ветреная особа, чтобы… искать новый предмет для воздыханий.

– Совершенно согласна, граф, – невозмутимо отозвалась генеральша. – Кузина твоя – барышня приличная. Однако же глаза у нее на месте, и нужен ей не предмет, а достойный юноша.

– Марья Алексеевна, – старательно скопировала интонации кузена графиня. – Я пришла к выводу, что романтические воздыхания – не для меня. Я намерена заковать свое сердце в камень и посвятить остаток жизни творчеству.

– Конечно, душенька. До обеда. А там – глядишь, и камень рассыплется.

Варенька надула губки.

– Вы смеетесь надо мной!

– И в мыслях не было, графинюшка. Твори, сколько твоей душеньке угодно, только глаза раскрытыми держи. Музе ведь вдохновение требуется. А оно может в любом облике явиться.

Она внимательно посмотрела на меня, потом на Кирилла.

– А ты, Глашенька, чего бледна? Поди, не от одного призрака отбивалась? Или второй поприятней оказался? Без копыт и хвоста?

Щеки налились жаром. Ложечка в пальцах Кирилла звякнула о кружку. Я улыбнулась.

– Я заботилась, чтобы хоть кто-то в доме спал как младенец. И чтобы этому кому-то не пришлось гадать о том, чего не довелось увидеть.

– Дай расцелую! – Генеральша просияла, однако, вопреки своим словам, вскакивать, чтобы облобызать меня, не стала. – Вот за это тебя люблю, Глашенька! За то, что и удар держишь, и сдачи дать не постесняешься.

Я мысленно выдохнула.

– Только смотри, некоторые… призраки бывают настолько настойчивы, что просто так от них не отобьешься, – тут же добавила она.

– А это от призрака зависит. Иного не грех и кочергой успокоить. – Я поймала взгляд Стрельцова. Такой же лукавый, как утром, когда он посылал мне воздушный поцелуй. Не удержалась от улыбки. – А другие стоят бессонной ночи. Ангел-хранитель, например. Или домовой.

– Домовой? – В его глазах запрыгали смешинки. – Говорят, их надо подкармливать молоком и развлекать. Чтобы не шалили.

– О, не волнуйтесь. С питанием и воспитанием домовых я как-нибудь разберусь.

– Насчет питания – совершенно уверен. А что касается воспитания… Не чересчур ли вы самонадеянны, Глафира Андреевна? Домовые иногда лучше хозяйки знают, что ей нужно. И переупрямить их – дело гиблое.

– Упрямством пусть меряются молодые барашки, а мудрый домовой знает: с хозяйкой лучше договариваться, тогда и дом крепко стоять будет.

– Договариваться со стальным клинком? – приподнял бровь Кирилл. – Занятие для смельчаков, а не домовых.

Я невольно повторила его жест.

– Почему же? Не хотите ли вы сказать, что домовой с голыми руками ходил на медведя лишь потому, что боялся порезаться?

– Я хочу сказать, что медведь – противник простой и понятный, – парировал он, не сводя с меня глаз. – А узорчатый булат требует не силы, но искусства: одно неверное движение – и кровь. И все же возможность держать в руках настоящее сокровище стоит риска.

Мы смотрели друг на друга. Секунду. Две. Воздух между нами, казалось, потрескивал.

Марья Алексеевна поставила чашку на блюдце.

– Ну вот что. Я, конечно, старуха темная, в домовых и восточной стали не разбираюсь. Но, сдается мне, если так и дальше дело пойдет, Варенька наберет материал для своего романа уже к концу лета.

– Я не… – Графиня осеклась. Моргнула и медленно растянула губы в улыбке. – Впрочем… Возможно, граф Эдуард все же решится приподнять маску своей привычной сдержанности, а прекрасная Эмилия оценит этот жест по достоинству.

Кирилл прикрыл глаза – не то считая до десяти, не то борясь со смехом. Я сунула нос в чашку, радуясь, что чая уже на донышке: не разбрызгаю, если все же расхохочусь. Нелидов аккуратно размешивал чай.

– Сереженька, ты что-то хотел сказать? – светски полюбопытствовала Марья Алексеевна.

– Вряд ли графу Эдуарду передадут мой совет… он ведь литературный герой. Все же мне кажется, ему стоит быть осмотрительней. Литературные герои, бывает, становятся бессмертными. Однако прототипам это редко приносит радость.

– Et tu, Brute? – покачал головой Стрельцов.

– Я всего лишь забочусь о репутации… прекрасной Эмилии, – невозмутимо ответил Нелидов.

Кирилл ответил не сразу.

– Полагаю, намерения графа Эдуарда в отношении прекрасной Эмилии исключительно серьезны. Даже если сама она пока… не готова говорить о капитуляции.

Господи, да я давно сдалась с радостью. Но как же хорошо, что я не приняла его предложения! Еще не хватало, чтобы в разгар церемонии кто-нибудь ввалился с известием, что я замужем! Прямо как в романе.

Потом. Я подумаю об этом потом.

– Капитуляция? – улыбнулась я. – Граф Эдуард, кажется, путает переговоры с осадой.

– А разве это не одно и то же? – невинно поинтересовался Кирилл.

– Только для тех, кто не умеет договариваться.

Марья Алексеевна хлопнула ладонью по столу.

– Ну все, хватит! Еще немного – и я сама начну роман писать. «Домовой и стальной клинок, или Осада непреклонного сердца». Глашенька, ты ведь собиралась к Белозерской?

Я кивнула.

– Вот и поезжай. И графинюшку забирай, как обещала. Ей полезно будет развеяться. А ты, граф…

– Переговоры, говорите? – Он усмехнулся, поднимаясь. – Что ж. Однако правила военной науки гласят: осаждающий не должен оставлять крепость без присмотра. Я еду с вами.

Когда я, переодевшись для визита, появилась в гостиной, Нелидов ждал меня. На столе перед ним стоял поднос, накрытый белоснежной салфеткой.

– Глафира Андреевна, уделите мне минуту, пожалуйста, – попросил он. – Я бы хотел кое-что вам показать, прежде чем вы отправитесь к Белозерской.

Я кивнула, откладывая перчатки.

Управляющий откинул салфетку. Под ней оказались две новенькие деревянные формы. Разборные, туго стянутые бечевкой. Точнее, формочки – сторона каждой с мою ладонь, не больше. Рядом лежали лист вощеной бумаги и яркая ленточка.

– Что это? – полюбопытствовала Варенька.

Нелидов ловко развязал бечевку на одной из форм, разобрал дощечки. На подносе появился плотный темно-коричневый брусок. С виду он напоминал замазку или хорошее хозяйственное мыло. Только пах он так, что у меня рот наполнился слюной, несмотря на недавний завтрак.

– Брюност, – с гордостью произнес Нелидов. – Точнее, наш опытный образец. Мы с Матреной сварили его вчера вечером по инструкции Глафиры Андреевны.

Я изумленно подняла брови.

– Вчера? Но мы закончили дела уже затемно. И день был такой, что до кровати бы доползти, не то что новые рецепты опробовать.

– Так и вы работали, Глафира Андреевна, – парировал он с легкой улыбкой. – А Матрена… Знаете, после того, как вы вечером с ней обошлись, она готова была хоть всю ночь у печи стоять, лишь бы выразить вам свою благодарность.

Я невольно смутилась, вспомнив вчерашнюю сцену в кабинете.

Пока я ездила в управу диктовать исправнику показания о гусаре, Нелидов, умница, времени не терял. Он отвез крестьян с их выручкой к меняле и вместо неподъемного мешка меди вернул в нашу усадьбу небольшой, но приятно увесистый мешочек серебра.

Вечером я собрала своих «компаньонов» в кабинете. Поначалу я хотела просто сделать что-то вроде расчетного листа – Герасим уже бы понял. Но для Матрены буквы и цифры были китайской грамотой, так что я решила показать наглядно.

Я высыпала серебро на стол. Первым делом отложила два с половиной отруба – долю мальчишек, которым я платила по половине змейки за каждый веник.

– Это мои затраты, – пояснила я. – И еще полтора отруба за аренду лошади с телегой.

Матрена моргнула, услышав незнакомое слово. Герасим кивнул.

После этого я отсчитала долю Нелидова – обещанные пятнадцать процентов от прибыли – видит бог, он их заслужил. Он принял деньги с поклоном и без смущения. В конце концов, теперь это было не жалование, а прибыль партнера в товариществе.

Остальное я разделила на две равные кучки и пододвинула к работникам.

Герасим сперва нахмурился, глядя на свою горсть серебра, потом скупо, с достоинством улыбнулся и поклонился мне в пояс. А вот Матрена… Она уставилась на деньги расширенными глазами, схватила мою руку и попыталась поцеловать, но я не дала.

– Бери, – сказала я ей жестче, чем хотела. – Ты из дома свекра ушла в чем была. Тебе жить надо, дочку поднимать, приданое ей собирать заново. Бери, Матрена. Второй раз такой удачи может и не случиться.

Она разрыдалась и дрожащими руками сгребла монеты в подол. Для нее, привыкшей работать за еду и тычки, это было целое состояние.

– Глафира Андреевна? – вернул меня в реальность голос Нелидова.

– Простите, задумалась о бухгалтерии. – Я посмотрела на сыр. – Значит, получилось?

– Судите сами. – Он взял нож и отрезал тонкий ломтик. Срез заблестел, как полированный янтарь. – Благодаря вашим инструкциям все вышло. На три части сыворотки часть сливок – уваривали часа четыре, не меньше, пока масса не стала густой, как замазка. А пока варево булькало, Герасим вытесал эти формы из дровяного чурбака и выгладил их так, что ни одной занозы не осталось.

– Герасим – золотые руки, – кивнула Марья Алексеевна. – Ну, давайте пробовать вашу заморскую диковинку.

Нелидов продолжал резать сыр ломтиками – такими тонкими, что они тут же сворачивались в трубочки.

Я взяла одну, положила в рот. Плотный, тягучий сыр таял на языке, оставляя вкус топленого молока, ириски и одновременно чего-то соленого и пикантного. Вкус менялся как в калейдоскопе, каждую следующую секунду – новое ощущение.

– М-м-м! – промычала Варенька. – Это… это как конфета, только вкуснее!

– Не приторно, – оценил Стрельцов. – И сытно. К кофе было бы идеально.

– Чудно! – вынесла вердикт генеральша. – Сережа, ты молодец.

– Это рецепт Глафиры Андреевны и ее указания.

– Но ваше воплощение, – сказала я.

Он коротко поклонился.

– А Матрена, значит, варила? – продолжала генеральша.

– Не отходила ни на шаг, следила, чтобы не пригорело.

– Акулька! – зычно крикнула Марья Алексеевна.

В дверях тут же появилась любопытная мордашка юной «писчицы».

– Позови-ка сюда Матрену.

Когда женщина, вытирая руки о фартук, робко вошла в гостиную, генеральша поманила ее пальцем. Порылась в ридикюле и достала пятак.

– Держи, милая. Это тебе на чай. За трудолюбие и за то, что господ порадовала.

Матрена расцвела, поклонилась сперва Марье Алексеевне, потом мне, потом Нелидову, сияя, как начищенный медный таз.

– Теперь вы поедете к Софье Александровне не с пустыми руками и не с голой теорией, – подытожил Нелидов, заворачивая второй, нетронутый брусок в вощеную бумагу. – Образец готов. Перевяжем лентой – и это будет подарок, достойный внимания любой хозяйки.

Он ловко завязал бант. Коричневый брусок в полупрозрачной блестящей бумаге выглядел дорого и необычно.

– Что ж. – Я поднялась. – Кажется, мы готовы.

– Коляска тоже, – кивнул Стрельцов.

– Я с вами! – тут же напомнила о себе Варенька. – Не терпится увидеть, какое лицо будет у Софьи Александровны, когда она попробует эту прелесть!

В гостиной, куда нас проводили, оказалась чета Северских. На диване расположился князь, одетый просто, почти по-домашнему. Рядом с ним сидела Настя. На коленях у нее возилась Аленка. Заметив Стрельцова, она радостно завизжала и потянулась к нему, не выпуская из кулачка облизанный до зеркального блеска медвежий коготь.

При виде этой игрушки Варенька густо покраснела и потупилась, явно вспомнив еще пару когтей, только по-другому обработанных. Мы со Стрельцовым переглянулись. В его глазах мелькнула теплая искорка, и я поспешно отвела взгляд, пряча непрошеную улыбку.

– Кажется, моя дочь неровно к вам дышит, Кирилл Аркадьевич, – улыбнулся Виктор Александрович.

Аленка снова потянулась к Кириллу и захныкала, требуя, чтобы ее отпустили к этому интересному мужчине. Настя вопросительно посмотрела на него, и Кирилл принял у нее малышку. Неловко устроил на локте.

– Это чувство взаимно. – Он качнул Аленку, и та залилась смехом. – Для меня огромная честь быть фаворитом столь юной и прелестной княжны.

Я залюбовалась им. Суровый исправник, гроза уездных преступников, и девчушка в кружевном платьице. Внутри что-то защемило.

Я могла бы…

Он поймал мой взгляд поверх Аленкиной макушки. Улыбнулся. И я улыбнулась в ответ – сердце сжималось от невозможной, глупой надежды.

А потом я вспомнила, что где-то, вероятно, лежит метрическая книга. И улыбка сползла с лица сама.

– Глафира Андреевна, вам нехорошо? – спросила Софья. – Вы так бледны.

– Ничего. Дурной сон. Такой реальный, что я все утро не могу прийти в себя.

– Не стоит позволять ночным теням пугать вас при свете дня, – спокойно заметил Кирилл. Он поудобнее перехватил Аленку, которая доверчиво прижалась щекой к его мундиру. – Посмотрите, даже малышка чувствует, когда под ней твердая опора, пусть это всего лишь руки, а не земля. И она не боится упасть, потому что знает: ее держат крепко.

Я сглотнула ком в горле. Обернулась к Софье.

– Вы обещали показать свою сыроварню. Или гости…

– Это родня, а не гости. Виктор, Настя, пройдетесь с нами? Или велеть подать чая, чтобы вы не скучали без меня?

– Пройдемся, – ответил за обоих князь. – Глядишь, и высмотрю у тебя что-нибудь любопытное.

Софья хитро улыбнулась и покачала головой. Я поняла намек: вряд ли чужим, вроде меня, покажут что-то «любопытное» в смысле секретов.

Сыроварня Белозерской оказалась добротным деревянным зданием, крытым дранкой. Стены внутри были выбелены известкой, полы – выскоблены добела. Внутри пахло кислым молоком и дымом: в центре помещения над кирпичной топкой сиял медный котел. Чуть поодаль стоял пресс, из формы с сыром тонкой струйкой стекала в ведро сыворотка.

Конечно же, я не стала скупиться на похвалы чистоте и добросовестности хозяйки.

Еще одна форма с сыром стояла на полке у стены, деревянный круг на ней прижимал крупный камень.

– Спасибо, что быстро вернули второй пресс, – сказала Софья. – с ним все же сподручнее.

– Вам спасибо, Софья Александровна. Вы меня очень выручили.

– А теперь пойдемте в погреб.

Погреб оказался не меньше, а может, и больше моего омшаника. Тоже беленый, как и сама сыроварня, и с деревянным полом, заставленный узкими стеллажами, на которых дозревали сыры.

– Время от времени их нужно переворачивать, омывать рассолом или натирать маслом, – сказала Софья. Похлопала по круглому боку сырной головки, обернулась к невестке. – Вот эту партию скоро тебе отправлю коптить. – Она снова повернулась ко мне. – Прошлым летом пробная партия вмиг разлетелась, я даже пожалела, что пожадничала и не прислала Анастасии побольше. В этом году надеюсь только на копченых сырах отрубов сто пятьдесят прибыли сделать.

– Если не тайна, сколько всего выходит? – Я тут же прикусила язык. О таких вещах не спрашивают.

Но Софья довольно разулыбалась.

– Бог даст, в этом году отрубов шестьсот сделаю.

Теперь понятно, почему она так яростно торговалась за пастбище. Десятая часть прибыли – это серьезно. Очень серьезно.

Она покачала головой.

– Было бы больше, однако с коровками вы мне здорово подкузьмили. Ну да будет мне наука: о хозяйке по сплетням не судить, а самой смотреть да выводы делать. К слову, может, сразу и на будущий год о лугах договоримся?

– Непременно договоримся, – кивнула я. – Завтра же пришлю своего управляющего, и вы вместе подберете земли, которые на будущий год встанут под паром. И цену обсудите.

Мы выбрались из погреба. Я вспомнила еще кое-что.

– Софья Александровна, я в этом году засеяла десять десятин луга клевером.

– Видела, – сказала она. – Хорошо поднялся, не знала бы, что поздно посадили – не поверила бы.

– Моим пчелам на следующий год раздолье будет. Но в этом году его по осени скосить надо, чтобы под снегом не сопрел.

– Вы хотите моих работников попросить? – прищурилась она.

– Я хочу продать вам сено с этого луга на корню. Мои три коровки от такого количества лопнут. А вашему стаду в зиму с соломой перемешать – отличный корм будет.

– И почем? – заинтересовалась она.

– Скажем, два отруба с десятины.

Она моргнула. Покосилась на брата, лицо которого стало непроницаемым. На едва заметно нахмурившуюся Настю.

– Глафира Андреевна, в чем подвох? Слишком уж вы щедры.

В самом деле, зимой сено пойдет по треть отруба за пуд, в плохой год и вовсе по полтине. С десятины клевера за один укос можно снять сотню пудов сена. Выглядело все это так, будто я предлагала соседке хорошее сено практически даром.

13

– В осенней ярмарке, – не стала скрывать я. – Вы, верно, слышали про эту мою идею.

– Да, Виктор как раз привез мне эту новость. Вы настаиваете на моем участии в качестве платы за покос? Мне надо обдумать это.

– Упаси господи. Я не собираюсь на вас давить. – В самом деле, мне нужны хорошие отношения с соседями, и потому не стоит выкручивать им руки. – У вас налажен сбыт, и я прекрасно понимаю: как хозяйка рачительная вы наверняка предпочтете не рисковать. Риск – удел таких, как я, кому терять нечего, а капитал нужен.

Софья пожевала губами, размышляя. Я сделала вид, будто не заметила этого, и продолжала:

– Одно дело – проверенный доход. Другое – новая затея, которая неизвестно чем кончится. Пусть другие пробуют первыми. А там посмотрите. В конце концов, спокойный сон тоже дорого стоит. Можно и поступиться частью прибыли, которая уходит купцам.

Софья прищурилась.

– Знаете, Глафира Андреевна, моя матушка любит говаривать: бойся не того, кто кричит и грозит, а того, кто тихо улыбается и предлагает выгодную сделку.

Князь хмыкнул: то ли подтвердил, то ли опроверг.

– И что же она советует в таких случаях? – спросила я.

– Слушать внимательно.

– Совершенно с ней согласна. Так вот, возвращаясь к клеверу. И ярмарке. У меня будет товар, хороший товар.

Даже сейчас, с разнотравья, мои пчелы приносили столько, что в некоторых ульях приходилось убирать рамки с медом и ставить новые, с вощиной. А на лугу рядом с ульями уже начал зацветать кипрей. Пока редкими лиловыми вспышками, но все показывало: через неделю-другую он превратится в красивое – и удивительно продуктивное – поле. Потом зацветут липы в моем саду. А еще скоро нужно будет отвезти пчел на семенники свеклы к Северским.

– Но у меня нет лошадей и телег. А нанимать их и возчиков в такой путь – сущее разорение.

Софья кивнула, уже понимая, к чему я клоню.

– Я отдаю вам клевер с покоса за бесценок: двадцать отрубов и самовывоз. Вы по осени даете мне две подводы с лошадьми и возчиками. Мой товар едет на ваших колесах.

Софья помолчала. Пальцы ее выбивали по юбке какой-то счет – видимо, она прикидывала, во сколько обойдутся подводы и сколько она выгадает на сене.

– А если я все же решу участвовать в вашей ярмарке? – медленно спросила она. – Свой товар тоже на этих подводах повезу?

– Софья Александровна, – я улыбнулась, – вы же только что говорили, что вам нужно подумать. А теперь уже торгуетесь?

Она фыркнула.

– Думать и считать можно одновременно. Однако хитры же вы, Глафира Андреевна, ой хитры! Вы ведь понимаете, что ставите меня… в интересное положение?

– В положение покупательницы отличных кормов за смешную цену? – невинно уточнила я.

– В положение хозяйки, которая вынуждена считать.

– Плоха та хозяйка, которая не считает, – в тон ей ответила я.

Она усмехнулась:

– Если я снаряжаю обоз, выделяю лошадей и людей, чтобы везти ваш товар… Какой же дурой я буду, если не присоединю к вашим телегам еще парочку своих⁈ Раз уж на охрану будут скидываться все…

– И я как исправник непременно внесу свою лепту, – вставил Стрельцов, который до сих пор молча слушал.

– Тем более. Вы же, Глафира Андреевна, меня не просто на извоз подряжаете. Вы меня в свою авантюру втягиваете так, что мне самой отказаться невыгодно.

Князь Северский рассмеялся.

– А я тебе говорил, сестрица. Будет у нас в уезде еще одно крепкое хозяйство.

Из сыроварни, мимо которой мы как раз проходили, работница вынесла ведро, полное сыворотки.

– Куда вы ее используете? – поинтересовалась я, на первый взгляд давая Софье возможность сменить тему и уйти от окончательного ответа.

– Да куда с ней, – махнула рукой она. – Телята всегда сыты да гладки, свиньи не жалуются. Хлебы да тесто все на ней. Так пьем. Только все равно выливать приходится.

Я кивнула. Именно это я и хотела услышать.

– Хорошо хоть, Настина матушка научила всех соседей компост делать. Все не просто на выброс. – Она помолчала. – А насчет ярмарки – считайте, что я в доле. И вам возы дам. Так что пусть завтра ваш управляющий и по этому делу документы подготовит.

– Обязательно, – кивнула я.

Мы вернулись в гостиную. Софья велела подать чай. Я достала из привезенной с собой корзинки сверток в вощеной бумаге, перевязанный яркой лентой.

– Позвольте добавить это к чаю.

– Что это? – полюбопытствовала Софья. – Аромат дивный.

Варенька заулыбалась, словно предвкушая удачную шутку.

– Отрежьте тонкий ломтик и попробуйте, – предложила я.

Софья с некоторым сомнением взялась за нож. Попробовала. Замерла, прислушиваясь к вкусу. Брови ее поползли вверх.

– Недурно, – протянула она. – Очень недурно, я бы сказала.

Северские тоже взяли по кусочку. Аленка попыталась перехватить добычу у матери, но та оказалась быстрее.

– А-а! – возмущенно заявила Аленка, требуя справедливости.

– Нет, моя хорошая, тебе это пока нельзя, – мягко сказала Настя.

Аленка скривилась, собираясь громогласно высказаться, но Софья подала ей серебряную ложечку.

– Смотри, какая красота! Ай как блестит!

Малышка расцвела и сунула ложечку в рот.

Князь, попробовав сыр, удовлетворенно кивнул.

– Соня, можно еще немного? – спросила Настя.

– Погодите, – остановила я их. – Вкус неполный. Софья Александровна, не найдется ли у вас ржаного хлеба и брусничного или клюквенного варенья? С кислинкой?

– Найдется, отчего ж не найтись.

Когда принесли требуемое, я сама положила на хлеб ломтики сыра и добавила капельку варенья.

– Попробуйте теперь. Этот завтрак у северных народов известен со времен первых конунгов. Он дает силы и согревает в холода.

Князь отправил бутерброд в рот, прожевал и довольно улыбнулся.

– А ведь верно. С сытностью хлеба и кислинкой ягоды этот вкус раскрывается совсем иначе. Гармонично.

Серебряная ложечка загремела, упав на пол. Аленка, сообразив, что взрослые опять едят что-то невероятно вкусное, выбросила «обманку» и потянулась к ярко-красному варенью на бутерброде матери.

– Абу! – грозно воскликнула она, и в этом звуке отчетливо слышалось: «Совести у вас нет, родители! Сами лакомства едите, а ребенка железякой кормите!»

Князь поперхнулся от смеха, поспешно подхватил дочку.

– Настя, душа моя, похоже, у нас в семье растет гурман.

Он сунул малышке ее любимую игрушку, и Аленка, вздохнув почти по-взрослому, вгрызлась в коготь.

Софья проглотила угощение, посмотрела на оставшийся брусок уже не с любопытством, а с хищным любопытством хозяйки.

– Так что это такое, Глафира Андреевна? Из чего эта диковинка?

– Это деньги, Софья Александровна, – улыбнулась я. – Деньги, которые вы сейчас выливаете в компост или скармливаете свиньям.

– Сыворотка? – ахнула она. – В самом деле?

– Сыворотка и сливки. Мы выпариваем влагу, молочный сахар карамелизуется, и получается вот это. Конфетный сыр.

В голове у Белозерской явно застучали костяшки невидимых счетов.

– Сыворотки у меня хоть залейся… – пробормотала она. – Сливки тоже есть. Значит, так. Помещение найдем – старая летняя кухня стоит пустая. Котлы у меня медные есть. Дрова…

– Дрова пополам, – вставила я. – А вот работников я пришлю своих.

Софья нахмурилась.

– Зачем людей гонять туда-сюда? У меня девок полно, смышленые, я сама им покажу…

– Сестра, – подал голос князь Северский. Он откинулся в кресле, будто разговор его не слишком интересовал, глаза его смеялись. – Ты ведь, помнится, рецепт своих твердых сыров из самого Лангедойля привезла? И, кажется, сама его дорабатывала три года?

– Ну и что? – буркнула Софья.

– А то, что ты даже мне, родному брату, секрет закваски не открыла. «Семейная тайна», говорила? Так у Глафиры Андреевны тоже теперь семейная тайна. Негоже требовать от партнера того, на что сама не согласишься.

Софья покраснела, бросила сердитый взгляд на брата, но спорить не стала. Она умела признавать поражение в торговле.

– Ладно. Твоя правда. – Она обернулась ко мне. – Пусть ваши люди варят. Что еще ваше, кроме рецепта?

– Воск для бумаги, мед и орехи для особых сортов, – сказала я. – Бумага для обертки пополам. И продавать мы это будем не как сыр – сыры у вас и так идут прекрасно. Мы будем продавать это как лакомство. Как конфеты.

Я достала из ридикюля листок с расчетами, которые – когда только успел! – подготовил Нелидов.

– Смотрите. – Я положила бумагу перед ней. – Нужна сыворотка и сливки. Из сливок вы производите масло и продаете примерно по четырнадцать отрубов за пуд. Если вместо масла отправить их в этот конфетный сыр, выручка с того же объема утраивается. Мы будем резать его на брусочки по четверти или по восьмушке фунта. Красиво заворачивать в бумагу. Цена – гривенник за малый брусок, двугривенный за большой.

– Дороговато, – усомнилась Софья.

– Дешевле конфет на сахаре, – парировала я. – И сытнее. Это «доступная роскошь». Гостинец, который может позволить себе любой приказчик, чтобы порадовать жену, и который не стыдно подать к чаю в дворянском доме.

Она подтянула записи поближе к себе.

– Положим, половину сыворотки, которая остается у вас от производства сыра, вы по-прежнему будете давать скоту, печь хлебы и так далее: хозяйство не должно страдать, – сказала я. – Из второй половины…

– Прошу прощения, Глафира Андреевна, – перебила она меня. Крикнула: – Фроська! Счеты сюда!

Горничная вбежала в комнату, с поклоном протянула барыне счеты.

– Прошу прощения, – повторила Софья.

Пересела из-за чайного стола за столик у окна, защелкала костяшками. Я запоздало вспомнила, что в этом мире трапеза считается не местом для дел.

– Будем считать, что это была не трапеза, а презентация, – буркнула я себе под нос.

– Из каких же это далеких краев к нам занесло такое словечко? – как бы невзначай поинтересовался князь.

Сердце пропустило удар.

– Из книг, – попыталась я выкрутиться. – Много читаю. Иногда… забываюсь.

– Бывает, – кивнул он. – С моей супругой тоже случалось. После той нервной горячки, что едва не отправила ее на тот свет. Потом она совсем выздоровела и научилась выбирать выражения.

Я укоризненно посмотрела на Настю. Она едва заметно качнула головой.

Может, и правда. Если князь знает про жену, то мог и сам догадаться по моим оговоркам и внезапной дружбе с Настей. Наверное, этого даже следовало ожидать.

И все равно слова князя подействовали на меня будто холодный душ.

– Спасибо, ваше сиятельство, – выдавила я. – За время своего затворничества я многое позабыла.

– Не стоит, – вежливо улыбнулся он. – Затворничество многих меняет. Но вы, я вижу, быстро осваиваетесь. Настенька будет рада помочь, если что. Она знает, каково это – начинать заново.

– Конечно, – улыбнулась Настя.

Стрельцов сдвинул брови, переводя взгляд с меня на князя и обратно. Я почти видела, как в его голове крутятся шестеренки. Нервная горячка Насти. Затворничество Глаши. Резкие перемены после выздоровления.

– Всякое бывает после того, как едва не заглянешь на тот свет, – наконец сказал он. В голосе звучало вежливое согласие – не больше.

Я заставила себя встретиться с ним взглядом. После того, как между нами не было ни одежды, ни тайн, это оказалось неожиданно трудно. Я врала ему в очень важном. Но как сказать правду, если она прозвучит как бред сумасшедшего?

Я видела его глаза – умные, внимательные. Он ждал. Не требовал, не давил авторитетом, просто ждал, когда я доверюсь ему полностью. И от этого мне становилось еще страшнее: ведь если я скажу правду, он наверняка решит, что я повредилась в уме.

Он отвел глаза первым, и я смогла наконец выдохнуть.

В повисшей тишине особенно громко прозвучал сухой щелчок костяшки о дерево.

– Итого, – провозгласила Софья, не поднимая головы от счетов. – Если ваши расчеты верны, Глафира Андреевна… Это что же получается? Тысяча с лишним отрубов в год на двоих? Пятьсот на сестру? Да я столько…

Она осеклась, глядя на итоговую сумму с почти религиозным трепетом.

– Только продавать-то это чудо где? Это ж целый воз конфет! Кто их съест?

Князь Северский потянулся к столу. Аленка тут же нацелилась на ножик для сыра. Настя рассмеялась и быстро соорудила мужу бутерброд с сыром и вареньем. Забрала дочь, отвлекая.

Князь неторопливо прожевал

– Положим, я первый куплю у вас партию. И сам с удовольствием есть буду, и, когда начнется сезон, подавать как конфеты на званых ужинах и балах. Да и соседи, распробовав диковинку, в очереди выстроятся.

– Это мелочи, – отмахнулась Софья. – А остальное?

– А остальное, – я твердо посмотрела ей в глаза, – поедет на ярмарку. В Великое Торжище. В том самом обозе, о котором мы говорили. Конфетный сыр не испортится в дороге, не растает, не прокиснет. Это идеальный товар для дальней торговли.

Софья молчала минуту, взвешивая риски и выгоду. Потом решительно ударила ладонью по столу.

– Договорились!

Варенька, которая все это время сидела тихо, как мышка, тут не выдержала и звонко хлопнула в ладоши, сияя так, будто это она только что заключила сделку века.