Текст книги "Хозяйка старой пасеки 4 (СИ)"

Автор книги: Наталья Шнейдер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Три тысячи. Кровавые деньги из тайника Савелия. Деньги, которые я собиралась пустить на доброе дело.

Что ж. Вышвырнуть Кошкина из своей жизни – тоже доброе дело.

Я вернулась в гостиную. Стрельцов стоял у окна, скрестив руки на груди. Кошкин не двинулся с места, только улыбка его стала чуть натянутой.

Я подошла к столу и швырнула перед ним пачку ассигнаций. Следом тяжело лег кошель.

– Вот. Три тысячи. Извольте пересчитать. Потом вернуть мне расписку и написать другую – что долг на эту сумму погашен. Сейчас. В присутствии господина исправника.

Стрельцов изумленно обернулся. Кошкин уставился на деньги. На меня. Снова на деньги.

На его лице жадность боролась с расчетом. Он не ожидал, что у меня найдутся такие деньжищи. Он хотел их взять. Но потом в его взгляде промелькнуло что-то… Что-то темное, жадное, голодное.

Он медленно поднял глаза.

– Ах, Глафира Андреевна, – протянул он, и голос его стал вдруг мягким, почти нежным. – Глафира Андреевна, голубушка. Вы же прекрасно знаете – не деньги мне нужны.

Меня передернуло.

– Без вас ни жить, ни дышать не могу. – Он опять прижал ладонь к груди. – Одного только хочу – чтобы вы стали моей женой. Тогда и долги эти… – он махнул рукой, – пустое. Все ваше будет. И мое – ваше. Подумайте, Глафира Андреевна. Я ведь небедный человек. Озолочу. На руках носить буду.

Меня затошнило.

– Я…

– Довольно бестактно с вашей стороны, Захар Харитонович, – холодно произнес Стрельцов, – просить руки замужней женщины.

Тишина.

Я повернулась к нему.

Замужней?

Кошкин открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

– То есть как – замужней?

Стрельцов смотрел на меня. В его глазах было что-то странное – боль? горечь? решимость?

– То есть как – замужней? – повторил Кошкин. Кхекнул, оглядываясь на Стрельцова. – Шуточки у вас, господин исправник. Нехорошо так шутить. Ой, нехорошо.

Стрельцов молча полез за пазуху. Вытащил сложенный лист. Развернул и положил на стол перед Кошкиным – рядом с моими деньгами.

– Выписка из консисторского экземпляра метрической книги, – бесстрастно произнес он. – Приходы обязаны ежегодно отправлять копии в духовную консисторию. Убедитесь сами.

Кошкин притянул к себе бумагу. Я заглянула через его плечо.

Почерк чужой, незнакомый – да и с чего бы ему быть знакомым. Но имена… Имена я разобрала.

«…венчаны первым браком отставной штабс-ротмистр Эраст Николаевич Заборовский и девица Глафира Андреевна Верховская…»

Комната качнулась.

Кошкин смотрел на выписку долго. Наконец поднял глаза. За маской добродушия мелькнуло что-то холодное, расчетливое.

– Что ж, – протянул он, разглаживая бороду. – Замужняя, стало быть. Надо же, какие сюрпризы судьба подбрасывает.

Он посмотрел на ассигнации, лежащие на столе. Холодно, изучающе оглядел меня. И вдруг улыбнулся.

– Ах, оставьте, Глафира Андреевна. – Он махнул рукой. – Какие между соседями счеты. Успеется. Вам сейчас, поди, не до того – столько хлопот навалится. Муж объявится, хозяйство делить… – Он вздохнул с притворным сочувствием. – Жизнь, она ведь длинная. Всякое случается. Может, еще свидимся. При других обстоятельствах.

Он поднялся. Одернул сюртук. Поклонился – неглубоко, небрежно.

– Не смею более отнимать ваше время.

Дверь за ним закрылась.

Тишина.

Я смотрела на деньги, оставшиеся лежать на столе. На расписки, которые он даже не тронул. Пять тысяч долга – по-прежнему над моей головой. Только ли пять? Его улыбка. И это «при других обстоятельствах».

Но не это было страшнее всего.

– Вы понимаете, – прошептала я, не поднимая головы, – что вы сейчас сделали?

Стрельцов молчал. Я заставила себя посмотреть на него.

Впервые за все время знакомства я увидела в его взгляде страх.

– Я знаю, что сделал, – сказал он тихо. – И не стану увиливать, говоря, будто просто донес информацию, а как ей распорядятся – не мое дело.

Он криво усмехнулся.

– Я воевал, Глафира Андреевна. Те горцы, что погибли от моей руки… – Он качнул головой. – Наверное, среди них тоже были чьи-то мужья. И если вы не в силах…

Я шагнула к нему. Взяла за руку. Пальцы у него были ледяные.

– Тогда этот грех – на нас обоих, – сказала я.

Он сжал мою ладонь. Крепко, почти до боли. Длинно, неровно выдохнул.

– Ну, поворковали – и будет.

Голос Марьи Алексеевны отрезвил будто ведро холодной воды. Мы отпрянули друг от друга.

Генеральша уже поднималась с кресла, откладывая вязание.

– Варенька! – крикнула она в сторону двери. – Бумагу! Чернила! Живо!

– Марья Алексеевна… – начала я.

– Молчи, Глашенька. Думать потом будешь. Сейчас – действовать. – Она повернулась к Стрельцову. – Копия этой выписки у вас одна?

– Две, – ответил он. – Вторая в канцелярии, заверенная.

– Отлично. – Генеральша потерла руки. – Значит, так. Князю Северскому – немедленно. И копию приложить. Он должен знать первым. Отцу Василию – тоже пишем прямо сейчас. Софье Александровне… нет, ей князь сам скажет. Дарье Михайловне – вот уж кто разнесет по всему уезду за сутки.

Я моргнула.

– Зачем?

Марья Алексеевна посмотрела на меня как на несмышленого ребенка.

– Затем, дурочка, что к вечеру весь уезд должен знать: Глафира Андреевна Верховская – не беспутная девица, а несчастная женщина, брошенная мужем-извергом. Который, между прочим, убил ее отца, сгубил брата и довел до могилы мать. А теперь явился обратно – за ее землями и деньгами.

Она подбоченилась.

– Посмотрим, как этот гусар будет требовать возвращения супруги, когда каждая собака в губернии узнает, что он за человек.

– А что потом? – тихо спросила я.

Марья Алексеевна фыркнула.

– Потом видно будет. Не век веревочке виться, когда-нибудь конец придет. Сначала – твоя репутация. Потом разберемся с остальным.

19

Марья Алексеевна обернулась к Стрельцову.

– Но как так вышло?

– В самом деле, – опомнилась я. – Отец Василий говорил мне, что писал во все приходы, до которых можно доехать за ночь, и…

– И получил ответ: венчания не было, – договорил за меня Стрельцов.

Я кивнула.

– Венчание было. – Он помолчал. – К сожалению, тот священник был слишком… – Он покосился на кузину, которая застыла в дверях, глядя на нас широко распахнутыми глазами. – Увлечен зеленым змием. Настолько, что, по словам знавших его, порой упускал из памяти даже не часы – дни.

Генеральша осуждающе поджала губы.

– Я поступил так же, как отец Василий. Только решил не писать, а поговорить сам. – Стрельцов криво усмехнулся. – Воспользоваться возможностями, которые дает моя должность. Это приход за рекой. В соседнем уезде. Священник, который венчал Глафиру Андреевну, умер год назад. Однако его преемник достал старые метрические книги. Мы нашли нужное место и обнаружили вырванную страницу.

Генеральша набрала воздуха, чтобы высказаться, но взгляд ее упал на Вареньку. Она с трудом сглотнула слово, которое явно просилось на язык.

– Каков мерзавец! – буркнула она. – Тьфу, и сказать нечего при графинюшке. Но помяни мое слово, Глаша, такой человек на земле долго не заживется. Не своей смертью помрет. Однако разве порча метрической книги не трактуется как попытка подделки документов?

– А как доказать, что именно Заборовский, получив через неделю после венчания письмо от Андрея Николаевича о том, что приданое его жены заложено, просто вернул ее домой и помчался уничтожать следы брака? Напоил батюшку – особого труда это не составило – да и вырвал ненужную страницу из метрической книги.

Варенька отмерла. Аккуратно поставила на стол чернильницу.

– Глаша, это ужасно. Не могу поверить, что в мире существует такая подлость.

Она обняла меня, в глазах блестели слезы.

– Не могу поверить… – прошептала она. – Значит, бывают люди, которые хуже, чем те, кто просто ищет приданого? Алексей был глуп, но этот… этот – он чудовище, Глаша.

Она вдруг прижалась ко мне так крепко, что стало больно.

– Если бы меня так обманули… я бы не выдержала. Ты такая сильная!

Та Глаша и не выдержала. Но Вареньке уж точно незачем об этом знать.

Я обняла ее в ответ.

– Прорвемся.

– Непременно! – Она вздохнула. – Кир, извини. Я не хотела тебя перебивать. Но почему сразу никто не заметил?

– Потому что было лето. Младенцев несут на наречение каждый день. Записей десятки. Вырванная страница затерялась. Заборовский думал – концы в воду. Но дьякон в той церкви оказался человеком добросовестным. Раз в год ему отправлять копию метрической книги в консисторию. И, чтобы не сидеть потом сутками переписывая, он снимал копии каждую неделю. Успел – до того, как Заборовский добрался до книги.

– А священник не знал? – спросила Варенька.

– Не знал. Или забыл. А потом… – Стрельцов пожал плечами.

– Три года, – сказала я. – Три года он молчал. Возможно, морочил головы другим юным дурочкам.

– Я написал запрос в консисторию губернии в Скалистом краю, где он служил. Если удастся подловить его на двоеженстве, вы будете свободны.

«Если». Но все же это надежда. Хоть какая-то надежда.

– Но это было бы слишком… – Исправник снова криво улыбнулся. – «Хорошо» – не самое подходящее слово, как и «удачно».

– Не стал бы он возвращаться, если бы там у него все сладилось, – сказала Марья Алексеевна.

– Согласен, – кивнул Стрельцов. – Он вернулся и обнаружил, что в приличные дома ему вход закрыт и родители не подпускают к нему дочерей. Даже перестарков.

– А еще он обнаружил, что его жена внезапно стала единоличной владелицей приличного куска земли, – не удержалась я. – Как было не попытаться? Вдруг бросилась бы ему в объятья и разрыдалась от счастья.

– Неужели можно хотя бы подумать о том, чтобы простить такое! – ахнула Варенька.

Генеральша вздохнула.

– Прощают и не такое. К сожалению.

– Он понял, что добровольно вы его не примете. – Голос Стрельцова стал жестче. – Тогда он направил запрос в консисторию. О восстановлении брака. Мол, выписку потерял, раскаялся, хочет вернуться к законной жене. Просит подтвердить.

– И они подтвердили? – ахнула Варенька.

– Подняли архивы и нашли копию. К сожалению, законных причин этому помешать у меня нет.

– Какой негодяй! – Варенька сжала кулаки. – Какой подлый, мерзкий… – Она осеклась, посмотрела на кузена. – Кир, ты же в законах как рыба в воде. Ты должен что-то придумать. Чтобы избавить Глашу от этого… этого…

Она не договорила.

– Придумаю, – тихо сказал Стрельцов. – Обещаю.

Марья Алексеевна решительно придвинула к себе бумагу.

– Варенька, садись рядом. Будем писать в четыре руки – быстрее выйдет. – Она обернулась ко мне. – Глашенька, ты Северским сама напиши. Своими словами. Они тебе не чужие.

Я кивнула. Сгребла со стола деньги, которые Кошкин так и не взял, – и посмотрела на Стрельцова.

– Кирилл Аркадьевич, можно вас на минуту? В кабинет.

Он молча пошел за мной.

Я закрыла дверь. Положила деньги на стол рядом с чернильницей. Подошла к комоду, выдвинула ящик. Достала тетрадь.

– Пока тебя не было… Полкан нашел тайник Савелия. В комнате Марьи Алексеевны, под половицей. Там было вот это.

Он взял тетрадь, раскрыл. Брови сошлись на переносице.

– Сено. Ящики. Доля… – Он перелистнул несколько страниц. – Ни одного имени.

– Савелий был не дурак. Трус. Подлец. Но не дурак.

– Вижу. Это все? Только записи? – Стрельцов выразительно посмотрел на стол, где все еще лежали деньги.

– Не все. – Я кивнула на ассигнации. – Вот эти деньги. Лежали там же. Думаю, в ту ночь, когда ты его ранил, он вернулся именно за ними. Не зная, что комната, где он устроил тайник, теперь жилая.

Кирилл задумчиво взял со стола пачку ассигнаций. Вернул обратно.

– Если бы я сам извлек все это из тайника, – медленно произнес он, – это было бы уликой.

Тонкая улыбка тронула его губы.

– А так… ты, как неопытная в сыске барышня, все испортила, нарушив процедуру выемки. Он развел руками. – Я не могу приобщить это к делу официально. Никто не поверит, что эти деньги – те самые. Бог знает, где ты их взяла, чтобы отомстить Савелию.

– Конечно. А еще все время, пока тебя не было, я старательно подделывала приходно-расходную книгу почерком Савелия, – фыркнула я.

Он улыбнулся шире. До меня дошло.

– Кирилл, я просто… – Горло перехватило. – Просто не знаю, что сказать. Спасибо.

Он склонился к моей руке.

– Тебе спасибо. За правду. – Он чуть сжал мои пальцы и добавил все с той же тонкой улыбкой: – Надо же, какую заначку устроил Андрей Николаевич. И ведь никому не сказал.

– Э-э-э. – я помотала головой. – Извини. Я сегодня отличаюсь удивительным красноречием.

И настолько же удивительной сообразительностью.

– Спасибо. – повторила я. – Тетрадь, значит, тоже теперь бесполезна?

– Почему же? Изучу. Попытаюсь сопоставить. Но – Савелий мертв. А имен в ней нет. Но, может быть, она укажет направление, куда смотреть.

Кирилл все еще держал мою руку. Большой палец погладил запястье там, где бьется пульс. Я неровно вздохнула. Качнулась навстречу.

– Глаша, – шепнул он, и у меня внизу живота что-то сжалось.

Он замер. Медленно поднял свободную руку, невесомо провел костяшками по моей скуле. Я закрыла глаза, потянулась за его пальцами, не желая разрывать это прикосновение.

– Не время, – прошептал он.

По-прежнему не отпуская меня.

– Не место, – согласилась я, не торопясь отстраняться.

И Варенька, и Марья Алексеевна знали, куда мы ушли. В любой момент в кабинет мог подняться Нелидов за каким-нибудь делом.

Кирилл отступил на шаг. Стало холодно. Я открыла глаза.

– Я приду сегодня, – прошептал он.

– Да, – выдохнула я.

Он шагнул к двери.

Я смотрела ему в спину.

– Кирилл!

Он замер у двери. Не оборачиваясь.

Под диафрагмой скрутился ледяной узел. Но…

– Если уж сегодня день открытий… я должна рассказать тебе еще кое-что.

Он обернулся. Я тут же пожалела о своих словах. Синие тени под глазами, усталые складки у губ. Он не стал ночевать на станции, примчался сюда – ко мне – уже в темноте. Ждал, когда я вернусь, – и снова помчался по делам, к тем двум трупам. Его бы спать отправить, а не признаниями изводить.

Но идти на попятную поздно.

– Что-то случилось? – напрягся он.

– Да. Нет. Сядь, пожалуйста. – Я указала на кресло.

Стиснула руки, унимая дрожь.

– На исповеди, – голос дрогнул, – отец Василий спросил меня о грехах. И я сказала ему… сказала, что боюсь открыться… человеку, который мне дорог. Боюсь, что он сочтет меня безумной. Что ты сочтешь меня безумной.

– Глаша…

– Дай мне договорить. Пожалуйста. Если я остановлюсь – не смогу продолжить.

Он замолчал.

– Отец Василий ответил: возможно, тот человек крепче, чем кажется.

Я подошла к окну. Уставилась на листья яблони, словно хотела запомнить их так, чтобы нарисовать по памяти. Так было легче. Не видеть лица.

– Когда мы познакомились, я сказала тебе, что ничего не помню. Что первое мое воспоминание – топор во лбу тетушки.

– Так бывает от сильных потрясений.

– Так бывает. – Я обернулась. Заставила себя посмотреть ему в глаза. – Кирилл, я не потеряла память. Я… У меня ее никогда не было. Глафира Верховская, та девочка, которую обманул Заборовский, которая потеряла семью и три года жила тенью в этом доме… Она умерла. Я – не она.

Тишина. Он явно пытался осмыслить мои слова. Поверить… или не поверить.

– Умерла? – почти по слогам повторил он, будто пробуя это слово на вкус. – Хочешь сказать, ты… самозванка?

– Я не знаю, как это назвать. Глаша Верховская заснула и… судя по всему, угорела – ночь тогда была холодная. На ее месте проснулась я.

Он молчал.

– Я не знаю, как это назвать, – повторила я. Отошла к столу, словно эта преграда между мной и Кириллом могла меня защитить. – Точнее, в моем мире это называется «попаданство», но… это выдумка.

Я ожидала, что он переспросит про «мой мир», но он по-прежнему смотрел на меня и молчал. Казалось, даже не дышал.

– Не знаю, как это объяснить. Сама не понимаю, как такое возможно. Я… Был пожар. Я потеряла сознание. Открыла глаза здесь и узнала, что теперь меня зовут Глафира Андреевна Верховская. Что я не учительница биологии, с худо-бедно устроенной жизнью, а помещица с кучей долгов. Не взрослая женщина, уважаемый педагог, а юная барышня с испорченной репутацией.

Я замолчала. Сердце колотилось так громко, что он наверняка слышал.

Кирилл медленно поднялся. Отошел к окну – туда, где только что стояла я. Уперся ладонями в подоконник, глядя во двор.

Спина. Напряженные плечи. Молчание.

Я ждала. Что угодно – крик, смех, обвинение в безумии. Что угодно лучше этой тишины.

Он повернулся. Лицо – каменное, нечитаемое. Глаза – темные, незнакомые.

– Этого не может быть.

– Я знаю.

– Так не бывает.

– Я знаю, – повторила я. – И тем не менее.

Он провел ладонью по лицу. Жест усталого человека, который пытается проснуться от дурного сна.

– Душа не может… переселиться. Это противоречит всему…

– Я знаю, – в который раз произнесла я. – Но вот она – я. Ты видел, как отец Василий благословлял меня. Как окропил святой водой. Иван Михайлович и князь Северский признали меня…

– Князь Северский! – Воскликнул он. Просветлел, словно наконец добрался до разгадки головоломки. – Нервная горячка его жены. После которой самовлюбленная красавица, которой ее считал свет, вдруг оказалась образованной женщиной, образцовой женой и любящей матерью.

Я молчала. Это была не моя тайна.

– Она… тоже?

– Мы говорим обо мне.

– Иногда отказ от ответа – тоже ответ, – задумчиво произнес он.

Он понял. Пазл сложился. Но, кажется, это потрясло его сильнее, чем мое первоначальное признание. Одна безумная история – это бред сумасшедшей. Две…

– Господи, – выдохнул он.

Ноги подкосились. Я оперлась на столешницу.

– Ты можешь уйти, – сказала я. – Можешь решить, что я повредилась рассудком. Я пойму.

– Замолчи.

Это прозвучало резко, почти грубо. Он шагнул ко мне, остановился. Руки сжались в кулаки.

– Значит, все это время… С самого нашего знакомства. Это была ты. Из другого мира.

– Да.

– Эта… неправильность. Бесстыдство – то, что я принимал за развращенность, на самом деле было… опытом. Эта сталь в характере – невозможная для барышни, но объяснимая для взрослой женщины…

Я молчала. Да и что я могла сказать?

Он смотрел на меня – долго, невыносимо долго. Я видела, как в его глазах сменяются чувства: растерянность, боль, что-то еще…

– А она? – тихо спросил он. – Та Глаша. Где она теперь?

В его голосе прозвучал невысказанный страх. Страх, что я – убийца. Что я выгнала слабую душу, чтобы занять ее место.

– Я не знаю, – честно ответила я. – Когда я пришла… дом был пуст. Холодный и пустой. Она ушла до меня. Я не выгоняла ее, Кирилл. Я… я просто открыла глаза и обнаружила себя… здесь.

Он судорожно выдохнул, словно сбросил огромную тяжесть. Взгляд не отрывался от моих глаз, будто искал… Что? Следы чужой души?

– Осталось ли от нее что-нибудь? – спросил он.

– Иногда… иногда ее память прорывается. Вспышками. Помнишь, как я упала в обморок в твоем кабинете?

Он кивнул.

– Я сказала правду. Я действительно увидела тогда… ее глазами.

Он вздрогнул.

– И вчера… сегодня ночью, когда я стояла над трупом на дороге. Увидела ее отца в гробу. Услышала, как мать проклинает меня… ее. Это не галлюцинация. Это…

– Воспоминания. Я говорил тебе, что видел подобное в Скалистом краю. – он помолчал. – Там, в твоем мире… ты верила в Бога?

– Не знаю, – не стала врать я. – Но как еще объяснить, что я здесь?

Я криво улыбнулась.

– Хочешь полить меня святой водой? На всякий случай.

– Отец Василий окропил тебя ей, когда святил пасеку, – медленно произнес Кирилл. – Он благословлял тебя, я видел. Исповедовал. Значит, не бес. Не одержимость.

Он порывисто шагнул ко мне. Притянул, заставив уткнуться носом в сукно его мундира. Я вдохнула запах его тела.

– Это не твои воспоминания. Ее прокляла мать. Ее. Не тебя, – прошептал он мне в макушку. – Не надо. Не думай об этом. С этим невозможно жить.

– Она и не смогла. Но я – не она.

Я сглотнула ком в горле. Еще миг. Еще миг в таких надежных объятьях, прежде чем…

– Если это хоть что-то значит для тебя… Все, что я говорила тебе о своих чувствах, – правда. Все, что было между нами, – правда.

– Ты невозможная женщина. Неправильная. Из другого мира. Я должен бы бежать от тебя и молиться, но… – Он стиснул меня так, что я едва не задохнулась. – Я не могу. Бог свидетель, я не могу отказаться от тебя. Я слишком тебя люблю.

– Я люблю тебя, – прошептала я ему в мундир.

И наконец-то смогла дышать.

20

Дни потекли – один за другим, похожие и непохожие.

Ответ от Северского пришел на следующее утро после моего письма. На плотной гербовой бумаге – я даже испугаться успела, пока разворачивала лист. Его светлость очень возмутило поведение Заборовского. Он сообщил, что написал представление губернатору, требуя высылки бывшего гусара из губернии в случае, если суд этого не сделает, так как его поведение угрожает общественному спокойствию. Сам Виктор Александрович намеревался инициировать учреждение дворянской опеки над имуществом и личностью Заборовского. За буйство и поведение, несовместимое с дворянским достоинством.

«Публичное оскорбление дворянки – всегда преступление, а брак, на который господин Заборовский надеется как на смягчающее обстоятельство, напротив, отягощает его вину, – писал князь. – Муж, прилюдно позоривший свою жену, заслуживает самого сурового наказания. Разумеется, я изложил все эти соображения в представлении, направленном господину исправнику для передачи суду, когда тот состоится».

Я даже почти пожалела гусара. Почти.

Потому что князь написал и архиерею о кощунстве над таинством брака, с просьбой провести судебное разбирательство в консистории. Если удастся доказать, что гусар злонамеренно оставил жену без средств к существованию, консистория может выдать право на раздельное проживание. Не развод. Просто право не пускать Заборовского на порог и иметь собственный паспорт, а не быть вписанной в паспорт мужа.

И все равно оставаться связанной с ним. До конца жизни.

Письмо мне привезла Настя. Но прежде, чем передать его, обняла меня.

– Все образуется, Глаша, – сказала она мне. – Я не верю в карму… однако верю, что каждый человек рано или поздно встретится с последствиями своих действий.

Я нервно хмыкнула в ответ. Лучше бы ей не знать, какими именно последствиями все это может закончиться.

Тела нападавших похоронили. С мужиками, копавшими могилу и сбивавшими гробы, расплачивалась я. Отец Василий отказался отпевать покойных, заявив, что погибшего при разбое церковь считает самоубийцей, а значит, отпевание им не положено. Можно только молиться за них, если хочется.

Мне не хотелось. Даже вспоминать о них не хотелось.

А потом начались визиты.

Первой, как и предсказывала Марья Алексеевна, примчалась Дарья Михайловна. Не одна, с Прасковьей Ильиничной, пожилой вдовой отставного бригадира – сухонькой, с острым злым лицом и цепким взглядом. Я увидела ее впервые, зато генеральша обнялась с гостьей радостно.

Дарья Михайловна, едва опустившись в кресло, всплеснула руками.

– Душенька! Я только узнала! Какой ужас! Какой негодяй! Кто бы мог подумать! Бедное дитя, сколько тебе пришлось пережить!

Я молча слушала, не торопясь ни поддакивать, ни спорить. Впрочем, Дарье Михайловне и не нужна была моя реакция. Она уже и так все решила. Для себя и за меня.

– Однако же закон есть закон. Жена обязана повиноваться мужу своему как главе семейства, пребывать к нему в любви, почтении и неограниченном послушании…

Я стиснула подлокотники. Марья Алексеевна поймала мой взгляд, едва заметно качнула головой. Что ж. Придется быть вежливой.

– Совершенно с вами согласна, – кивнула я. – Однако в законе сказано и что… – В голове словно зазвучал голос Кирилла, и я повторила вслед за ним: – Муж обязан любить свою жену как собственное тело, жить с нею в согласии, уважать, защищать, извинять ее недостатки и облегчать ее немощи. Обязан доставлять жене пропитание и содержание по состоянию и возможности своей.

Дарья Михайловна моргнула, сбившись с мысли. Рот ее приоткрылся, но заготовленная тирада о женской доле застряла где-то на полпути. Я не дала ей возможности придумать ответ.

– Когда он выставил меня распутной девкой перед всем уездом – он проявил уважение?

Она пошла красными пятнами.

– Глаша, что за выражения?

– Ах, простите! Он публично заявил, что я одариваю своей благосклонностью мужиков. Это ведь совсем другое дело, верно? И так прилично звучит!

Прасковья Ильинична прикрыла губы веером.

Я продолжала, старательно изображая милую и вежливую улыбку:

– Видимо, господин Заборовский застрелил моего батюшку исключительно ради того, чтобы облегчить мои немощи. И несколько лет не показывал носа, оставив меня без гроша, – дабы доставить пропитание.

Дарья Михайловна беспомощно оглянулась на старшую подругу, ища поддержки, но та лишь с интересом наблюдала за мной поверх веера.

– Но, душенька… – пролепетала Дарья Михайловна. – Он же… он говорит, что сам не знал! Что его обманули! Что он страдал!

– Страдал? – Я вскинула брови. – В столичных игорных домах? Или в ссылке, которую получил за убийство моего отца? Интересный способ страдания. И, заметьте, он вспомнил о своей «законной жене» ровно в тот момент, когда выяснилось, что я не нищая сирота, а владелица прибыльного имения. Какое удивительное совпадение, не находите?

– Ну… разумеется, – протянула она растерянно, теребя кружевной платочек. – Всякое бывает. Мужчины, они ведь, знаешь, душенька… горячие. Ошибаются. А нам, женщинам, Господь терпение дал, чтобы углы сглаживать. Смирением-то да лаской любого зверя приручить можно. Глядишь, и он бы оттаял, и зажили бы…

Она запнулась под моим тяжелым взглядом.

– Смирением? – проскрипел сухой старческий голос.

Прасковья Ильинична, до этого молча разглядывавшая меня как диковинное насекомое, подалась вперед. В ее выцветших глазах не было ни капли сочувствия – только холодное, почти хирургическое любопытство.

– Смирение, Дарья, хорошо в монастыре. А в браке с мотом и гулякой смирение – верный путь на паперть. – Она перевела взгляд на меня и одобрительно цокнула языком. – А ты, я погляжу, зубастая. Законы знаешь. Это похвально.

Она постучала костлявым пальцем по подлокотнику.

– Только вот скажи мне, милая: ну докажешь ты, что он тебя не содержал. Ну дадут тебе право на раздельное жительство. А дальше что? Ни вдова, ни мужняя жена. В свете тебя принимать будут, конечно – чай, не ты виновата. Но шептаться за спиной не перестанут. А годы идут. Детей-то, поди, хочется? Семью нормальную? А с таким паспортом, – она пренебрежительно махнула рукой, – ты как в клетке. Ни замуж выйти, ни… кхм… утешиться без греха.

Она прищурилась.

– Может, и правда Дарья дело говорит? Принять его. В ежовые рукавицы взять – ты девка крепкая, справишься. Зато при муже. При статусе. А там, глядишь, он шею себе свернет по пьяному делу – и ты честная вдова.

Марья Алексеевна хмыкнула, не отрываясь от вязания.

– Прасковья, ты бы побоялась Бога такие советы давать. Шею свернет! А если он раньше жену в гроб вгонит? Он ведь не просто гуляка. Он подлец, который на чести девичьей сыграл. Такого в дом пустишь – проснешься однажды с перерезанным горлом, если ему твои деньги понадобятся.

Прасковья Ильинична вдруг усмехнулась – и лицо ее, похожее на печеное яблоко, на миг стало почти добрым.

– Ну, коли так… Дарья, хватит кудахтать про смирение. Видишь, не про нее это писано. – Она поднялась, опираясь на трость. – Пойдем. Засиделись. А ты, Глафира, нос не вешай. В нашем уезде и не такие истории бывали. Главное – своего не отдавай. Ни чести, ни земли.

– И не собираюсь, – ответила я, поднимаясь, чтобы проводить гостей.

Дарья Михайловна, все еще пребывая в некотором смятении от такого поворота беседы, поспешила за подругой, на ходу бормоча что-то про «тяжелые времена» и «нынешние нравы».

Когда я вернулась, Марья Алексеевна отложила вязание и довольно рассмеялась.

– Ну, Глашенька, считай, половина победы в кармане.

– Почему? – удивилась я. – Они же…

– Дарья – болтушка, но добрая. Она теперь всем расскажет, какая ты несчастная, но благородная страдалица. А Прасковья Ильинична – это кремень. Если она сказала «не отдавай», значит, в гостиных она тебя защищать станет. А ее слово в уезде потяжелее иного судейского приговора будет. Ее сам губернатор побаивается, когда она в раж входит.

Были и другие визиты. Кто-то не скрывал любопытства: как она – то есть я – справляется. Кто-то выглядел искренним в выражении сочувствии. Я вежливо улыбалась, поддерживала беседу и думала: где вы все были, когда совсем юная девочка осталась одна, преданная любимым, проклятая собственной матерью? Когда сочувствие, настоящее сочувствие и помощь могли что-то исправить?

Но и ответ, который я знала, уже не мог ничего изменить.

В один из дней пришло письмо. И почерк, и герб были мне незнакомы. Я сломала печать и тут же отшвырнула листок – будто он прямо в моих пальцах превратился в шевелящегося слизня.

«Дражайшая супруга моя Глафира Андреевна…»

Меня замутило. Я зажмурилась, сглотнула и заставила себя читать дальше.

«…домашний арест не вечен. Как только избавят меня от него, приеду к тебе с выпиской, подтверждающей наш брак. Соскучился по семейному очагу. Жди меня, женушка. Скоро свидимся и начнем нашу семейную жизнь заново, простив друг другу все обиды, как и заповедал Господь».

Я взяла перо.

Написала одно слово. Второе.

Нет, как бы ни хотелось процитировать гусару большой петровский загиб, делать этого однозначно не стоило. Я не поленилась дойти до кухни, чтобы бросить оба письма в печь, вернулась в кабинет и начала заново:

'Милостивый государь Эраст Петрович.

Уведомляю вас, что получила ваше послание, в коем вы сообщили о намерении проведать мое имение. Настоятельно рекомендую вам после окончания домашнего ареста первым делом посетить Матвея Яковлевича, ибо меня очень встревожило состояние вашего душевного здоровья. Не могу представить ничего иного, кроме его расстройства, что было бы способно побудить вас написать письмо, подобное тому, что я получила.

Семейная наша жизнь закончилась три года назад, когда вы возвратили меня родителям. Боюсь, что ныне семейный очаг, о котором вы столь трогательно вспоминаете, может показаться вам чересчур неуютным. Ни мои люди, ни мой пес не признают вас за давностию лет – бог знает, чем это может для вас обернуться.

С заботой о вас, Глафира Верховская'.

Больше я ничего не могла сделать. Оставалось только ждать. Ответа архиерея, решения консистории, суда… все это могло тянуться годами, поэтому я запретила себе думать о Заборовском, да и о Кошкине тоже. Мне и без них хватало о чем думать.

Работа спасала. Без нее и без ночей, когда Кирилл неслышно пробирался ко мне в спальню, я бы рехнулась.

Он приходил поздно, когда дом уже затихал. Мы не говорили о завтрашнем дне, не строили планов. Шептали друг другу какие-то нежные глупости или просто молча лежали рядом, переплетя пальцы, и слушали дыхание друг друга.