Текст книги "Хозяйка старой пасеки 4 (СИ)"

Автор книги: Наталья Шнейдер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

По рядам прошел смешок – нервный, облегченный. Кто-то выругался.

– Пронесло, – выдохнул Нелидов, вытирая испарину со лба.

Лес выпустил нас только к вечеру. Когда деревья расступились, открывая широкий, залитый закатным солнцем луг, мне захотелось петь. Просто оттого, что я вижу небо.

Дни потянулись, сливаясь в одну бесконечную ленту.

Вторая губерния встретила нас другими дорогами – еще более разбитыми, хоть это и казалось невозможным. Мужики на станциях говорили иначе, растягивая гласные, и вместо щей предлагали густую, наваристую уху.

Мы втянулись. Тело привыкло к тряске, кожа – к пыли и ветру. Я научилась спать урывками, есть на ходу и отличать по звуку колес, какая телега едет.

Но напряжение никуда не делось. Оно просто ушло вглубь, свернулось там холодной змеей.

Однажды вечером, когда мы остановились на ночлег у реки, я спросила Кирилла:

– Почему они не нападают? Черный лес был идеальным местом.

Он сидел у костра, подбрасывая ветки в огонь. Отблески пламени плясали на его лице, делая его жестче, старше.

– Потому что Кошкин не дурак. Он знает, кто едет в охране.

– Я не думаю, что он отступит.

– Он не отступит. Он нападет. Перед самой ярмаркой. – Стрельцов поднял на меня глаза. – Когда останется один-два перегона. Когда мы устанем. Когда расслабимся, решив, что обошлось.

– Ты бы сделал так?

– Я бы сделал так.

Он поднялся, отряхнул колени. Коснулся моего плеча – мимолетно, едва ощутимо, но от этого прикосновения по телу пробежала теплая волна.

– Спи. Завтра будет длинный день.

22

Напали, когда до ярмарки оставалось полдня пути.

Лес кончился, выпустив нас на простор. Тракт бежал через широкий луг, уже тронутый желтизной ранней осени. Бабье лето вернуло тепло, воздух звенел от зноя и стрекота кузнечиков, пахло нагретой пылью и сухой травой. Вдоль дороги выстроились пузатые стога – крестьяне уже убрали второй укос.

Здесь, на открытом месте, дышалось легче. Охрана, до этого сжатая в пружину, чуть расслабилась – перекликались, поправляли амуницию.

Нелидов рядом со мной прикрыл глаза, подставив лицо солнцу.

– Кажется, обошлось, – пробормотал он. – Дальше луга и деревни до самого Торжища, негде засаду устроить.

Враг, если он был, не мог спрятаться в этой пустоте. Так нам казалось.

Ровно до тех пор, когда земля под ногами лошадей взорвалась.

Дерн, маскировавший ямы у самой дороги, взлетел в воздух. Стога распались, выпуская наружу людей. Много. Я не успела сосчитать: все смешалось.

Охрана среагировала мгновенно. Загремели выстрелы, зазвенела сталь. Кто-то дико закричал, и меня едва не стошнило от запаха горелого мяса. Однако обоз был слишком длинным, охрана – растянутой вдоль дороги. Нападающие ударили сразу по всей длине, разбивая строй на отдельные очаги схватки. Возчики, как им и было велено, попрыгали с облучков и полезли под телеги – их дело груз, а не драка.

Даже если бы мне вдруг захотелось погеройствовать, я бы все равно не поняла, что делать. Какая-то свалка вокруг: перекошенные лица, блеск металла, храп испуганных лошадей, запах крови и гари и крики, крики. Я бы зажмурилась, закрыла уши – но тело будто застыло, отказываясь подчиняться.

– Глаша, под тарантас! – услышала я.

Сдвинуться не получилось.

Нелидов дернул меня за плечо, придавливая к полу.

– Вниз! – выдохнул он, пытаясь заслонить меня собой и затолкать на дно тарантаса.

Поздно.

– Вот девка! – заорал кто-то совсем рядом. – Хватай ее!

Один из нападавших – огромный, в расстегнутом армяке – уже лез на борт. Мой взгляд будто приклеился к волосатым пальцам, сомкнувшимся на рукояти топора.

Нелидов вскинул пистолет.

Щелчок.

Осечка.

Детина глумливо осклабился. Небрежно, как у ребенка, вырвал из руки Сергея Семеновича бесполезное оружие.

– Тихо, барин. Не балуй.

Он отшвырнул пистолет за спину и сразу же забыл о Нелидове. Потянулся ко мне, растопырив пятерню, чтобы схватить за плечо, выдернуть из тарантаса, как морковку из грядки. Топор в другой руке опустился, но заметно было: дернись Нелидов – и получит топором промеж глаз.

Наконец-то получилось очнуться. С моих ладоней слетел огонь. Детина с воплем шарахнулся, но на его место уже лезли другие.

– Глаша!

Крик Кирилла резанул по ушам. Я дернулась, увидела краем глаза, как он рубанул кого-то с седла, пытаясь прорваться к нам. Орлик встал на дыбы, но чьи-то руки уже вцепились в поводья, в стремена, стаскивая всадника на землю. Он отвлекся. Из-за меня.

Нелидов замер. Лицо серое, как небеленое полотно, взгляд стеклянный. Магия зазвенела вокруг него.

Молния. Его стихия – молния.

И сама не зная зачем, я потянулась к этой невидимой энергии вокруг него, будто могла поддержать. Подтолкнуть.

– Бей! – вскрикнула я, толкая в него свою силу, свой страх, свою ярость. – Бей!

С пальцев Нелидова сорвалась ослепительно-белая плеть.

Ветвистая, трескучая, она ударила детину в грудь, отшвырнула его, как куклу, перескочила на того, кто лез следом, и дальше.

Трое рухнули разом. Запахло озоном и паленой шерстью.

Детина выронил топор. Тяжелое лезвие звякнуло о борт и упало на дно тарантаса, прямо у моих ног.

Я моргнула, чтобы прогнать черные ветвистые молнии, которые все еще плясали перед глазами.

Топор. Кровь на лезвии. Прилипший к ней седой волос.

Мир качнулся и поплыл.

– Заткнись! За Харитоныча ты выйдешь. Он хозяин справный. – Голос тетки становится вкрадчивым, приторным, будто переслащенная микстура. – Будешь за ним как сыр в масле кататься, на пуху спать, с золота есть. Ты-то, почитай, хорошей жизни и не видела.

Видела. Когда батюшка рассказывал про пчел. Когда Павлуша приезжал домой. Когда перед сном гувернантка приводила меня в гостиную, чтобы я поцеловала матушке руку и пожелала доброй ночи.

– Вот и хорошо, вот и умница. – Тетка принимает мое молчание за согласие. – Ступай спать. Захар Харитонович обещал муара на платье прислать. Будешь в церкви красавицей.

Я кланяюсь: слов нет. Они будто исчезли у меня из памяти, все до единого. Пустота. Я тихо закрываю дверь за спиной. В глазах темно. Косынка на плечах душит, я дергаю узел – не поддается. Выбегаю во двор.

Замуж. Снова. Супружеский долг с Эрастом – боль, стыд, непонимание – вспыхивает в памяти. Но Эраста я любила. А этот… Старый. Вонючий. Бородатый. Я словно физически ощущаю, как тяжелое жирное тело вдавливает меня в перину. Тошнота подкатывает к горлу. Взгляд замирает на рукояти топора, воткнутого в колоду для рубки дров.

Темнота.

Обух топора. Застывший взгляд тетки, кажется, в нем все еще удивление. Раскрытый рот. Красные брызги на подушке. На моих руках. На манжете платья.

Я стаскиваю с шеи косынку и тру, тру руки. Возвращаюсь в комнату и извожу весь кувшин, отмывая с них кровь, – но, кажется, она въелась намертво.

Убийца. Я убийца. Навеки погубила свою душу.

Значит, терять уже нечего.

Я запихиваю окровавленную тряпку под матрас. Платье – в чугунную печку, которая стоит в моей каморке. Вынимаю из сундука чистую сорочку. Ту, что была на мне, запихиваю в трубу, выходящую в окно.

Вот и все. Больше не будет ни позора, ни воспоминаний, ни Кошкина.

Господи, буде милостив ко мне, грешной…

– Глафира Андреевна!

Голос пробился сквозь вату. Чья-то рука трясла меня за плечо.

Я моргнула. Кровь на моих руках исчезла. Тетка, подушка, дымная каморка – все растворилось. Остался только луг, пахнущий озоном и паленой плотью, и перекошенное лицо Нелидова.

– Вы… вы целы? – Его губы дрожали. Он смотрел то на меня, то на дымящиеся тела в траве, и в его глазах плескался животный ужас. – Я… я убил их. Господи, я их убил.

Я перевела взгляд на топор, валяющийся у моих ног. На лезвие с прилипшим седым волосом.

– Вы нас защитили, – деревянным голосом сказала я.

И тут я вспомнила.

Кирилл!

Его стащили с коня!

Я вскочила, заполошно оглядываясь.

Уже не стреляли. Но все еще рубились.

Живой. Господи, живой.

На него наседали. Один – огромный, с дубиной, другой – молодой, в синем кафтане, со щегольской саблей.

Я стиснула руки перед грудью. Одна мысль билась в голове. «Господи. Пожалуйста. Господи…»

Кирилл где-то потерял шапку, в прореху на рукаве выглядывала кожа – к счастью, без крови. Больше ничего разглядеть не получалось. Он двигался страшно быстро. Ушел перекатом от дубины, подсек громилу, и тот рухнул как мешок.

Остался один. Тот, в синем. Белобрысый, с бешеными глазами.

Я завертела головой. Позвать кого-нибудь на помощь. Но те, кто был еще на ногах, отчаянно рубились. Помочь некому.

– Сдайся! – выкрикнул Стрельцов. – Каторга – не виселица!

Белобрысый зло ощерился. Выдохнул ругательство. Рубанул – Кирилл принял клинок на свою саблю. На миг оба замерли, лицом к лицу.

Белобрысый отшатнулся, быстрым, звериным движением выдернул нож из голенища и ударил. Левой, снизу, в живот.

Я закричала.

Кирилл изогнулся, перехватил запястье.

Хрустнуло. Крик.

Белобрысый рухнул на колени, глядя на рукоять собственного ножа, торчащего из брюха. Завалился на бок.

– Захарку убили! – истошно закричал кто-то. – Тикайте, братцы!

Бой угас мгновенно. Нападавшие рванули в стороны.

Седой мужчина с залитой кровью половиной головы вскинул руку. Упругий сгусток воздуха толкнул одного из бежавших – тот рухнул, пропахав носом землю, а в следующий миг у него на спине уже сидел Гришин. Кто-то вскрикнул – я повернулась туда, но увидела лишь двоих, скручивающих третьего.

– Живыми брать, кого можем! – прогремел над телегами голос Кирилла.

Я выдохнула, опускаясь на дно тарантаса. Ноги не держали.

Нелидов перевалился через борт. Его вывернуло.

Я закрыла нос рукавом. Слишком много запахов. Кислый, гари, крови. Кажется, меня саму вывернет сейчас. Заставила себя вылезти из тарантаса. Ноги были ватными. Ничего. Справлюсь. Должна справиться.

Я расстегнула ремни привязанного к задку тарантаса сундука. Вытащила матерчатую сумку с бинтами и спиртом.

– Глафира Андреевна! – окликнул меня встревоженный голос.

Я выглянула из-за сундука. Встретилась взглядом с Кириллом. Он выдохнул, плечи на миг опустились – жива! – и тут же выпрямился.

Жив.

Я отвела взгляд. Казалось, что если он посмотрит мне в глаза сейчас, то увидит там всё: топор, кровь на подушке, мое безумие.

Подошла к охраннику, баюкавшему раненую руку.

– Давай сюда, – сказала я.

– Пустяки, барышня, царапина. Не стоит вам ручки марать.

– Царапина загноится – руку отнимут. Сиди смирно.

Руки сами обрабатывали раны, наматывали бинты. В голове билась одна мысль. Убийца. Я убийца.

– Эк тебя приложили, Тихон, – сказал кто-то.

Маг с раненой головой рассмеялся. Удар топора пришелся по касательной, сняв кусок скальпа, но череп остался цел.

– В рубашке родился, – сказал он. – До свадьбы заживет.

– Какая тебе свадьба, старый? – хмыкнул кто-то из возчиков, помогавших с ранеными. – В твои-то годы?

– Вот и я говорю – до свадьбы точно заживет, – парировал Тихон.

Мертвых потащили к краю дороги. Гришин поднял плетеный из прутьев щит.

– Гляньте, ваше благородие. Хитро придумали. Сидели как мыши в норе, поверх дерном прикрыли, пока мы мимо ехали, ушами хлопали.

– Хитро, – согласился Стрельцов. – Однако мы живы, а они – нет. Мертвых пока в эти ямы и прикройте. Нечего им тут валяться, людей пугать. В первой же деревне дам знать сотскому, пусть местные власти разбираются.

– Так и вам разбираться придется. – покачал головой Гришин.

– Само собой.

Он замер над трупом белобрысого. На лице промелькнуло что-то похожее на сожаление.

– Да уж, Кирилл Аркадьевич, нажили вы себе кровного врага. – негромко сказал один из охранников.

Стрельцов дернул щекой.

– Нам с господином Кошкиным и без того становилось тесно в одном уезде.

– Кошкиным? – вырвалось у меня.

– Захар Захарович. Старший сын. – пояснил исправник.

Я сглотнула. Заставила себя встретиться взглядом с Кириллом.

– Я жалею что не взял его живым, чтобы допросить, – сказал он. – Но плакать не буду. А вам и вовсе не в чем себя винить.

Я кивнула. Еще и еще. Как китайский болванчик.

Кирилл подошел ко мне, мягко взял за плечи. Сказать что-то еще я не могла – ком в горле мешал.

– Глафира Андреевна, возвращайтесь в тарантас. Лягте и придите в себя. На вас лица нет.

Он, как ребенка, подвел меня к повозке. Нелидов, все еще зеленый, попытался встать.

– Позаботьтесь о Глафире Андреевне, – велел ему Стрельцов. – Дайте ей успокоительного. Пожалуй, и вам самому не повредит.

Мне хотелось развернуться к нему, уткнуться лицом в грязный, пропитанный порохом редингот и разреветься. Рассказать про топор, про кровь, про безумие.

Но я не могла. Я была убийцей. А он – законом.

– Сергей Семенович, – голос Стрельцова прозвучал неожиданно мягко. – Я видел, что вы сделали. Вы закрыли собой Глафиру Андреевну, когда охрана была отрезана. Это поступок мужчины. Я ваш должник.

Нелидов поднял на него глаза. В них все еще плескался ужас, но теперь к нему примешивалось и удивление.

– Я… я сам не понял, как это вышло, – пробормотал он, глядя на свои руки. – Оно само… будто прорвало плотину.

Стрельцов горько усмехнулся.

– В бою так бывает. Сила находит выход, когда отступать некуда. – Он на миг сжал плечо управляющего. – Хотел бы я сказать, что вы привыкнете. Что во второй раз будет легче. Но на самом деле… к таким вещам лучше не привыкать. Оставайтесь человеком, Сергей Семенович. Зверей вокруг и так хватает.

Он развернулся и направился к своему коню, командуя на ходу.

– Раненых – в телеги! Пленных – в середину! Выдвигаемся!

До Великого Торжища добрались только к вечеру.

Город встретил нас гулом, который был слышен за версту. Ярмарка. Она шумела, гремела музыкой, пахла дымом костров, жареным мясом и навозом. Тысячи огней – фонари, факелы, освещенные окна трактиров – сливались в одно дрожащее зарево, видное еще на подступах к городу.

Наш обоз – пыльный, с пятнами крови на бортах, с угрюмыми охранниками – врезался в праздничную толпу как ледокол. Люди расступались, провожая нас настороженными взглядами. Смех смолкал, уступая место шепоту. Мы выглядели чужими на этом празднике жизни. Мы привезли с собой запах войны.

Но я слишком устала, чтобы беспокоиться еще и об этом.

Нелидов заранее, еще месяц назад, списался с хозяином постоялого двора «Золотой якорь», и это оказалось нашим спасением. В городе яблоку негде было упасть, цены на постой взлетели до небес, но нас ждали.

Двор «Якоря» был вымощен булыжником, чистым, словно его мыли с мылом. Конюшни – просторные, крытые тесом. Сам дом – двухэтажный, с резными наличниками и цветами на окнах – обещал тот самый уют, о котором я мечтала две недели.

Когда я вошла в отведенную мне комнату, мне захотелось плакать от счастья.

Настоящая кровать. С периной, белоснежным бельем – и ни намека на клопов. Умывальник с фаянсовым кувшином. Лохань, которую тут же наполнили горячей водой расторопные служанки.

Я мылась долго, остервенело, смывая с себя дорожную пыль, запах костра и, казалось, саму память о и кровавом луге.

Ужин нам с Нелидовым подали в отдельный кабинет. Жаркое, расстегаи, чай. Ели молча, жадно – сил на разговоры не осталось.

– А где Кирилл Аркадьевич? – спросила я.

– Сказал, что у него дела. Просил передать свои извинения.

Я тихонько вздохнула, поняв, что не знаю – жалею ли, что его нет.

Кирилл вошел, когда мы допивали чай. Он успел переодеться в мундир, и снова выглядел не уставшим путником, а жестким служакой.

– Я должен идти, – сказал он без предисловий. – Пленные под замком, раненые устроены. Но моя работа только начинается.

– Неужели она не может подождать до утра?

– Кошкин здесь. Остановился в «Лангедойльской роскоши». Я иду в Ярмарочное правление требовать его ареста, пока не сбежал.

Я удивилась:

– В ярмарочное правление? Не к полицмейстеру?

– Здесь полиция власти не имеет, – пояснил он. – Ярмарка – государство в государстве. Арестовать купца первой гильдии в разгар торга – скандал дойдет до столицы. Местные власти побоятся трогать Кошкина без железных доказательств.

Он усмехнулся – зло и холодно.

– Но у меня они есть. Нападение на дворянский обоз, сын-главарь банды… Ярмарочный комитет не захочет, чтобы их обвинили в пособничестве разбою. Им проще сдать Кошкина мне, чем объясняться с губернатором.

Он помолчал. Добавил мягче.

– Я оставлю тебе двоих своих людей. На всякий случай. Остальные мне понадобятся.

– Спасибо.

– Не благодари. – Он поправил перевязь. – Это мой долг.

Он шагнул к двери, но остановился на пороге.

– Я могу не успеть попрощаться, Глаша. Дела могут увести меня далеко.

– Я понимаю.

– Береги себя.

Дверь за ним закрылась.

Свеча догорала, оплывая восковыми слезами. Я сидела у окна, глядя на ночной город, который и не думал спать. Внизу, на улице, все так же гремела музыка, кто-то пел, кто-то ругался, но этот шум долетал сюда приглушенным, далеким, как шум прибоя.

В дверь тихонько поскреблись.

– Войдите.

На пороге стоял посыльный в ливрее «Якоря».

– Вам пакет, барышня. Просили передать лично в руки.

Он протянул плотный конверт, запечатанный красным сургучом. Я узнала печать – лук и три перекрещенные стрелы, над ними пламя. Герб рода Стрельцовых.

Сердце екнуло.

Я дала посыльному пятак и, дождавшись, пока закроется дверь, сломала печать.

Почерк Кирилла – размашистый, твердый, с сильным нажимом. Буквы словно маршировали по бумаге – ровно и в ногу.

'Глафира Андреевна,

Спешу уведомить Вас, что дело, из-за которого вам пришлось уехать так далеко от дома, завершено. Господин К. задержан. Ярмарочный комитет, ознакомившись с представленными доказательствами, счел невозможным его дальнейшее пребывание на свободе. Ввиду тяжести обвинений – организация разбоя, покушение на жизнь дворян – принято решение этапировать его в губернский город под усиленной охраной немедленно.

Мой долг – сопровождать его и по прибытии представить дело так, чтобы ни одна, даже самая скользкая рыба не ушла из сети. Расследование будет долгим и, боюсь, затронет не одну губернию. Мне придется задержаться.

Оставляю в Вашем распоряжении двоих моих людей для усиления охраны. Сергей Семенович – человек надежный, но в чужом городе осторожность не повредит. Полагаюсь на Ваше благоразумие.

Я бы очень многое хотел сказать Вам, но бумаге нельзя доверять то, что должно быть произнесено шепотом, глядя в глаза. Поэтому я сберегу эти слова до встречи. Просто знайте: где бы я ни был, все мои мысли – там, где Вы.

Всецело Ваш Кирилл Стрельцов.'

Я опустила письмо на колени.

Кошкина арестовали.

Как там принято радоваться добрым вестям? Прыгать до потолка? Закатить пир? Поставить свечку за упокой человека, который столько времени отравлял мне жизнь?

Я не знала. Ни тени радости не шелохнулась в душе. Только навалилась на плечи бесконечная, свинцовая усталость.

И… вина. Потому что на миг мне стало действительно легче. В тот миг, когда я поняла – Кирилл уехал. Мне не нужно смотреть ему в глаза прямо сейчас. Не нужно объяснять, почему я отшатываюсь, когда он пытается коснуться меня. Не нужно рассказывать про топор и кровь на подушке.

Он вернется, как обещал. И тогда нам придется поговорить.

Но не сегодня.

Сегодня у меня есть только этот город, этот шум за окном и чистая постель. Завтра будет новый день. Завтра нужно отправить Нелидова в торговые ряды, договориться с приказчиками, проверить товар… Дел невпроворот.

А о том, как жить дальше с памятью убийцы и любовью к человеку, который олицетворяет закон…

Я задула свечу. Комната погрузилась в темноту, расцвеченную отблесками уличных огней.

Я подумаю об этом завтра.

23

Ярмарка бурлила.

Шум. Гвалт. Тысячи голосов сливались в непрерывный, вибрирующий гул, над которым то и дело взлетали гортанные выкрики зазывал: «Сбитень горячий, сбитень медовый!», «Ситцы, шелка, парча заморская!», «Калачи, калачи, с пылу с жару!».

Ряды тянулись, насколько хватало глаз. Москательный, суконный, железный, рыбный – каждому товару свое место, свой запах, свой закон. Между рядами перекатывалось людское море. Степенные купцы в долгополых синих кафтанах, юркие приказчики с книжками под мышкой, мужики в серых армяках, бабы в платках всех цветов радуги. Гости из южных пределов в полосатых халатах, важные тевтонцы в узких сюртуках, степняки в расшитых тюбетейках. Весь мир съехался сюда торговать, и весь мир галдел, торговался, спорил, клялся и обманывал.

Пахло рыбой, кожей, дегтем, пряностями. И почему-то – яблоками, хотя урожайный ряд остался далеко позади, за мостом.

– Глафира Андреевна, нам сюда. – Нелидов тронул меня за локоть.

Я моргнула, выныривая из оцепенения.

Надо было идти. Устраиваться. Договариваться о месте.

Надо было жить.

Место нам досталось хорошее – в самом начале сытного ряда, у широкого прохода. Нелидов договорился заранее, еще из дома отправлял письма, и теперь я оценила его предусмотрительность. Навес от солнца, крепкий прилавок, весы с сургучной печатью «поверено» и такие же печати на гирьках.

Первый день ушел на разведку. Я оставила Нелидова с товаром, а сама пошла «в народ».

Бродила по рядам, приценивалась, приглядывалась. Запоминала цены, отмечала, что берут охотно, что залеживается. Профессиональный интерес? Возможно. А может, просто боялась остановиться. Пока идешь, пока голова занята цифрами и сортами сукна, можно не думать. Остановишься – накроет.

Я торговалась. Упрямо, зло, с каким-то холодным азартом.

– Три отруба за аршин? – Я смерила взглядом приказчика в суконном ряду. – Да у тебя моль в рулоне гнездо свила. Отруб с полтиной, и то из жалости.

Приказчик багровел, махал руками, клялся здоровьем детей, но цену сбавлял.

Наш прилавок тоже без внимания не остался.

Сама я торговать не стала, помня лекцию, которую когда-то прочитал мне Нелидов. Поставила Федьку. Но, возвращаясь к прилавку, садилась рядом на скамеечке, и все понимали, чей товар на самом деле.

– Барыня, а мед хорош ли? – спрашивал рябой купчина в лисьей – как не жарко? – шапке, ковыряя щепкой в открытом бочонке.

– Липовый. С собственной пасеки. Глянь, прозрачный, как слеза, и дух какой.

– Пасека, значит… – Он пробовал, жмурился, причмокивал. – Добрый мед, беру бочонок. Нет, два.

Сукно от Соколова ушло в первый же день – оптом, партией, какому-то тевтонцу с длинной, непроизносимой фамилией. Он долго щупал ткань, смотрел на свет, нюхал, что-то бормотал себе под нос на своем наречии. Потом назвал цену – хорошую, выше, чем мы рассчитывали в самых смелых мечтах.

– Качество, – сказал он, старательно выговаривая русские слова. – Это есть зер гут качество. Я буду брать еще, если вы будете иметь.

– Будем, – твердо ответила я. – Оставьте адрес, господин… Карл. Мы пришлем весточку, когда новая партия поспеет.

Дошла очередь и до сыра.

Софьина «классика» уходила стабильно, но без ажиотажа. А вот мой эксперимент…

Я выставила на прилавок нарезанные брусочки «конфетного» сыра. Темные, блестящие, как янтарь, завернутые в вощеную бумагу с яркими ленточками.

– Что за замазка? – сморщилась дородная купчиха в парчовой душегрее, тыча пальцем в образец. – Оконная, что ли?

– Попробуйте, – предложила я.

Она недоверчиво откусила крошечный кусочек. Скривилась.

– Соленое! Тьфу! А с виду как конфета. Срамота, людей путать.

Раньше я бы расстроилась. Начала бы объяснять, извиняться, предлагать попробовать с хлебом. Сейчас я только пожала плечами.

– Не нравится – не берите. Вон очередь стоит. Следующий!

Купчиха поперхнулась воздухом от такой наглости, открыла рот, чтобы возмутиться, но ее уже оттеснил локтем молодой парень в щегольском сюртуке.

– А мне дайте! – Он закинул ломтик в рот, прожевал и расплылся в улыбке. – Ишь ты… Ириска? Нет, сытнее. И солоно, и сладко… С чем это?

– Сливки и сыворотка. Секретный рецепт.

– Секретный, говоришь… – Он подмигнул. – Давай ящик. Жене гостинец, она у меня до сладкого охотница, а тут и диковинка, и дешевле, чем конфекты.

К вечеру ящик с пробной партией опустел наполовину.

Так же, почти мгновенно, улетели халва и козинаки. Нелидов только успевал записывать заказы на будущий год.

– Глафира Андреевна, – шепнул он, когда поток покупателей схлынул. Глаза его блестели, щеки горели румянцем – куда делась дорожная бледность? – Вы гений. Мы на одних отходах состояние сделаем.

Я усмехнулась.

– Не мы, а товарищество. Но начало хорошее.

Вечером мы сидели с Нелидовым в кабинете трактира над расчетами. Цифры складывались в картину – хорошую, крепкую. Мы не просто окупили дорогу. Мы были в прибыли. Серьезной прибыли.

– Глафира Андреевна, – осторожно начал управляющий, закрывая гроссбух. – Вы бы отдохнули. Третий день на ногах без продыху.

– Успею.

Он помолчал. Не стал спорить. Видел, что спорить бесполезно.

Я и сама знала, что бегу. От тишины. От мыслей. От теткиного лица с топором во лбу, которое вставало перед глазами, стоило мне закрыть их. Пока вокруг шум и суета, пока нужно считать, торговать, договариваться – можно не думать. Можно быть здесь и сейчас. Можно быть живой.

На четвертый день я позволила себе просто пройтись. Не по делу – для души.

Утро выдалось ясное, еще не жаркое. Ряды только просыпались – приказчики снимали рогожи с товара, зевали, переговаривались, перешучивались через проходы. Я шла не спеша, глазея по сторонам как девчонка.

В книжном ряду задержалась надолго. Книги – роскошь, но удержаться не смогла. Купила томик стихов для Вареньки – пусть читает про любовь, в книгах она безопаснее. И «Домострой» – себе.

– Для учености берете, барыня? – поинтересовался продавец, седенький старичок в очках на веревочке. – Памятник старины глубокой?

– Для сравнения, – улыбнулась я. – Хочу посмотреть, далеко ли мы ушли.

Он хмыкнул, заворачивая книгу в плотную бумагу.

– Недалеко, сударыня. Ох, недалеко.

В ряду сладостей купила кулек засахаренных орехов. Надкусила один – медовая глазурь хрустнула на зубах, рот наполнился вязкой сладостью.

Ковры из Южных пределов – яркие, узорчатые, пахнущие шерстью и степью. Хатайский чай в цыбиках – тот самый, настоящий, не копорский, с иероглифами на боках. Меха – соболь, куница, бобер, струящиеся под пальцами как живая вода. Украшения – золото, серебро, бирюза, жемчуг. Ткани – шелк, парча, кисея. Глаза разбегались.

У фарфорового ряда я остановилась. Чашки, блюдца, вазы – тонкие, расписные, просвечивающие на солнце. Красота неземная. И цены – тоже неземные.

– Нравится, барыня? – Продавец, молодой парень с бойкими глазами, уже тут как тут. – Для вас уступлю, только для вас!

– В другой раз, – покачала головой я. – Когда заработаю свой первый миллион.

Он не обиделся. Здесь никто не обижался на отказ. Ярмарка – место веселое, жизнелюбивое. Столько энергии кругом, столько надежд, столько жадного, жаркого желания урвать свой кусок счастья, что поневоле заражаешься.

К вечеру я вернулась к нашему месту усталая, но странно умиротворенная.

– Хорошо торговали? – спросила у Нелидова.

– Отлично. Мед почти весь ушел. Завтра последние бочки продадим, и можно собираться.

– Замечательно.

Я села на ящик, вытянула ноги. Гудели ступни, ныла спина. Хорошая, честная усталость. Усталость от работы, а не от очередной неприятности.

Завтра – последний день торговли. Потом – подсчет барышей, закупка того, что нужно в хозяйстве, и домой.

Домой.

К Полкану. К Вареньке. К Марье Алексеевне.

К Кириллу, который сейчас где-то там, на тракте, везет моего врага в кандалах.

Я отогнала эту мысль. Не сейчас. Потом. Все потом.

…Свеча оплывала, роняя капли воска на стол. Я в третий раз пересчитала столбик цифр и потерла глаза.

Итого. Выручка. Расходы. Чистая прибыль.

Хорошие цифры. Даже очень хорошие. Лучше, чем я надеялась.

Теперь – доли.

Князю Северскому – за сахар. Отдельными строками – Соколову, за сукно. Софье – за сыры, ее часть товарищества «Липки-Белозерское». Себе – за мед и за труды по организации всего этого безумия.

Перо скрипело по бумаге. Цифры выстраивались в аккуратные колонки. Дебет, кредит, сальдо – спасибо бухгалтерским курсам. Кто бы знал, что пригодятся именно здесь. Сейчас. В мире, где нет ни компьютеров, ни калькуляторов.

Нелидов давно спал – я слышала его мерное дыхание за перегородкой. Умаялся за день не меньше моего, но я отправила его отдыхать. Расчеты – мое дело. Моя ответственность.

Доля Софьи… так. Минус расходы на перевозку ее части товара. Минус комиссия ярмарочному смотрителю за место. Минус…

Глаза слипались. Я встряхнула головой, отхлебнула остывшего чаю.

Завтра с утра – в банкирскую контору. Серебро через три губернии не повезу, не дура. Банкирский дом «Гольденберг и сыновья» – или кто там у него сидит на ярмарке – выпишет переводное письмо. В Больших Комарах открылась их контора, там и получу деньги, чтобы выплатить доли всем, кто вошел в товарищество.

Перо выпало из пальцев. Я поймала его, обмакнула в чернильницу.

На чем я остановилась? Ах да. Доля Софьи…

Строчки расплывались перед глазами. Я моргнула. Еще раз.

Свеча догорала. Надо бы зажечь новую. Надо бы…

Проснулась я оттого, что затекла шея.

За окном светало. Свеча давно погасла, превратившись в бесформенный огарок. Щека лежала на раскрытой тетради, и на бумаге отпечатался след от пера, прижатого моей головой.

Я выпрямилась, охнув. Спина. Шея. Все тело ныло, будто меня всю ночь колотили палками.

Зато расчеты были закончены. Последняя строчка – «Итого к получению Г. А. Верховской» – и сумма, от которой даже сейчас, спросонья, захватывало дух.

Хватит на все. На новую крышу для амбара. На расширение пасеки. На школу – крепкую, теплую, не сарай с дырявыми окнами. Хватит на жизнь.

А долги… И долги потихоньку выплачу. Теперь я была в этом уверена.

Я позволила себе выдохнуть. Первый раз за много дней – по-настоящему. Камень, давивший на грудь все эти недели, наконец-то исчез.

Обратный путь показался мне куда короче и легче. Наверное, потому, что перестало угнетать ожидание опасности. Тряска убаюкивала, и большую часть времени в пути я спала на соломенном тюфяке, укрытая медвежьей шкурой, трофеем и подарком Кирилла – благо тарантас был устроен так, что ехать лежа было куда удобнее, чем сидя. А когда не спала – лениво смотрела по сторонам на поля до горизонта, облака в холодном, но пока не по-осеннему сером небе, тяжелые ели и переплетение веток над головой. Похоже, разум мой устал бояться, устал беспокоиться о том, что я все равно не в силах изменить, и просто отключился, заставляя меня отдохнуть.

Полкан встретил нас на дороге. Я услышала радостный лай, но не успела сесть в тарантасе, как пес уже сиганул через борт и, поставив лапы мне на грудь, начал вылизывать лицо. То ли отпихивать его, то ли обнимать. Полкан, кажется, понял. Подпрыгнул, смачно лизнул в нос Нелидова. Выскочил наземь, продолжая гавкать, обежал тарантас кругом пару раз и снова запрыгнул. Я притянула его к себе и уткнулась в жесткую шерсть.

Дома. Я дома.

Варенька слетела с крыльца, крепко обняла меня.