Текст книги "Хозяйка старой пасеки 4 (СИ)"

Автор книги: Наталья Шнейдер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Ноги подкашиваются, я медленно оседаю на пол. Не падаю – просто складываюсь, как марионетка с обрезанными нитями. Юбки вздуваются вокруг, и я тупо смотрю на узор ткани. Вышитые васильки. Я сама вышивала. Неделю назад? Месяц? Год? Время потеряло смысл.

– … слышишь меня? Глафира!

Его голос где-то далеко-далеко. Я пытаюсь поднять голову, но она слишком тяжелая. Или это я слишком легкая? Пустая. Выпотрошенная, как та кукла, из которой вынули опилки.

Эраст хватает меня за плечи, встряхивает. Голова болтается как у тряпичной куклы. Я вижу его лицо – злое, чужое – но не чувствую ничего. Ни боли от его пальцев, впивающихся в плечи. Ни страха. Ни даже удивления.

Ничего.

– Глафира Андреевна! Глаша! Слышишь меня?

Резкая вонь нашатыря пробилась в сознание. Совсем близко – встревоженное лицо Стрельцова. Он склонился надо мной, одной рукой поддерживая под лопатки, другой держал у носа…

Нюхательные соли. Это – нюхательные соли.

Я вцепилась в его запястье.

Теплое.

Жесткий обшлаг под пальцами.

Запах нашатырки словно разъедает мозг.

– Матрена! Барышне плохо!

Хлопнула дверь.

Я зажмурилась так, что заболели глаза.

– Все… хорошо.

Настоящее. Это – настоящее.

Только голова кружится.

Стрельцов подхватил меня на руки, отнес на кушетку в дальнем углу комнаты.

– На, обмахивай.

Матрена старательно замахала над моим лицом кожаной папкой – так что волосы защекотали мне лоб. Полезли в глаза.

– Хватит, – выдохнула я. – Я пришла в себя.

Я приподнялась на локте. Матрена тут же помогла мне сесть.

– Вы побелели и начали падать, – сказал Стрельцов. – Что случилось?

– Я вспомнила.

– Воспоминания оказались настолько невыносимы?

– Они появились. И это… оглушило меня. – Я вздохнула. – Справлюсь.

– Если вам слишком тяжело, мы можем продолжить у вас дома. В привычной обстановке будет легче.

– Справлюсь, – повторила я.

Стрельцов поставил стул напротив меня, заглядывая в лицо.

– Просто… я не притворялась когда рассказывала о потере памяти. И воспоминание… чересчур яркое. Словно наяву. Видимо, я слишком сильно хотела забыть. – Я потерла виски.

Сперва сон-не-сон. Теперь вот это.

Неужели память настоящей Глаши возвращается?

И что тогда будет со мной? Две личности в одном теле – это уже шизофрения какая-то.

Останусь ли я собой?

Или я схожу с ума?

Под носом снова оказался вонючий флакончик. Я отодвинула его.

– Бывает, что потрясение… стирает воспоминания, – медленно произнес Стрельцов. – А потом они возвращаются. Внезапно. И болезненно. Я видел такое, когда выздоравливал после ранения.

Я кивнула. Со своей точки зрения он был прав. Посттравматический синдром. Флэшбэки. И я – по-прежнему я. Раненая. Почти сломленная. Но все же я.

Вот только это не мои флэшбэки. Прежняя Глаша – не я.

– Вы говорили, что потеряли память, когда увидели мертвую тетушку. Но, возможно, подобные провалы бывали и раньше. Не зря же вас… простите. Не зря же вас сочли недееспособной.

– Я не знаю, что вам ответить.

Нет. Я – в любом случае я. Личность – это не только память. И воспоминания пятнадцатилетней девочки, впервые в жизни столкнувшейся с предательством, не изменят меня. Я – взрослая женщина, которая научилась твердо стоять на ногах, даже когда все рушится.

– Вам не нужно ничего отвечать. Отдохните, пока не подадут мою коляску, и мы вернемся в Липки, – сказал Стрельцов.

– Нет.

Я – не та Глаша. Я не сломаюсь. Потому что теперь есть те, кто смотрит на меня как на опору. Матрена с дочкой у юбки. Варенька, которая видит во мне старшую сестру. Марья Алексеевна, впервые с тех пор, как выросли дети, почувствовавшая себя нужной. Деревенские подростки, у которых загораются глаза, когда закорючки собираются в слова.

И даже исправник…

Я справлюсь.

А Заборовский… Где-то в глубине души растерянность и страх сменились холодной, расчетливой ненавистью.

– Закончим то, что начали. Этот человек должен получить по заслугам.

– Что вы вспомнили, если не секрет?

– Как он объявил, что Гла… я должна вернуться к родителям, потому что венчание было ненастоящим. Наверное, вы правы, когда говорили о потрясении. Вернемся к делу.

Я рассказывала о том, что произошло на рынке. Стрельцов записывал. Когда он услышал про монету, перешедшую из рук в руки, мрачно покачал головой, но комментировать не стал. Я тоже не стала. Со своими подчиненными он разберется без меня.

Наконец он присыпал записи песком.

– Благодарю вас, Глафира Андреевна. Я дам этому делу ход. Пойдемте, коляска уже подана.

Я кивнула. Вспомнив кое-что, залезла в ридикюль. Достала петушка на палочке.

– Матрена, это твоей дочке. Пусть порадуется.

– Спасибо, барышня, – поклонилась она.

6

Коляска мягко покачивалась на рессорах. После дрожек извозчика, которые на мостовой вытрясли из меня, кажется, все внутренности, это мерное покачивание успокаивало. За коляской ровно цокали копыта Орлика.

Осталась позади городская застава, булыжники сменились укатанной землей дороги. У меня сами собой начали опускаться веки. Встали мы затемно, да и день выдался тот еще.

Однако я мигом проснулась, когда Стрельцов велел Гришину остановиться. Привязал поводья своего коня к козлам и сел в коляску напротив меня. Матрена тут же сжалась в углу, стараясь стать невидимой.

– Глафира Андреевна, я не спросил вас, когда записывал ваш рассказ, но должен спросить. Почему вы не сообщили мне, что Заборовский вас преследует?

Я пожала плечами.

– Вы сами все видели.

– Не все. Я не мог знать о стычке в вашем парке. Почему вы не сообщили об этом сразу?

– А смысл?

– Мне неприятно думать, что вы сочли, будто я не в состоянии вас защитить.

Ох уж это мужское самолюбие!

– Зачем махать кулаками после драки? Доброе слово и дрын оказались достаточно убедительными. Заборовский убрался. Когда вы вернулись в мое имение, я не видела смысла беспокоить вас такой ерундой. Я и сейчас не рассказала бы, если бы вы не попросили описать все его выходки.

– Ерундой? – возмутился он. – Огневик, которым угрожают барышне, не ерунда.

– Он скажет, что я его сама спровоцировала. Что поощряла его домогательства.

Стрельцов жестом попытался меня перебить. Я не остановилась.

– Он защищался от пса. Или дворника. Знаете ли, топор, которым мужик угрожает дворянину, тоже не ерунда. – Я усмехнулась. – Господин бывший гусар ко мне со всей душой, не знает, как искупить свои грехи, а барышня, которую только-только признали душевно здоровой, спускает на него пса. Кому поверят все?

– Я – не все.

– Я знаю. – Щеки зарделись. – Знаю, что вы верите, что я его не поощряла. И будь дело по-настоящему серьезным…

– Угроза жизни – куда уж серьезнее. Вы были вправе защищать себя и свою честь всеми доступными вам способами. И у вас были все причины это сделать.

Я снова пожала плечами.

– Повторюсь, я не видела причины вас беспокоить. Вообще кого бы то ни было. Я и Марье Алексеевне не рассказала. Справилась же, так о чем говорить?

– Справились? Он убрался, ничуть не пострадав, а вы остались одна, дрожа от пережитого, и…

– Вовсе я не дрожала! И пострадало как минимум его самомнение!

Потому Заборовский и решил отыграться сегодня. Публично.

Стрельцов тяжело вздохнул.

– Я знаю, что вы особа решительная и не склонная полагаться на чужую помощь. Это вызывает восхищение, правда. И я понимаю – или думаю, что понимаю, – ваше желание ни от кого не зависеть после всего, что вам пришлось пережить. Но… – Он посмотрел мне в глаза. – … Но вам стоит помнить, что есть люди, которым вы небезразличны. Которым ваша безопасность дороже собственного покоя.

Я опустила взгляд, чтобы не видеть, как краска тронула его скулы. Щеки горели. Взгляд будто приклеился к его рукам, к длинным пальцам, которые умеют быть такими…

Я зажмурилась и затрясла головой.

– Глафира Андреевна?

– Нет, ничего. – Пришлось прочистить горло. Нужно срочно сменить тему. – Молодой человек, который швырялся ассигнациями, – тот самый Лешенька?

Стрельцов на миг стиснул челюсти.

– Да. Я пригрозил ему, что, если он не прекратит, вышлю из уезда за нарушение общественного порядка. Хотел бы я знать, как он выведал…

Я покачала головой.

– Вы не хуже меня знаете, как распространяются слухи. Варенька наверняка не скрывала, что родители отправляют ее в редкую глушь, а этот молодой человек явно умеет беседовать с барышнями.

– Умеет, – скрипнул зубами он. – Остается надеяться, что моя кузина сменила предмет воздыхания. Нелидов, по крайней мере, порядочен.

Я не стала напоминать, как он обвинял бедного управляющего в охоте на богатых невест. Есть кое-что поважнее.

– Вы должны знать. Варенька пригласила Алексея в Липки. Она хотела доказать, что мы все несправедливы к бедному юноше.

– И?

Я поежилась под его потяжелевшим взглядом.

– Я не стала ей запрещать.

Стрельцов прикрыл глаза.

– Он не приехал, – добавила я, торопясь предупредить взрыв.

Он медленно выдохнул.

– Но приедет. Как только проиграется в пух и прах. И тогда?..

– И тогда я пущу его в дом, – пришлось мне признать.

– Пустите волка в овчарню?

Начинается!

– Вы считаете свою кузину овцой? Или это я удостоилась столь лестной характеристики? – не удержалась я.

– Неважно, что считаю я. Важно, что Варвара полагает себя настоящей хищницей, пожирающей сердца молодых людей.

Я фыркнула. Стрельцов остался убийственно серьезен.

– Она умеет вертеть сверстниками, это правда. Однако не понимает, что она не волчица, а щенок, который на один зуб даже не матерому, а просто молодому волку. Или вы хотите устроить им в своем доме арену и продавать билеты на это зрелище?

– Да. Я хочу устроить в своем доме арену. Только она будет зрительницей.

Стрельцов вскинулся, я, забывшись, накрыла рукой его запястье, останавливая.

– Молодой волк, глупый и самонадеянный. Юная псица, которая впервые увидит его не в столичном лесу, вылизанном до последнего листочка, а в деревенской чащобе. Рядом с грейхаундом – по-настоящему умным и благородным. И где за всем этим будет наблюдать волкодав из Скалистых гор. Который может порвать любого, поусившегося на тех, кого он счел своими. И с которым можно безбоязненно оставить ребенка.

Кирилл замер. Я опомнилась, отшатнулась к спинке сиденья. Только ладонь все еще помнила тепло его кожи под обшлагом кителя. А Стрельцов смотрел на меня так, будто впервые видел.

– Оказывается, вы умеете льстить, Глафира Андреевна.

Я опять зарделась. Зачем-то расправила юбки.

– Я не льщу. Просто… что вижу, о том и пою.

Я глупо хихикнула. Господи, я опять веду себя как малолетка!

– И что еще вы видите? – Голос его стал ниже, бархатом скользнул по коже.

Матрена, кажется, перестала дышать.

Матрена и Гришин. Как хорошо, что они здесь. Чтобы удержать нас…

От безумства.

– Многое, – тихо ответила я. Заставила себя поднять взгляд. – Например, что волкодавы редко лают. Обычно их присутствия достаточно, чтобы восстановить порядок.

– А если недостаточно?

– Тогда они действуют. Быстро. Решительно. Без лишних слов.

Он наклонился ко мне – совсем немного, но воздух между нами словно загустел.

– Вы играете с огнем, Глафира Андреевна. Даже волкодавы иногда… срываются с цепи.

– Только если их слишком долго держать на привязи, – прошептала я.

Повисла тишина. Носок его сапога коснулся моей туфельки. Движение, совершенно незаметное под ворохом моих юбок, – но от этого прикосновения, от его взгляда глаза в глаза по ноге пробежала горячая волна.

Сердце заколотилось как ненормальное. Я в самом деле играю с огнем.

Стрельцов выдохнул. Резко, неровно. Откинулся на спинку сиденья, будто разрывая между нами невидимый провод под напряжением.

– А что до моей кузины… Надеюсь, она в состоянии увидеть разницу между золотом и елочной мишурой. Однако волкодава натаскали рвать волков. И он не станет ждать, когда волк укусит. Даже когда покажет зубы.

А еще он больше не станет ждать, пока я скажу «да». Потому что я уже сказала это – без слов.

Потому что мы оба действительно знаем, чего хотим.

– Кажись, это ваши, барышня? – сказал Гришин, указывая вперед.

Я всмотрелась. По дороге неторопливо трусила лошадка, запряженная в почти пустую телегу. Телегой правил мужик. На положенной поперек нее доске восседал молодой человек в господском платье.

– Наши! – обрадовалась Матрена. – Барышня, дозвольте мне в телегу перебраться. Не по чину мне в господской повозке сидеть. А господин управляющий пусть с вами…

– До Липок совсем немного осталось, – удивилась я.

– Все равно.

Я не стала настаивать. Тем более что лучше говорить с управляющим о делах, чем переглядываться с Кириллом, чувствуя, как нарастает напряжение между нами – то напряжение, что уже едва не прорвалось в его кабинете. Безумие.

Но слишком уж притягательное безумие.

«Любовница». Я попробовала это слово на вкус. Женщина, с которой проводят ночи. С которой можно расстаться в любой момент, если угаснет желание. Не жена.

Вот только для меня не существовало священного таинства брака, скрепляющего союз на небесах. Я привыкла, что люди сходятся потому, что хотят быть вместе, и расходятся, когда понимают, что по отдельности им будет лучше. Я была женой – и это оказался лишь ярлык. Он не гарантирует счастья. Не защищает от разочарования. Не спасает от одиночества в постели, где ты вроде бы не одна.

Статус. Вот в чем разница. Но мне не нужен статус. Мне нужен он. Этот совершенно невыносимый мужчина, с которым мы через пару лет законного брака просто пристукнем друг друга – да что там, полчаса назад он чуть не довел меня до очередного скандала своим «волком в овчарне».

И все же он нужен мне. Его объятья, его поцелуи, его шепот в темноте. Его взгляд, когда он думает, будто я не вижу. Я хочу быть с ним. Без разрешения. Без титула. Без оправданий.

Вот только когда наша связь всплывет, цена будет высока. Готова ли я ее заплатить? Я не знала ответа.

И потому я облегченно вздохнула, когда Матрена, не забыв поклониться, перебралась к Герасиму, а на сиденье рядом со Стрельцовым устроился Нелидов.

– Герасим доволен, – сказал Нелидов. – Они успели продать почти все. Я помог ему подсчитать. – Он покосился на Стрельцова и спросил: – А как ваши визиты?

Я тоже быстро прикинула – и выходило, что за одну эту поездку в город только на вениках прибыль должна быть около половины месячного жалования Нелидова.

– Отлично, аптекарь готов брать воск по цене свечей: ему понравилась очистка.

Я начала рассказывать. Про распроданный творог и свечи. Про договоренность о новых партиях веников. Хозяин бани будет брать их дешевле, чем на рынке, но все равно суммы выходят неплохие.

– Думаю, нам все-таки надо сколотить какой-никакой сарай для хранения, – заметил Нелидов. – Сейчас, в самый сезон, веники дешевы. Когда лист уйдет, цена начнет расти, а к весне их можно будет продать раза в три дороже, чем сейчас.

– Надо посчитать, – кивнула я. – Построить сарай, пусть даже из не годного ни на что путное леса тоже будет чего-то стоить. Еще я думаю послать мальчишек на делянку, которую арендовал Крутогоров. Для него ветки – отходы, для нас – сырье. Но я бы все же хотела сосредоточиться на новых сластях. И еще у меня есть идея, которая может заинтересовать Софью Александровну. Возможно, в ее обозе на ярмарку будут не только сыры.

– Позвольте спросить, о каком обозе на ярмарку идет речь? – вклинился Стрельцов. – И зачем вы, Глафира Андреевна, вообще поехали в город?

– За новыми деловыми связями.

– А телега с вениками?

Я поколебалась. Стрельцов, конечно, на моей стороне. И с законом он обращается виртуозно. Но как там сказал тогда Нелидов… «Попытка вести торг, не уплатив пошлин, присвоив права крестьянского сословия». Не стоит дразнить… волкодава.

– Что ж, lex, конечно, дура, но… – Я развела руками. Опомнилась, увидев недоуменные взгляды обоих мужчин. – В смысле, законы надо чтить. Благотворительность, как я и говорила. Матрене пришлось бросить дом и все что у нее есть, ей понадобятся деньги хотя бы на обзаведение самым необходимым. И Герасим заслужил поощрение.

– Какое благородство, Глафира Андреевна, – прищурился Стрельцов. – Просто поразительно, как у вас сочетаются забота о ближних и коммерческая выгода.

– Выгода – в новых знакомствах и в новых договоренностях. И преданность людей тоже дорого стоит.

Пусть. Вычту себестоимость веников, полтину за транспорт – столько стоила бы аренда крестьянской телеги с лошадью на день. Оговоренные пятнадцать процентов Нелидову, а остальное действительно отдам Матрене и Герасиму. Да, лично я ничего не заработаю на вениках. Зато уже заработала на других товарах. А потом будут халва и козинаки, и много чего еще. Лишь бы все получилось.

Нелидов бросил на меня вопросительный взгляд – кажется, он понял, что я имела в виду, говоря про преданность людей. Я кивнула. Конечно же, этот безмолвный диалог от исправника не ускользнул.

– Но зачем было утруждаться самой? Для этого есть управляющие.

– Потому что управляющий не может быть везде одновременно, Кирилл Аркадьевич, – ответила я терпеливо, как будто объясняла ученику прописную истину. – И потому что хороший полководец должен знать не только карту местности, но и то, как лежит в руке солдатское ружье. Я должна была увидеть этот город, этот рынок своими глазами. Почувствовать его. Понять, как здесь думают, как говорят, чего боятся и на что надеются. Ни один, даже самый подробный отчет этого не заменит.

Он продолжал смотреть на меня, и я призналась.

– А еще потому, что я должна была убедиться, что справлюсь. Что я могу поехать в чужой город, говорить с чужими людьми. После… после всего, что было, мне нужно было это доказать. Прежде всего – самой себе.

Исправник кивнул.

– Вы удивительно смелая женщина.

Я в который раз залилась краской, не зная, что ответить.

– Глафира Андреевна, не расскажете, что у вас за предложение к Софье Александровне? – выручил Нелидов. – Возможно, в нем есть какие-то подводные камни…

Он не договорил, но я поняла. Как в моей идее натянуть сарафан и отправиться торговать самой, вымазавшись луковой шелухой.

– И мне, если можно, про обоз на ярмарку, – добавил Стрельцов.

– Конечно, – сказал Нелидов. – Ваше содействие было бы очень желательно. Какой-нибудь открытый лист, удостоверяющий, что обоз следует в Великое Торжище с законным товаром, очень поможет на заставах. И, возможно, вы подскажете, где и как лучше нанять охрану.

Стрельцов нахмурился.

– Глафира Андреевна? Что вы задумали?

Не понравился мне его тон. Но Нелидов был прав: затевать такие вещи в обход исправника однозначно не стоит.

– Сергей Семенович, у вас получится изложить все более складно. К тому же это ваша идея. И ваши лавры, – улыбнулась я.

– И все шишки от господина исправника тоже, если что, достанутся мне, – хмыкнул Нелидов.

– Таково бремя славы.

Он с усмешкой покачал головой и начал рассказывать. Про товарищество. Про ярмарку. Про «чистые и изящные товары». Стрельцов, надо отдать ему должное, слушал внимательно и заявлять, что все это глупости, не торопился. Но когда Нелидов закончил говорить, медленно произнес:

– Вы мыслите масштабно, Сергей Семенович. И теперь я понимаю, почему вы так быстро нашли общий язык с Глафирой Андреевной. Я не понимаю другого – зачем это вашим соседям?

– То есть как зачем? – переспросила я.

– У всех дела худо-бедно налажены. Конечно, когда живешь землей, бывают годы удачные, а бывают не очень, но в целом все относительно понятно и предсказуемо. Зачем им менять налаженный ход вещей, вкладываться в товарищество? Рисковать, что товар повредится по дороге и они не только не получат прибыль, но и останутся в убытке. Я молчу про разбойников – они, к сожалению, водятся не только в сказках.

– Поэтому нам и понадобится охрана, – сказал Нелидов. – И поэтому ваше содействие…

– Вы не ответили, – не дал сбить себя с толку Стрельцов. – При всем моем уважении к Глафире Андреевне, далеко не все соседи его разделяют. Зачем им ввязываться в, простите, авантюру, еще раз простите, юной вертихвостки?

Я фыркнула.

– Почтенной владелицы тысячи десятин земли.

Стрельцов снова не поддался. Смотрел серьезно и внимательно.

– Объясните, Сергей Семенович, – попросила я. – Вы действительно куда лучше понимаете наших соседей, чем я со своими провалами в памяти.

– Вы правы, дела худо-бедно налажены, – сказал Нелидов. – В этом есть свои преимущества. Но есть и серьезный недостаток. Крупных купцов, которые готовы сами ездить по усадьбам и скупать товары, не так много, и их имена всем известны. Одному – зерно, другому – шерсть, третьему… да вы сами знаете. Практически это монополия, которая ограничивает цены, а значит, прибыль.

Стрельцов кивнул.

– Но гарантирует сбыт.

– Согласен. Кто-то довольствуется тем, что имеет. Однако у других – и вы сами можете назвать фамилии – есть амбиции. Взяв сбыт в свои руки, они могли бы увеличить прибыль. Особенно если кто-то – в моем, например, лице – займется организацией, сняв с них часть забот. Фактически для них мало что изменится. Кроме прибыли.

– Купцам это не понравится, – заметил исправник.

– Разумеется, – кивнул Нелидов. – Поэтому чем больше помещиков объединится, тем сильнее мы будем и тем меньше купцы смогут повлиять на сбыт. С другой стороны, тот же Северский торгует продукцией своей фабрики с половиной Рутении, не ограничиваясь уездом – просто потому, что в уезде недостаточный спрос на химические товары. Думаю, то же самое скоро будет с его сахаром. А потом и с маслом Анастасии Павловны и с медом и сластями Глафиры Андреевны. – Он улыбнулся. – Удивительно своими глазами видеть, как проявляется благословение. Вроде бы никаких чудес, только рачительная хозяйка и кропотливая работа. Однако заморозки не бьют побеги, пчелы быстро привыкают к новым условиям и с одних яблоневых садов и одуванчиков собрали столько, сколько иная семья и за все лето не собирает.

В самом деле, Герасим с моей подачи соорудил простейшую механическую медогонку, и у нас уже был свежий мед от семей, которые работали в садах Северских. И одуванчиковый – чистый и ароматный. Но здесь мед собирали в серпень, и Нелидов отговорил меня от того, чтобы везти свежий в город. Мне бы не поверили, что он свежий, а не перегретый для жидкости прошлогодний.

– Дай бог, чтобы так и продолжалось, – согласился Стрельцов. – Но пока и сахар, и мед, и масло – я, к сожалению, не знаю о новых начинаниях княгини – можно распродать не выходя из дома.

«И не ввязываясь в сомнительные авантюры», – говорил весь его вид.

– Умные люди умеют думать на перспективу, – не сдавался Нелидов. – А еще они задумаются, стоит ли настолько зависеть от купцов. Сегодня Кошкин захотел надавить на Глафиру Андреевну, завтра какой-нибудь Мышкин…

– Что? – выпрямился Стрельцов.

Нелидов растерянно посмотрел на меня.

– Я не успела рассказать Кириллу Аркадьевичу, – вздохнула я.

– Рассказать что? – Тон исправника не предвещал ничего хорошего.

Нелидов не дал мне открыть рот.

– Глафира Андреевна получила письмо от Медведева. Он разорвал предварительные договоренности… – И мой управляющий почти слово в слово процитировал письмо купца. – Еще мы подозреваем, что вводный лист потерялся не сам по себе.

– Так… – тяжело произнес Стрельцов. Обхватил ладонями виски, взъерошил себе волосы. Повторил: – Так.

Он поднял голову, и в его голосе прозвучало что-то очень похожее на отчаяние.

– Глафира Андреевна, это тоже «ерунда»? С этим вы тоже собирались «справиться сами»?