Текст книги "Хозяйка старой пасеки 4 (СИ)"

Автор книги: Наталья Шнейдер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

7

Почему-то мне стало стыдно. Захотелось развести руками и заявить тоном маленькой девочки: «Ну вот, я же говорю вам, что не так?»

Но маленькие девочки не играют во взрослые игры. Маленькие девочки ждут, когда решат за них – и, если решение не устраивает, имеют право только рыдать и топать ножкой. Только это ничего не меняет.

Я вздохнула.

– Нет, Кирилл Аркадьевич. Я не считаю это ерундой. Если такой тертый калач, как Медведев, испугался Кошкина, значит, дело серьезное. Только…

Я замолчала, подбирая слова. Как объяснить, что мне нужна не абстрактная «независимость», а вполне конкретные вещи? Право самой решать, как жить. Возможность выбирать – и, разумеется, полной ложкой черпать последствия своего выбора, потому что ответственность – обратная сторона свободы.

– Только какой у меня выбор на самом деле? Хорошо, я сдаюсь и выхожу замуж за Кошкина. В конце концов, множество женщин выходят за нелюбимых и как-то живут.

На лице Стрельцова заиграли желваки. Я сделала вид, будто не заметила.

– Как долго я проживу после этого бракосочетания? После того, как он заставит меня – а став его женой, я окажусь полностью в его власти, и в методах он, как мы видим, не стесняется – усыновить его сыновей и передать им титул? Будет ли он ждать, когда я рожу ему еще одного сына, для страховки, или сразу уберет с доски строптивую пешку?

– Вы можете выйти замуж не за Кошкина.

Хорошо, что на козлах Гришин, а в коляске Нелидов. Приходится сохранять лицо.

– За кого же? – светски улыбнулась я, хотя внутри все дрожало. – За Заборовского?

Стрельцов скрипнул зубами. Я все с той же светской небрежностью поинтересовалась:

– Кто этот самоубийца, готовый ввязаться в войну ради невесты с испорченной репутацией и огромными долгами? —

«Я», – говорил его взгляд.

– Я точно знаю, что такие есть.

– Я верю вам, Кирилл Аркадьевич. Но это будет не брак. Это будет…

– Сделка?

– Петля. Для супруга.

– Вы преувеличиваете. Да, у вас есть некоторые… трудности. Было бы по-женски мудро переложить их на плечи мужа.

– Было бы подло так поступить.

Я покосилась на Нелидова. Тот старательно изучал зеленые поля по краям дороги.

– Я даже не буду говорить о долгах, которые формально мои, но по факту лягут на мужа. Не сможет же он допустить, чтобы его супруга оказалась в долговой яме? Свет ему этого не простит.

Стрельцов махнул рукой, будто хотел сказать: «Стоит ли упоминать о таких мелочах». Я не дала ему заговорить.

– Но дело не только в деньгах. Если Кошкин готов на грязную игру – настолько грязную, что речь идет о жизнях – остановит ли его штамп… запись в метрической книге? Не захочет ли он отомстить уже тому, кто испортил ему сделку? Возможно, он начнет с суда, и тогда пойдут слухи, что… – Я проглотила слово «исправник». – … мой гипотетический супруг использует свое положение, чтобы повлиять на правосудие. Как это отразится на его карьере? На его чести?

– А что, если ему плевать на сплетни? – негромко поинтересовался Стрельцов.

– Мне не плевать. Не плевать, что имение уйдет за долги. Не плевать, что Кошкин вытянет из него последние соки.

Он упрямо поджал губы, и я добавила, глядя прямо ему в глаза:

– И мне не плевать на то, что я могу остаться молодой вдовой. Я не собираюсь рисковать чужой жизнью.

– Вы предпочитаете рискнуть своей, – парировал он. – Повесить большую яркую мишень на собственную спину. Не слишком ли много вы берете на себя, Глафира Андреевна? Не вам решать за других, на какой риск они готовы пойти.

– Но мне решать за себя. Выйти замуж – за кого бы то ни было – означает признать, что я лишь приз в чужой игре. Даже не я. Десять тысяч десятин земли и право удочерения титула. Если упрямство одной барышни развязало эту войну, барышне ее и заканчивать.

Нелидов прокашлялся.

– С вашего позволения…

Я кивнула, глядя на него.

– Юридически – и вы, господин исправник, знаете это куда лучше меня – замужество не решит проблему долга.

– Долги можно выплатить. Да, сумма чудовищная. Но это лишь деньги, а деньги можно добыть так или иначе. В отличие от, скажем, времени. Или душевного равновесия.

– Это не закончит войну. Лишь затянет ее.

– Возможно, Кошкин не готов проиграть барышне, но смирится с проигрышем мужчине, – не унимался Стрельцов.

– Боюсь, вы недооцениваете его амбиции. Я – как, уверен, это сделали и вы, Кирилл Аркадьевич – навел справки о женихе Глафиры Андреевны.

Стрельцов неохотно кивнул.

– Воспитанник дворянина Мышкина, из Кяхты. Наверняка вырос на тюках с чаем, знает все входы и выходы.

– Но это не главное, – сказал Нелидов. Поколебался. – Не знаю, прилично ли при барышне…

– Договаривайте, – приказала я.

Воспитанник… незаконнорожденный ребенок? Похоже на то, если Нелидов смущается «барышни».

– Мышкин всю юность провел в Лангедойле. Дружил с некоторыми известными философами. Нахватался идей естественного права и равенства людей от рождения.

Стрельцов сидел с каменным лицом.

– Воспитанника своего он растил как собственного сына вместе с законными детьми. Не знаю, как его супруга смогла с этим смириться.

– Она и не смирилась, – сухо заметил Стрельцов. – Иначе Мышкин не закончил бы свои дни в сумасшедшем доме.

– Подростка, который считал, что перед ним открыты все двери, вышвырнули будто надоевшую собаку, – продолжал Нелидов. – Но он успел раздобыть векселя Мышкина на пять тысяч серебром. Говорили, «украл», но доказать не смогли. Эти пять тысяч и дали начало торговой империи Кошкина.

– Погодите, – не выдержала я. – Это точно? Вряд ли Кошкин делился со всеми подробностями своей биографии. И эта его демонстративная приверженность традициям. Борода, кафтан…

– Это точно, – сказал исправник. – Я только не очень понимаю, откуда вы, Сергей Семенович…

Нелидов невесело усмехнулся.

– У покойного батюшки была обширная переписка. Конечно, после его смерти и банкротства круг моих знакомых изрядно уменьшился, но с другой стороны, старые друзья семьи были рады помочь, передавая сплетни полувековой давности. Это позволяло им не чувствовать себя виноватыми, отказав мне в более существенной денежной помощи.

Я откинулась на спинку сиденья. Картина складывалась.

Эта борода, этот дорогой, но нарочито мужицкий наряд, это «не лезьте в мои дела» – все это было демонстрацией. «Да, я не чета вам, благородным господам, которые выгнали меня на мороз, и не хочу иметь с вами ничего общего. Я сильнее вас». И, конечно, стоит держать женщин в тереме, чтобы они не спутались со всякими там и не нарожали…

– Значит, это личное, – сказала я. – Возможность торговать землями – только предлог. Ему нужно дворянство, чтобы вернуть свое. То, что досталось глупой девке даром и что ему приходится выгрызать зубами, потому что титул не купишь.

– Зато можно купить право удочерения титула, – кивнул Нелидов. – И невесту с этим правом. Он не отступится, Кирилл Аркадьевич. Даже если Глафира Андреевна выйдет замуж.

Стрельцов стиснул челюсти и опустил голову. Когда он снова посмотрел на меня, его лицо ничего не выражало.

– Вы достаточно сильны, чтобы любой хищник обломал о вас зубы. А я позабочусь, чтобы так было и дальше. Дайте слово: во всем, что будет касаться охраны обоза, вы будете слушаться меня.

– Да, Кирилл Аркадьевич.

Остаток пути до усадьбы мы проделали в молчании. Нелидов, похоже, решил, что хватит на сегодня деловых разговоров. Стрельцов мрачно оглядывал окрестности, будто видел их впервые в жизни, но складка между его бровями показывала, что он явно не любуется пейзажем. Я откинулась на спинку сиденья, обдумывая планы – ближайшие дни будут насыщенными. Съездить, написать, отрядить, организовать…

Когда коляска остановилась у крыльца, на верхнюю ступеньку выбежала Варенька. Она сделала шаг нам навстречу и замерла в нерешительности, глядя то на меня, то на кузена.

После той памятной выволочки от Марьи Алексеевны мы с графиней общались в основном по делу. Наверное, я как старшая должна была подойти мириться первой, но, с другой стороны, это не я влезла в чужую жизнь, пусть даже и с самыми добрыми намерениями.

Однако Варенька каждый вечер без напоминаний приходила в импровизированный класс, учила подростков и Герасима чтению и письму, терпеливо поправляя им руку. Два раза в неделю, как и раньше, в наш дом заглядывал сотский, и они вместе отправлялись на пруд с удочками. Днем графиня или корпела над своей книгой, или помогала Марье Алексеевне – стараниями этих дам я обзавелась весьма приличным гардеробом, перешитым из теткиных платьев. То ли Варенька отчаянно старалась делами загладить происшествие, то ли пыталась заглушить мысли о не приехавшем Лешеньке.

Надо все же поговорить с ней сегодня.

Стрельцов выпрыгнул из коляски, помог спуститься мне. Обернулся к кузине и с улыбкой распахнул объятья.

– Кир!

Варенька бросилась к нему, уткнулась носом в мундир и всхлипнула.

– Прости меня! Я была такой дурой!

– Ну, будет, будет. – Он погладил ее по голове. – Все мы совершаем ошибки. Главное – как мы их исправляем.

Она отстранилась, шмыгнула носом и повернулась ко мне.

– Глаша… И ты меня прости. Я… я очень виновата.

Я шагнула к ней и крепко обняла.

– Я не сержусь. Правда. Все мы сделали выводы из той истории.

Она несмело улыбнулась, вытирая мокрые щеки тыльной стороной ладони.

– Как съездили?

– Отлично, – кивнула я. – Все расскажу.

– Потом, потом, все разговоры потом, – провозгласила Марья Алексеевна, появляясь в дверях. – Идите мыть руки, путешественники. Ужин поспел!

За столом было не принято говорить о делах, поэтому нашу торговлю вениками я живописала как увлекательнейшее приключение. Ни слова о Заборовском, юных прожигателях жизни и тем более Кошкине.

– Вы бы видели Герасима! – рассказывала я, накладывая себе добавки: одного калача в день мне не хватило. – Он стоял гордо, как адмирал на мостике, и так выразительно загибал пальцы, показывая цену, что покупательницы торговались скорее из уважения, чем из жадности. А Матрена! Сначала краснела и пряталась, а под конец так разошлась, что у соседней торговки горшками чуть покупателей не переманила. «Берите, – кричит, – венички! Свежие, духмяные, хворобу из тела выгоняют, душу веселят!»

– Подтверждаю, все так и было, – сказал Нелидов, и даже Стрельцов улыбнулся.

– Жаль, я не попросилась с вами, – вздохнула Варенька. – Наверняка было весело и интересно.

– Жаль, – с совершенно невозмутимым видом подтвердил ее кузен. – Я уверен, эта поездка стала бы для тебя… незабываемой.

Я поперхнулась чаем, пряча улыбку. Варенька, к счастью, иронии не заметила и приняла его слова за чистую монету.

Когда ужин закончился, все начали расходиться. Я уже предвкушала, как доберусь до своего кабинета, набросаю список дел на завтра, напишу Насте и наконец-то лягу спать.

– Сергей Семенович, – окликнул управляющего Стрельцов. – Уделите мне пару минут? Нужно обсудить… некоторые детали содержания лошадей.

Отмазка была шита белыми нитками. Нелидов подобрался, лицо его стало серьезным.

– Разумеется, Кирилл Аркадьевич. Я в вашем распоряжении.

Я посмотрела на них.

Вмешаться? Спросить?

Плечи словно придавило мешком с мукой. Сегодня я сделала все что могла – и немножечко больше. В конце концов, если бы исправник хотел, чтобы я участвовала в разговоре, он бы позвал. А мне нужно учиться делегировать.

И еще написать Насте – о том, что можно доверить бумаге, и договориться о встрече, чтобы спокойно обсудить то, что можно спросить только с глазу на глаз. Подсчитать выручку и разделить ее, как собиралась.

– Доброго вечера, господа, – сказала я, направляясь к лестнице. – С вашего позволения, я вас покину. День был насыщенным.

– Конечно, Глафира Андреевна, – кивнул Стрельцов. – Доброй ночи. Не беспокойтесь ни о чем.

– Спасибо.

Я чувствовала спиной его взгляд и не знала, хочу ли я, чтобы он пришел сегодня ночью, или боюсь этого. Впрочем, когда я после кабинета добралась до спальни, все эти глупости вылетели из головы, вытесненные одним желанием – рухнуть в постель и отключиться. Что я и сделала.

Проснулась я от поцелуя. Но не успела толком почувствовать себя спящей красавицей, как обнаружила, что поцелуй чересчур слюнявый и пахнет псиной.

– Полкан! – простонала я, отпихивая эту наглую морду.

Наглая морда, ничуть не обидевшись, решила лизнуть мне пятку, высунувшуюся из-под покрывала.

Хихикнув, я дернулась… и обнаружила, что в узкую щель между шторами нахально светит яркий луч.

Подскочив к окну, я распахнула их и со стоном закрыла руками лицо, увидев, где находится солнце. Почти полдень! Хороша хозяйка, которая собиралась с утра наносить визиты, сворачивать горы и покорять мир.

В дверь постучали.

– Можно, барышня? – раздался с той стороны голос Стеши.

– Войди. Почему не разбудили? – проворчала я.

Полкан гавкнул, будто заявляя: «Все самому делать приходится».

– Так господин исправник не велел! Сказал, пока барышня сама проснуться не изволит, чтобы тихо как мышка быть. – Она чуть сдвинула брови, явно подражая Стрельцову. – Барышня работает не щадя себя, значит, мы должны ее пощадить. Пусть выспится.

Я фыркнула. Нашел тоже трудоголичку. С другой стороны, эта забота была приятна.

– А это что? – Я указала на поднос с листом бумаги, который держала девочка.

– Письмо. Вам.

– «Не будить», – проворчала я, ломая печать.

«Дорогая Глаша! С удовольствием поддержу тебя во время визита к Крутогоровым. Причинять добро и наносить справедливость лучше всего в хорошей компании. Что касается местного карабаса-барабаса – нахожу его аппетиты чрезмерными. Честолюбие, конечно, похвальное качество, но не стоит реализовывать его за чужой счет. В конце концов, наш уезд – не поле чудес в стране дураков. Золотые взращиваются упорным трудом с соблюдением всяческих скучных формальностей – и кто знает, от какой бумажки внезапно будет зависеть торговое счастье? Особенно если учесть, что наш председатель дворянского собрания категорически отказывается становиться марионеткой в кукольном театре».

Значит, она поговорила с мужем и, как и предсказывал Нелидов, князю эта история очень не понравилась.

«Он, к слову, собирается нанести тебе визит вместе со мной. Обсудим все при личной встрече сегодня в обед».

В обед!

Как назло с улицы долетел стук копыт.

Ни разу за все время в этом мире я не приводила себя в порядок настолько стремительно. И все же, когда я вылетела в гостиную, чета Северских уже сидела на диване, а Марья Алексеевна развлекала их беседой.

– Прошу прощения, – смутилась я.

– Полноте, душа моя, – усмехнулась генеральша, окидывая меня довольным взглядом. – Мы не на плацу, и князь – не проверяющий из столицы. Садись, выдохни. Гости свои, не обидятся. Хотя, признаться, с такой скоростью сборов ты бы и в драгунском полку не затерялась.

Кирилл просто понимающе улыбнулся, и эта улыбка согрела меня. С четверть часа мы поболтали о погоде, семенниках свеклы, к которым пора было выставлять пчел, и отличных завязях в садах Анастасии. Потом князь сказал:

– Дамы, коляска полностью в вашем распоряжении. А мы с Кириллом Аркадьевичем обсудим наши мужские заботы.

Честно говоря, я не собиралась брать с собой Вареньку, однако намек был чересчур прозрачен. Впрочем, ей полезно. Пусть послушает.

Уже спускаясь по лестнице, я удивилась, что исправник не включил своего обычного параноика. Потом сообразила. Нападать на экипаж, в котором едет супруга председателя дворянского собрания, это уже не давление на сиротку, которую некому защитить. Это полномасштабная война, объявленная одному из первых лиц уезда. Не самоубийца же Кошкин.

Визит к Крутогоровым стал коротким – как и полагается подобным визитам без приглашения. Не было ни скандалов, ни повышенного тона. Мы пили чай в гостиной, вежливо улыбаясь друг другу. Марья Алексеевна, величественная, как монумент императрице, в красках расписывала, как дурно влияет на репутацию дома прием сомнительных личностей вроде разжалованных гусаров. Не просто же так господину Заборовскому под тем или иным предлогом отказали от дома несколько известных в столице семей. Настя с милейшей улыбкой сокрушалась, напоминая, что легковерие может подвести даже самую опытную хозяйку салона, и выражала надежду, что тень от поступка Заборовского не ляжет на семью Крутогоровых.

Ольга комкала в руках платок и ссылалась на милосердие к оступившимся и помощь ближним.

– Дорогая, милость к падшим – это прекрасно, это выдает вашу щедрую душу, – похлопала ее по запястью Марья Алексеевна. – Но, воля ваша, и о себе иногда думать надобно. Ежели кто-то, падая в пропасть, дернет за руку, ему протянутую, то погибнут оба.

– Вы, конечно, правы, Марья Алексеевна, осторожность важна. Но я так обрадовалась возможности помочь сразу двум заблудшим душам. Согласитесь, иная барышня, чья репутация уже… скажем так, потерпела крушение, должна бы радоваться любой протянутой руке. – Она тонко улыбнулась. – Не всякий ведь решится поднять то, что однажды упало в грязь.

Варенька, сидевшая рядом со мной, вскинулась, но вовремя вспомнила, что барышне подобает молчать, когда беседуют старшие дамы.

– Быть может, господин Заборовский – единственный шанс для Глафиры Андреевны вернуть себе хоть какое-то положение в обществе? Гордость – роскошь, доступная лишь безупречным.

Денис Владимирович, который все это время сидел молча, лишь изредка кивая в такт словам Марьи Алексеевны и всем видом показывая, что крайне недоволен выходкой жены, смерил ее тяжелым взглядом.

– Ты забываешься, душа моя. Опять дает о себе знать твоя мигрень? Иди приляг.

– Я прекрасно…

– У тебя мигрень, Ольга, – с нажимом произнес он. – Приляг и отдохни, дорогая.

Ольга пошла пятнами, от шеи к щекам. Но спорить с мужем не посмела.

– Грязь – не сало, высохло и отстало, – задумчиво произнесла Марья Алексеевна, пока Ольга шла к двери. – А вот гниль душевная человека источит, как гниль лесная – дерево.

Дверь за хозяйкой дома закрылась чуть громче, чем требовал этикет.

– Кстати, о деревьях, Глафира Андреевна, – улыбнулся Крутогоров. – Я слышал, вам потребуются доски, и я готов поставить их…

И разговор плавно перетек на дела.

8

Обратный путь мы проделали в том спокойном молчании, которое порой бывает между хорошими подругами, когда все сказано и общество не тяготит. Марья Алексеевна мурлыкала под нос старинный романс, Настя улыбалась каким-то своим мыслям, а Варенька шептала что-то себе под нос, то и дело возводя глаза к небу. Явно думала, как описать недавнюю сцену в своей книге – надеюсь, в ближайшие пару лет ее никто не прочтет.

Княжеский кучер остановил коней у моего крыльца. Мы вышли из коляски и тут же замерли. На крыльце, картинно прислонившись к колонне и поигрывая тростью с серебряным набалдашником, стоял молодой человек.

Светлые кудри, уложенные по последней моде, сюртук идеального кроя, шейный платок, повязанный с небрежным изяществом. Для разнообразия молодой человек был трезвым, хотя красные прожилки на белках выдавали бурную ночь. Или не одну.

Я мысленно поморщилась – почтовых лошадей он отпустил, наверняка намереваясь напроситься на ночлег. Придется думать, куда разместить этого любителя сорить деньгами. И как караулить «овечку». Впрочем, об этом прекрасно позаботится ее кузен.

– Алексей? – выдохнула Варенька, бледнея.

Молодой человек встрепенулся. Увидев Вареньку, расплылся в улыбке – яркой, отрепетированной, но, надо признать, обаятельной.

– Варвара Николаевна! Душа моя! – Он сбежал со ступенек. – Я не верил, когда мне сказали, в какую глушь вас занесло, однако даже дикие леса не смогли приглушить вашего сияния!

Он подлетел к нам, ловко поклонился, умудрившись без слов выразить почтение генеральше и вежливый интерес ко мне с Настей.

– Позвольте представиться, дамы. Алексей Иванович Бельский. Друг детства Варвары Николаевны, дерзнувший проделать этот долгий путь, чтобы убедиться, что она здорова и счастлива.

Варенька надула губки.

– Алексей Иванович, вы забываетесь. Анастасия Павловна, позвольте представить вам… – чинно и вежливо начала она. После того как все дамы были представлены, она смерила кавалера холодным взглядом.

– Если бы вы в самом деле беспокоились о моем здоровье и счастии, явились бы раньше… Вы, должно быть, совершенно меня забыли, раз не спешили к нам.

– Варвара Николаевна, простите великодушно! Дела, дела… К сожалению, они не спрашивают, к кому рвется наше сердце.

– Как я вас понимаю, – улыбнулась я. – Нужно много трудиться, чтобы по-настоящему вознестись над толпой. Говорят, вы умеете придавать капиталу поистине высокое направление, на радость публике.

Варенька зарделась, восторженно глядя на него. Марья Алексеевна подавила улыбку – похоже, Кирилл рассказал ей о самолетиках из ассигнаций. Алексей поперхнулся. Я невинно продолжала:

– Не каждый способен с такой щедростью и легкостью отправлять ценные бумаги в полет.

В его глазах промелькнул испуг, но через миг Алексей польщенно улыбнулся. Наверное, решил, что деревенской барышне неоткуда знать о его вчерашних подвигах и комплимент искренен.

– Как вы точно это подметили, Глафира Андреевна! Деньги любят движение.

– А широкая душа требует простора и зрителей, – кивнула я. – Но что же я держу вас на пороге! Пройдемте в дом.

Лешенька галантно пропустил нас всех вперед. В прихожей огляделся с видом знатока, оценивающего дешевую гостиницу.

– Очаровательная простота, – протянул он, и в его голосе так и сквозило: «Ну и дыра». – Есть в этой… рустикальности некая первобытная прелесть.

Варенька вспыхнула. Я хмыкнула про себя: после беседы с Ольгой подобные шпильки лишь забавляли.

– Боюсь, вы путаете рустикальность с классикой, Алексей Иванович. Однако, возможно, после тесноты столичных квартир простор настоящего усадебного дома действительно кажется пугающе первобытным.

Лешенька снисходительно улыбнулся.

– Я не пугаюсь, я сожалею. Предки любили величественный аскетизм, однако нынче в моде уютные альковы. Шелковые обои, безделушки из слоновой кости. А тут, право, эхо гуляет, как в казенном присутствии.

– Алексей, как вы можете! – Голос Вареньки зазвенел от возмущения. – Как у вас поворачивается язык называть этот дом «казенным»? Здесь столько воздуха! Столько света! В столице мы живем в комнатах, заставленных вещами так, что дышать нечем, и прячемся за портьерами от туманов. А этот дом живой! Здесь дышится легко, здесь каждое утро солнце заливает комнаты и греет саму душу!

– О, ma chère, я лишь хотел сказать, что этот алмаз требует более дорогой оправы.

– Как вы, с вашим тонким вкусом, с вашим умом, можете видеть лишь отсутствие позолоты! Настоящему алмазу не нужна оправа, чтобы сиять. – Она двинулась по лестнице наверх, выпрямив спину. – Следуйте за мной.

– А графинюшка-то наша научилась смотреть не на мишуру, а в самый корень. Выросла девочка, – сообщила Марья Алексеевна громким шепотом.

Таким громким, что Алексей оскорбленно выпрямился, а Варенька оглянулась, недовольно нахмурив бровки. Генеральша ответила ей лучезарной улыбкой.

Алексей, двигаясь будто палку проглотил, проследовал за графиней к дверям гостиной, из-за которых доносились мужские голоса. Он явно ожидал, что там его встретит более благодарная аудитория и привычная светская болтовня.

Сквозняк от открывшейся двери взметнул бумаги на столе. Нелидов прихлопнул ладонью какой-то список, не давая ему взлететь. Стрельцов поднял голову. Варенька переступила порог, мужчины вскочили.

Алексей галантным жестом пропустил меня вперед. Я ответила ему таким же жестом. Войдя в комнату, молодой человек оценил обстановку мгновенно: открытая чернильница, источенные перья. Он поклонился – изящно, с достоинством, как и подобает воспитанному человеку, входящему в чужой дом, где заняты делом. И все же мне почудился в его поклоне легкий налет превосходства – вот, занимаются какой-то скучищей.

– Господа… – Его голос звучал мягко и уважительно. – Прошу прощения за вторжение в вашу беседу.

Из-под стола неторопливо выбрался Полкан. Обнюхал гостя, фыркнул и ткнулся мне в бедро. Я потрепала его по голове.

– Какая… пасторальная деталь, Глафира Андреевна. – Алексей улыбнулся, но глаза его оставались холодными. – Вы приютили дворнягу? У вас доброе сердце. Я тоже очень люблю собак. Вот, скажем, борзые моего… – Он осекся. – Но я невежлив. Кирилл Аркадьевич, рад вас видеть в добром здравии. Не окажете ли мне любезность представить меня собравшимся? Боюсь, я не имею чести быть знакомым со всеми присутствующими.

На лице Стрельцова застыла маска безупречной вежливости, за которой, я знала, скрывалось раздражение. Но этикет есть этикет.

– Разумеется, Алексей Иванович. – Он обернулся к князю. – Ваша светлость, позвольте представить вам Алексея Ивановича Бельского. Алексей Иванович, имею честь представить вам сиятельного князя Виктора Александровича Северского, председателя дворянского собрания нашего уезда.

Алексей замер. Глаза его расширились, а спина выпрямилась еще сильнее. Он явно слышал это имя – и прекрасно понимал, что знакомство с такой фигурой может стоить дороже любого карточного выигрыша.

– Ваша светлость! – Он склонился в поклоне, куда более глубоком, чем предыдущий. – Для меня огромная честь. Ваше имя известно далеко за пределами уезда. Граф Строганов отзывался о вас с величайшим почтением.

Северский кивнул, принимая приветствие как должное.

– И Сергей Семенович Нелидов, управляющий имением Липки, – завершил представление Стрельцов.

Алексей, выпрямившись после поклона князю, бросил на Нелидова быстрый взгляд и удостоил его лишь коротким небрежным кивком – ровно настолько вежливым, чтобы не показаться хамом при князе, но четко обозначающим социальную пропасть.

– Садитесь, пожалуйста. – Я указала на кресло.

– Нет, что вы. Марья Алексеевна, будьте любезны.

Генеральша не стала чиниться, опустилась в кресло. Мы с Настей и Варенькой расположились на диванчике. Алексей глянул на Нелидова, наверняка ожидая, что управляющий уступит место гостю. Нелидов невозмутимо макнул перо в чернильницу и склонился над бумагой.

Стрельцов со светской улыбкой пододвинул к Алексею стул – чуть в стороне от общего круга. Сам отступил к диванчику, где сидели мы.

Полкан, решивший, что церемонии окончены, положил голову мне на колени, напрашиваясь на ласку.

– Так вы говорили о борзых вашего батюшки, – напомнил Северский.

– Да, – встрепенулся Алексей. – Они великолепны. Пожалуй, даже гончие графа Стрельцова, батюшки Варвары Николаевны, – галантный кивок в сторону графини, – не могут с ними сравниться.

– Еще как могут! – улыбнулась Варенька.

– Виктор Александрович, вы ведь наверняка держите псарню. Рассудите нас, – попросил Алексей.

Они пустились в обсуждение какой-то охоты. Князь вежливо вставлял реплики, комментируя услышанное. Я гладила Полкана, лишь краем уха прислушиваясь к беседе, в которой ничего не понимала.

– Все же, что ни говорите, порода есть порода, – продолжал Алексей. – Дворняги милы, но настоящее благородство, настоящая стать…

Я подняла голову.

– В друге важна не порода, а сердце.

– Позвольте не согласиться, – мягко, как ребенку, ответил он. – Кровь – великое дело. Это как с людьми. Аристократия – это порода, это дух. А мужичье… – Он брезгливо дернул плечом. – Можно мужика отмыть, одеть в шелка, но он все равно останется темным и тупым. Природа, знаете ли.

– Вы несправедливы, Алексей Иванович, – посуровела графиня. – Некоторые крестьянские дети отличаются острым умом. Взять хоть…

– Варвара Николаевна, вы во всем стремитесь видеть лучшее, и это делает вам честь, – перебил ее Алексей. – Однако против фактов не попрешь. Крестьяне тупы и неграмотны. – Он развел руками. – Такова их порода.

– Крестьянские дети могут научиться грамоте, если захотят. – Варенька чуть склонила голову, словно молодой бычок, примеривающийся, как половчее боднуть.

Алексей передернул плечами.

– Можно и зайца научить играть на барабане, только зачем ему это. Лишние знания только умножают скорбь… и способствуют бунтам.

– Иные зайцы пишут лучше и размышляют быстрее, чем некоторые дворяне, – негромко заметил Нелидов, продолжая писать.

– Вам виднее, – процедил Алексей, явно прикидывая, не пора ли поставить на место зарвавшегося управляющего. Покосился на князя и широко улыбнулся Вареньке. – Впрочем, оставим зоологию. Не желаете ли узнать последние столичные новости?

– О, в самом деле, – оживилась Марья Алексеевна. – Скажите, милостивый государь, правда ли, что у столичной молодежи новая забава?

– Вы имеете в виду живые картины?

– Я слышала о птичках из ассигнаций. – Генеральша подалась вперед так, будто ее это очень живо интересовало. – Я слышала, сейчас в моде пускать птички из купюр с высокого этажа и веселиться, глядя, как чернь дерется в грязи за них.

– Какой ужас! – ахнула графиня. – Это не просто мотовство, это… гадко! Нельзя так унижать людей.

– Ужас? – переспросил Алексей, скорчив скорбную мину и глядя прямо в доверчивые глаза Вареньки. – Вы совершенно правы, mon ange. Это… низко. К сожалению, в столице случаются эксцессы. Молодость, горячая кровь, шампанское… Некоторые теряют берега. Но, уверяю вас, слухи, как всегда, преувеличивают.

– Значит, вы этого не одобряете? – с надеждой спросила Варенька.

– Категорически! – с жаром воскликнул он. И тут же, повернувшись к князю Северскому и доверительно понизив голос, добавил: – Хотя, признаться, ваше сиятельство, в этом есть некий… социальный эксперимент. Философский, если угодно.

Похоже он решил, что нашел благодарного слушателя в лице богатого аристократа.

– Бросая деньги в толпу, мы ведь, по сути, возвращаем их народу, не так ли? – Алексей рассмеялся, довольный своим остроумием. – А то, что они дерутся… Ну, помилуйте, такова уж натура черни. Бросьте собаке кость – она зарычит. Бросьте мужику отруб – он горло перегрызет соседу. Разве есть наша вина в том, что они животные?

В комнате стало так тихо, что слышно было, как шелестят листья за окном. Я увидела, как побелели костяшки пальцев у Нелидова, сжавшего край стола. Стрельцов смотрел на гостя с тем выражением, с каким, наверное, разглядывают особо жирную вошь.

Но Алексей, упоенный собственной речью, ничего не замечал.

– Деньги, господа, – он обвел жестом заваленный бумагами стол, – созданы для радости. Для широких жестов! Для полета! А вот это… – он пренебрежительно фыркнул, кивнув на гроссбух Нелидова, – эта мелочная бухгалтерия, эта возня за каждую змейку… Разве это достойно дворянина? Скупость иссушает душу. Мы должны жить с размахом, показывая пример красоты, а не уподобляться… приказчикам.

– То есть вы считаете, – медленно проговорила Варенька, – что заставлять голодных людей драться ради забавы – это красота? Широта души? Полет?

Голос ее дрожал, но она смотрела ему прямо в лицо.