Текст книги "Не лови золотого коня! (СИ)"

Автор книги: Наталья Алферова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

Глава девятнадцатая. Казаки

Вид у атамана казачьего был такой, словно ухватит Матрёну за шиворот, как кутёнка, и сам лично домой, в этот самый их Пришиб, оттащит. Егор решил на себя внимание отвлечь.

– Здрав будь, атаман, – произнёс он и почтительно поклонился.

– Кто таков будешь? – вместо приветствия строго спросил атаман.

– Егор внук Архипов, из села Волково, – представился Егор. Слово «внук» добавил потому, как вовремя вспомнил: в старину фамилии не в ходу были. И в его времени не так давно появились. Не все ещё привыкли.

– И что забыл в этих краях, Егор внук Архипов? Дело пытаешь аль от дела лытаешь? – продолжил допрос Матрёнин дядька.

– Хотел в работники наняться, заплутал маленько. Да к тому же конь скинул и сбежал, – ответил Егор то, что наскоро придумал.

– У кого кони есть, в работники не идут, – подозрительно сказал атаман и спросил: – Коль нужда такая, что коня не продал?

– Очень уж он мне дорог, – сказал Егор чистую правду. Ведь без коня золотого ему, Егору хода домой нет. Да и золото во все времена ценно.

Матрёна высунулась из-за Егора и затараторила, как сорока:

– Дядька Микита, я к тебе через Зябкое болото шла, оступилось, чуть не увязла. Егорша меня спас от беды неминучей. В трясину-то меня кикиморы тянули: зелёные, лохматые, страшные, глаза завидущие, руки загребущие. Еле Егорша меня у той нечисти отбил! Дядька, не бранися, лучше Егорше коня выдели за моё спасение.

Атаман неожиданно задумался и протянул:

– Болото, значит, Зябкое… Нечисть…

Матрёна осмелела, вышла из-за спины Егора, встала рядом с ним и спросила:

– Как с конём-то? А меня домой не отправишь?

– А? – рассеянно спросил её дядька, погруженный в свои думы. – Коня выделю, тебя не отправлю. Ступайте-ка в лагерь, мне думу думать надобно. Чудинко, проведи.

Откуда-то из-за деревьев неслышно выступил казак, к которому атаман обратился. Высокий светловолосый, брови да ресницы тоже белёсые, глаза светло-голубые, тоже почти белые. Егору вспомнилась бабушкина сказка о чуди белоглазой, что предпочла в землю уйти, а веры христианской не принять. Так может, и не сказка то была?

Казак по прозванью Чудинко повёл их по ведомой ему лишь тропке. Егор, как ни приглядывался, не заметил ни тропы на земле, ни веток обломанных, примятых.

– А ведь знал я, Матрёнка, что ты явишься. Зря об заклад не побился, пополнил бы свой кошель, – сказал Чудинко, подмигнув Матрёне.

Егора словно по сердцу царапнуло. Он, значит, девицу спас, а тут ухарь какой появился, подмигивает.

– На меня? Об заклад? – возмутилась Матрёна. – Вот не будь ты мне, Чудинко, братом названным, точно оплеухой бы угостила.

Чудинко тихонько рассмеялся, показывая ослепительно белые зубы. Егор тоже от улыбки не удержался. Хороши брат с сестрицей – одна чернявая, другой белявый.

О том, что к лагерю подходят, поняли по звукам голосов, ржанию лошадей, лязгу оружия. Вскоре вышли на большую поляну. Два казака посредине бились на саблях в тренировочном бою. Кто-то точил оружие, кто-то осматривал сбрую или седло, а кто-то чистил скребком своего коня. Готовились к битве воины. Егора как холодом обдало от осознания: для всех них будет это последняя битва. Никто не уцелеет. Ни строгий Микита Дружина, ни Чудинко, ни казаки, что окружили Матрёну и посмеиваются над рассказом, как он, Егор, её от кикимор отбивал. «Хоть Матрёнку бы уберечь», – подумал Егор.

Племянницу атамана казаки любили. Егора по плечу похлопали, спасибо не раз сказали, что их «егозу» спас. В кикимор мало кто поверил, но спорить с общей любимицей не стали.

Неожиданно шум-гам стих. В центр круга вышел атаман в сопровождении коренастого парнишки, смуглого с широкими татарскими скулами. Он и одет был по-другому, в длинный полосатый халат поверх штанов с рубахою и небольшую круглую шапку, расшитую затейливым узором.

– Други! – произнёс атаман, поднимая руку, ладонью вперёд. Затем повернулся к спутнику: – Сказывай, Межага.

Спутник атамана выступил вперёд и сказал:

– Ордынцы выступили в поход, один из князьков, нойон, по-ихнему, бунт поднял.

– Не слыхал, надолго ли? – спросил атаман.

– К воинам не совался, я-то там вроде как караванщик. А вот на базаре сказывали: к закату войска вернутся, – ответил Межага и попросил: – Атаман, дозволь переодеться, сил нет уже, одёжу басурманскую носить.

– Иди, Межага, – отдохни, – отпустил атаман своего лазутчика. Сам же к отряду обратился: – Мало у нас времени. Но должны управиться. Через час выступаем.

– Нас с Егоршей тоже берёшь? – спросила Матрёна.

Атаман окинул её и Егора внимательным взглядом.

– Не воины вы, – сказал, наконец.

Егора почему-то это утверждение задело.

– Делу воинскому я и впрямь не обучен, – сказал он. – Но коль придётся защищать землю родную, с косой или цепом пойду на ворога, а то и просто с кулаками.

Казаки зашумели одобрительно, а Матрёна оглядела всех гордо. Вот, мол, какой молодец меня спас. И нечисти не забоялся, и на ворога с голыми руками идти готов.

Атаман тоже улыбнулся в усы, отпустил отряд собираться и продолжил уже для племянницы с Егором:

– К вам дело будет особое. Как коня с подставы снимем, на волокушу привяжем, да для виду телегу добычей нагрузим, вы сразу, нас не дожидаясь, в путь трогайтесь. Отгоните телегу с волокушей к Зябкому болоту, да в нём и утопите.

– А вы как же, дядька Микита? – тревожно спросила Матрёна.

– Егоза ты и есть егоза, никогда толком не дослушаешь, – произнёс атаман, но не строго, с улыбкой, затем вновь посерьёзнел. – После того, как конь золотой в трясину уйдёт, езжайте в Пришиб. Там, Матрёнка, скажешь, что хотела ко мне бежать, да в болоте увязла, еле спаслась. Не дошла, скажи, до дядьки, назад, мол, воротилась. Да про нечисть поболе страху нагони. Чтоб никто на болото не совался хотя бы несколько дён. Не зря ведь старики сказывали: что Зябкое болото взяло, того вовек не вернуть. Про то, где конь золотой, никому не словечка. Мы же, как при обычных налётах, добычи наберём, шуму наведём, пусть думают, что коня золотого захватили, потому, как просто на глаза попался.

– Всё сделаем, атаман, – пообещал Егор. Имелась у него своя задумка по поводу болота.

– Тебе, Егорша ещё задание, – продолжил атаман. – Проследи, чтоб Матрёнка не к нам кинулась, а в Пришиб доехала. Хоть связывай.

– Ну, дядька Микита, что я, малая, что ли? – возмутилась Матрёна и беспокойно спросила: – А вдруг погоня будет.

– Обязательно будет, – спокойно согласился атаман. – Мы отбиваться будем, пока сил хватит.

После этих слов Егор посмотрел в глаза атамана, такие же синие, как у Матрёны. Он понял, знает атаман, как и каждый казак в этом отряде, что идут они на верную смерть. Как и то понял, что не дрогнут, не отступят, не испугаются. Егор поклонился в пояс атаману, тот в ответ, голову склонил. Матрёну дядя обнял и трижды поцеловал.

– Ты, как навек прощаешься, – сказала Матрёнка, хлюпнув носом.

– У Сарая-Берке не до того будет, – ответил атаман. – Я с передовыми в город войду, а вы с обозом останетесь. Чудинко, выдай Егорше с Матрёной по коню, да по кинжалу. Без какого-никакого оружия не можно.

Егору досталась кобылка, на вид смирная, серая в яблоках. Старовата, ну, да дарёному коню в зубы не заглядывают. Матрёне тоже кобылу Чудинко выделил, только гнедую.

– Что это ты нам с Егоршей самых захудалых кляч суёшь? – спросила Матрёнка, поправляя сползшую на лоб шапку.

– Так вы их у ворот оставите, сами в телегу, парой запряжённую пересядете. Если и пропадут, не жаль, – отговорился Чудинко и протянул пояса с ножнами.

Егор вынул из ножен кинжал, потрогал пальцем. Острый.

– Ну, хоть тут не пожадился, – фыркнула Матрёна и неожиданно обняла названного брата. – Береги себя, Чудинушка, да за дядькой приглядывай. Сам знаешь, горяч наш атаман в бою.

– Не боись, Матрёнка, – ответил Чудинко, – зря, что ли, меня атаманской десницей прозвали. Спину всегда прикрою.

Он помог Егору и Матрёне оседлать лошадей.

К ним подъехал на вороном коньке Межага, успевший облачиться в казачью одежду. Сидела она на нём ладно, шапка на ухо лихо сдвинута. Егор даже подивился, как преобразился атаманов лазутчик. Только был неприметным караванщиком, а теперь удалой казак.

– Передовые выдвигаются, – сообщил он и добавил для Егора с Матрёной: – Вам с обозом ехать велено.

Чудинко вскочил на собственного жеребца и вместе с Межагой поскакал к дороге, где выстроилась часть войска. Обоз состоял из пяти телег, к одной из которых были прицеплены волокуши: площадка из досок на гладких деревянных полозьях. Правили телегами казаки постарше. Матрёна, хоть и сердилась немного, что к обозу приставили, за отрядом не поскакала, а ехала рядом с телегами.

Вскоре показался город, окружённый стеной, с распахнутыми воротами и двумя золотыми скакунами на мраморных постаментах перед ними. Когда подъехали, Сарай-Берке был уже взят. Передовой отряд орудовал в городе, откуда раздавались крики и шум, тянуло дымом. Из ворот по несколько человек выбегали освобождённые казаками рабы и бежали по дороге прочь от басурманской столицы.

Несколько казаков отбивали с постамента золотого коня, того, что находился справа. Егор подъехал к левому. Он почувствовал – именно этот конь или дух, живущий в нём, закинул его, Егора, в прошлое. Но конь не оживал, не шевелился, не пытался никого раздавить. На мысленный и обычный зов не откликнулся. «Значит, не время», – решил Егор и поспешил на помощь казакам, сумевшим отделить второго коня от постамента. Вместе с казаками, возчиками и несколькими рабами, не меньше десятка, решившими помочь – тоже, видать, о силе волшебных коней слыхали – они сняли золотого скакуна, поместили на волокуши, примотав верёвками.

Рабы поспешили прочь, казаки, вскочив на коней, направили их в город. Туда же погнали телеги четыре возчика. Пятый уступил место Матрёне и Егору, принимая поводья их кобыл. Из города выехал Межага с двумя мешками. Не спускаясь с коня, он высыпал содержимое мешков: украшения и меха, в телегу и велел трогать. После чего галопом, с разбойничьим свистом, умчался в город.

Егор натянул поводья и, глянув на блестевшего от солнца, оставшегося в одиночестве, коня, мысленно ругнулся, снова обозвав аспидом. Пара мощных, не чета их прежним кобылкам, жеребцов, легко тащила телегу и привязанные к ней волокуши. Матрёна постоянно оглядывалась на захваченный казаками город. Она даже встала на колени, повернувшись к жеребцам спиной. Но после того как чуть не слетела на одной из колдобин, села нормально, рядом с Егором.

Егор хорошо запомнил, где нужно с основной дороги съехать. Пока добрались до съезда, обогнали несколько группок рабов. Им махали вслед. Седой, как лунь, старик с обрывком верёвки на шее, плюнул на золотого коня и прошептал проклятье. После чего перекрестил Матрёну и Егора, пожелав им лёгкого пути.

Глава двадцатая. Зябкое болото

Ехали Матрёна с Егором, как могли, быстро. Понимали, после захвата города, ордынцы могли гонца послать за ушедшим воинством. И отряд басурманский, скорее всего, назад поспешит. Бунт среди своих-то в любое время задавить можно.

Остановили лошадей неподалёку от родничка. Попили по очереди из ковша деревянного студёной водицы. У Егора в животе булькнуло, давно маковой росинки во рту не было.

– Потерпишь чуток или потрапезничаем? Там, в телеге, для нас не только сёдла припасли, но и сумку с едой, – спросила Матрёна.

– Потерплю, – ответил Егор, помогая Матрёне забраться на телегу. – Сначала наказ исполним.

По дороге к болоту Матрёна рассказывала о жизни в Пришибе, казачьем селе, о сельчанах, случаи забавные. Егор поведал о чудачествах деда Зуды, да проказах Васятки с Филькой. Старались оба вспомнить о весёлом, чтобы от дум тревожных отвлечься. Легко им было вдвоём, словно век друг дружку знали. Дорога за беседой показалась быстрой.

Проехав полянку, на которой его конь золотой поутру скинул, Егор остановил лошадей перед самой гатью. Дорогу через Зябкое болото проложили шириной в несколько досок – телега пройти могла.

– Что встал, Егорша? – спросила Матрёна и продолжила: – Давай до середины доедем, затем коней выпряжем, доски подрубим под волокушами, они в трясину и уйдут.

Егор улыбнулся и ответил:

– Есть у меня одна задумка, Матрёнушка. Коль выгорит – хорошо, а нет, так по-твоему сделаем.

Он выпряг из телеги жеребцов, оседлал, перекинул через одно седло перемётную суму с едой.

Матрёна спросила:

– Что мне делать, Егорша?

– Взбирайся в седло и отъезжай на край поляны. Там меня жди. Коней крепче держи, – ответил Егор.

Он посмотрел пристально на болото. Как и думал, под несколькими кочками виднелись любопытные жёлто-зелёные физиономии.

Дождавшись, пока Матрёна отъедет, Егор повернулся в сторону болота, отвесил поклон и произнёс:

– Девицы водные, кикиморы болотные, вы мне удружили, Матрёну отпустили, душеньку живую не загубили. Примите за то подарочек знатный, богатый: коня из чистого золота, да ещё безделушки всякие. Вот только уж больно конь тяжёл. Окажите милость, утащите сами к себе в тину-трясину. А я отойду, чтоб не мешать, не смущать.

Сказав так, Егор отошёл, пятясь, к Матрёне, и вскочил на второго жеребца. С края поляны они, не отрываясь, смотрели на гать и болото рядом. Верхом хорошо видно вокруг было. Ждали долго. Егору уже казаться стало, что не вышло, как нервно зафыркали, замотали головами кони, пошла волнами вода, покрытая ряской. Из под кочек стали появляться кикиморы. Чёртова дюжина набралась. Они окружили телегу и волокуши. Одна кикимора, видать, старшая, крикнула выпью, пронзительно, заунывно. Егор с Матрёной еле на месте лошадей удержали. Из воды выскочили два коня диковинных, сами изо мха, грива и хвост из водорослей.

Кикиморы впрягли болотных коней в телегу и направили прямиком на гать. Сами рядом поплыли и волокуши на руках понесли, досок не касаясь. Пройдя аршинов тридцать-сорок, кикиморы остановились и отпустили волокуши. Раздался громкий треск. От тяжести доски гати сломались, и волокуши пошли ко дну, утаскивая за собой телегу. Чудные кони и кикиморы запрыгнули сверху. Миг и на поверхности остались только расходящиеся по тёмной воде круги. Часть гати как корова языком слизала.

У Егора озноб прошёл по спине от понимания, что их ожидало, решись они сами через гать ехать. Все бы в трясину ушли вслед за конём золотым, вместе с телегой, волокушами и жеребцами. Матрёна тоже это поняла. Она сказала:

– Снова ты меня спасаешь, Егорша. Век мне за то не расплатиться.

– Ну, что ты, Матрёнушка, – смущённо отмахнулся Егор, – поехали отсель, да поскорее. А то у меня от голода живот к спине прирастёт.

Они развернули коней и поскакали по дальней дороге, что в обход Зябкого болота шла. Вскоре показался колодезный сруб, с крышей над ним, скамеечкой рядом, да столбом-коновязью с восточной стороны.

– Для путников приют, – пояснила Матрёна. Она спрыгнула с коня, Егор и помочь не успел, взяла суму перемётную, принялась доставать оттуда снедь. Тряпицу, в которую хлеб был завёрнут, на скамейку между ними положила. Вынула ещё свёрток, как развернула, запах пошёл аппетитный. Положили им казаки жареную на костре утку. Фляжку достала из кожи сделанную. Да пару больших красных яблок.

Егор, достававший воду из колодца, чтоб коней попоить, даже слюну сглотнул. Но, не суетясь, вылил воду в выдолбленную из дерева лохань. Поставил ведро обратно на сруб и только после этого подошёл к скамейке. Они с Матрёной произнесли коротенькую молитву и, уже не в силах терпеть, набросились на еду. С голодухи-то и чёрствый хлеб, и жёсткая, без соли, утка дивными яствами показались. Запили всё кваском из фляги. Утолив голод, сидели и грызли сочные яблоки. Матрёна задумчиво и с тоской посмотрела в ту сторону, откуда они приехали.

– Нельзя нам к отряду, Матрёна, – сказал Егор. – Прав атаман, мы с тобой в серьёзном бою – обуза.

– Умом понимаю, а вот здесь болит, – ответила Матрёна и прижала руку к груди. – Чует сердце недоброе.

Промолчал Егор, не сказал, что правду сердце чует, и утешать не смог. Не стал душою кривить.

Снова в путь пустились. Коней не гнали, как сказала Матрёна, басурмане в казацкую вотчину не совались. Отряды казачьи в силу вошли, а врагов воинство князя Донского знатно потрепало, проредило.

Когда до Пришиба несколько вёрст оставалось, ещё привал сделали. Заехали на полянку с удобными пеньками на краю, спешились, коней привязали к дереву вместо коновязи. Солнце уже заметно клонилось к горизонту.

– Ты, Егорша, у нас остановишься, – сказала Матрёна. – Жёнка дядьки Микиты добрая, в избе не тесно, старшие их дочери к мужьям ушли, остались лишь два парнишки, совсем малые. А там найдёшь к кому наняться, ежели надумаешь, в казаки подашься. Эх, забыли, надо было конька твоего у болота поискать!

Егор вздохнул и признался:

– На самом деле, не простой тот конь, а волшебный. Я ведь, Матрёнка из других времён сюда попал. Хочешь, верь, хочешь, не верь.

И рассказал Егор, как нанялся к хозяину на раскопки курганов древних, как нашли они могилу любимой ханской наложницы, как маровщики их ограбить решились, как убили хозяйского компаньона.

– Страсти-то какие, – произнесла Матрёна. Поверила она сразу Егору. Да как не верить тому, кому жизнью обязан.

– Нет, Матрёнушка, самые страсти после начались. Как пролилась кровушка на курган, что рядом с раскопанным стоял, выскочил из него конь золотой и ну топтать копытами и компаньона хозяйского, и убийцу его, – сказал Егор.

– Вот злыдень золотой, и через года не угомонился! – воскликнула Матрёна.

– Направился конь золотой и хозяина моего топтать, а я матушке и батюшке Павла слово дал, сына их беречь, – продолжил речь Егор. – Кинулся я наперерез, поймал коня, сам не знаю, как верхом очутился. Направил в степь широкую, подальше от хозяина. И вот издали конь из золота, а на нём, как на живом едешь. Скачем на закат, а перед нами в воздухе проём дверной открылся. А за ним солнце высоко стоит, блестит под лучами золотой город. Скакнул этот аспид в проём, на полянке очутился и меня сбросил. Дальше ты знаешь.

– Никак, тебя сам Боженька нам в помощь направил, а мне – особенно! – воскликнула Матрёна и добавила: – А как же тебе домой-то добраться? Ой, а вдруг мы этого коня и утопили!

– Дух во втором коне, что у ворот остался, – пояснил Егор. – Чувствую, там, аспид, зову, не отзывается, кличу, не откликается.

– Так тебе, как шум утихнет, придётся снова в Сарай-Берке идти? – спросила Матрёна.

Егор встал с пенька, подмигнул и ответил:

– Можно попробовать, как в сказке про сивку-бурку, позвать. – Он закрыл глаза, вытянул вперёд руки и произнёс нараспев: – Конь золотой, встань передо мной, как лист перед травой.

Матрёна вскрикнула, Егор открыл глаза. Посреди полянки прямо из воздуха появлялся золотой конь, словно ткали его из лучей солнечных невидимые пряхи. Как полностью появился, встал конь, замерев. Лишь глазами рубиновыми смотрел на Егора и не собирался никуда пропадать.

– Чудо-то какое сотворилось, – прошептала Матрёна, вставая со своего пенька и крестясь.

Живые жеребцы тоже замерли, прижимаясь друг к другу, но с места не двигаясь, привязь не срывая.

– Знать, пора мне, – сказал Егор и неожиданно подошёл к Матрёне, взял её руки в свои и заговорил горячо: – Сударушка, поехали со мной. Мне такая, как ты, жена и надобна! Поехали, не пожалеешь! Любить и беречь до самой своей смертушки буду.

Матрёна нехотя отняла руки и ответила:

– Жених у меня есть в Чресполье, я слово ему дала.

– Неужто так любишь? – спросил Егор, не теряя надежды.

– Слово дала, а в роду Микиты Дружины никто свои обещанья не нарушает. У дядьки любимая поговорка: не давши слово, крепись, а давши, держись, – ответила Матрёна и добавила жалостно: – Кто же знал, кто ведал, что я тебя встречу.

Егор снял с себя медный пятак, что на удачу на верёвочке носил, и на Матрёну надел, со словами:

– Это оберег тебе, Матрёнушка, чтоб счастлива была, чтоб детки легко родились, чтоб муж любил, да руку на тебя не подымал.

– А вот пусть только попробует, подымет, – заявила Матрёна, потрясая в воздухе кулаком. – Зря, что ли, меня дядька с Чудинкой бою рукопашному обучали.

Притянул к себе Егор Матрёну, обнял и поцеловал крепко. С трудом оторвался от податливых губ, посмотрел в глаза потемневшие, синие и попросил:

– И мне слово дай, сударушка, что как попрощаемся, поедешь не к дядьке, а прямо в свой Пришиб, там, всё, как атаману обещала, скажешь.

– Всё, как надо, сделаю, слово даю, – пообещала Матрёна.

Егор разомкнул объятия, подбежал к золотому коню, вскочил на него и помчался, не оглядываясь, в степь, в сторону заходящего солнца.