Текст книги "Не лови золотого коня! (СИ)"

Автор книги: Наталья Алферова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)

Глава двадцать седьмая. Монастырь

Следователь Василий Степанович Межагин появился в больнице через два дня, после того, как они с Егором вернулись от курганов. За эти два дня Павлу значительно полегчало, он стал проявлять больше интереса к окружающему. Вместе с Егором они наблюдали, как Пётр Фомич и сосед Павла по палате пытаются ухаживать за сестрой Анной. Первый открывал перед ней дверь, второй отпускал комплименты. Получалось у обоих слегка неловко и неуклюже. Но самым забавным для зрителей и вызывающим огорчение у незадачливых кавалеров было то, что Анна или не замечала ухаживаний, или не придавала им значения.

Когда дверь в палату стала приоткрываться, Пётр Фомич встал с кресла, а отставной вояка пригладил рукой шевелюру. Появление следователя их разочаровало, они-то ожидали сестру милосердия.

Василий Степанович в идеально сидящей новенькой форме, гладко выбритый, казался бы младше своих лет, если бы не умудрённый взгляд. Наверное, именно такой взгляд и бывает у тех, кто смерти своей в глаза посмотрел.

Он поздоровался с присутствующими, присел на предложенный Егором стул и многозначительно посмотрел на отставного вояку. Михайла Иванович взял костыли и бодро попрыгал к выходу из палаты, со словами:

– Пойду-с, прогуляюсь. Погодка нынче чудесная.

Пётр Фомич вновь опустился в кресло и с тоской посмотрел вслед отставному вояке, догадываясь, кого тот отправился искать. Сам же уйти он не мог, ведь следователь пришёл по делу его сына.

Сообщив, что беглый маровщик пока не найден, а драгоценности нигде не всплыли, следователь добавил:

– Ближние монастыри мои люди проверили. В Чуркинскую Пустынь я отправлюсь сразу, как начальство транспорт выделит. Будь моя воля, сегодня бы выехал, в трактире в Чернодолье переночевал и после заутренней в монастырь бы поспел. Сразу хочу предупредить, Павел Петрович, если беглый Данила в монастыре найдётся, всё украденное вернуть не получится. Придётся часть оставить в виде пожертвования.

Петр Фомич переглянулся с сыном и ответил вместо него:

– Мы тут с Павлушей посоветовались. Коли вор в обители, то мы им пожертвованное забирать не будем. Пусть будет нашим воздаянием за то, что Павлуша живым остался.

Василий Степанович хмыкнул и произнёс:

– За жизнь сына вам благодарить нужно Егора Архипова, Ваша светлость.

– Перед Егоршей я тоже в долгу не останусь, – заверил Пётр Фомич. – Скажите, ваше благородие, не знаю, как вас по батюшке величать.

– Василий Степанович, – подсказал следователь.

– Так вот, Василий Степанович, а что, если я пролётку вам прямо сегодня выделю? И экипаж с тройкой не пожалел бы, да отправил кучера за черепками, в кургане найденными.

– Буду премного благодарен, Пётр Фомич. Ваша пролётка куда лучше казённых таратаек. Тотчас могу отправиться, – ответил следователь.

– С вами поеду, – твёрдо сказал Пётр Фомич. – Даже если беглый вор не там, лично пожертвование монастырю сделаю. Службы закажу: за здравие Павлуши да за упокой Игната.

– Папенька, а я как же? Без вас, без Егорши, – растерянно протянул Павел.

– За тобой, Павлуша, Прошка присмотрит. А, как вернёмся, упрошу доктора тебя домой на долечивание отпустить. Сестрица моя, Ворожея, травами попользует. Хоть здесь доктор и неплох, ей веры больше, – ответил его отец и повернулся к Егору: – Ступай, Егорша, запрягай лошадок. Мы с Василием Степановичем чуток позже выйдем.

– В лучшем виде сделаю, Пётр Фомич! – отозвался Егор и поспешил в больничный дворик.

Предстоящая поездка его обрадовала, здесь, кроме ухода за Павлом, дел у него особых не было. К праздности Егор не привык, потому то сестре Анне помогал больных на перевязки водить, то для кухни продукты разгружал, то со сторожем дворик убирал. В больнице его уже за своего считали: кухарка куски повкуснее накладывала, сестра Анна и фельдшер позволили в комнатке отдыха на диване ночевать, доктор всегда здоровался приветливо и шутил.

Поэтому и сторож, как только Егор во дворе появился, тут же ему помогать вызвался.

– Куда собрался? – спросил он, а узнав про Чуркинскую Пустынь, протянул: – Святое место. Ты, не слыхал, небось, но прошлого Владыку, преподобного отца Евгения, в лик святых возвели.

– Да я мало где побывал, – признался Егор. – Про этот монастырь и не слыхивал.

Сторож, подавая упряжь, принялся рассказывать:

– Монастырь тот древний, а вот чуть не сгинул, монахи еле ноги волочили, и так денежек не водилось, а тут ещё засуха, голод. Оставалось беднягам лишь молиться. И что думаешь? Услышал Боженька их отчаянную молитву. Направили в Чуркинскую Пустынь архимандритом отца Евгения. Благодаря его радению из руин обитель поднялась. Церкви обиходили, трапезную новую поставили. Перед тем, как упокоиться, преподобный преемника выбрал, себе под стать. Слухи ходят, – сторож понизил голос, – святой отец и сам иногда является, хранит дело рук своих. Веришь?

– А что же не верить? В жизни всякое случается, – ответил Егор, уж кому-кому, а ему доподлинно известно было, что призраки и духи существуют, и добавил: – Вот и готово.

Тут и Пётр Фомич со следователем подоспели. Вскоре пролётка, миновав площадь и собор перед ней, направилась к выезду из губернского города. Другому, не тому, с которого Егор заезжал, из степи возвращаясь. В центре дома куда как посправней выглядели. Даже каменные встречались. Егор ехал по указанию Василия Степановича, сам-то мог бы и заплутать. Миновали купеческие лабазы, заводик, рынок центральный, оглушивший шумом-гамом и выкриками торговцев. Егор дорогу к рынку запомнил, решил перед отъездом подарков родным прикупить, тем более, что Пётр Фомич деньги, Егором за остаток провизии у трактирщика вырученные, брать не стал, сказал: себе, мол, оставь, сгодятся. Егор и оставил, не дурной же он отнекиваться.

Из города выехали на широкий тракт, движение здесь было оживлённое, множество повозок, телег и ещё больше экипажей, чаще с откинутым верхом из-за летней поры. Когда свернули с основного тракта, ведущего к мосту через Волгу, на дорогу, идущую вдоль реки, Егор даже вздохнул от облегчения. Не привык в такой толчее ездить: не доглядишь, сам в кого-нибудь врежешься, не успеешь свернуть – в тебя.

Пётр Фомич спросил, почему они свернули, на что следователь пояснил:

– В объезд быстрее, а через реку мы на пароме переправимся.

Егор на пароме тоже ни разу не плавал, он порадовался такой возможности. Представил, как будет рассказывать сестрёнкам да Фильке с Васяткой. Он принялся всё внимательно рассматривать, чтобы лучше запомнить.

При взгляде на Волгу дух захватывало от простора. Казалось, нет ей конца и края, да и берег другой почти не видать, так далеко. Пока ехали, видели пароход, баржу и несколько лодок.

Ближе к вечеру добрались до Чернодолья, остановились в трактире. За ужин, не слушая никаких возражений, заплатил Пётр Фомич. А вот за комнату для себя и Егора уже следователь с хозяином трактира рассчитался. Перед сном Егор сбегал на задний двор, посмотреть, как лошадок их устроили. Когда вернулся, краем уха услышал разговор бывшего барина со следователем. Они поднимались по широкой деревянной лестнице на второй этаж, ведя речь о нём, о Егоре.

– Да ты, Василь Степаныч, никак, Егоршу моего сманить задумал? – спросил Пётр Фомич.

– И сманил бы, да не сманивается, – ответил следователь. – Егор мне большую помощь оказал в расследовании. Смышлёный парнишка, да слову своему верный. Жаль, что жизнь крестьянская ему больше по нраву.

– И впрямь, жаль, – со вздохом произнёс Пётр Фомич. – Я бы его в поместье оставил или, ещё лучше, с Павлушей слугой отправил, когда сынок на учёбу поедет. Всё душе бы спокойней было. Так ведь не согласится.

«Знамо дело, не соглашусь, – подумал Егор. – С Павлом рядом быть, как по льду тонкому на реке прыгать». Решил он, что дальше подслушивать неудобно и, окликнув Петра Фомича, сообщил, что в стойла лошадей поставили надёжные, корма вдоволь выдали.

Утром выехали чуть свет. Несмотря на ранний час людей на пароме собралось много: монахи, богомольцы. Повозок две оказалось: их пролётка и телега, нагруженная мешками. Похоже, монастырская, так как возчиком там тоже монах был.

Плыли не долго, дольше заходили, да сходили. На пароме к Егору подошла старушка и предупредила, что в монастырь на своих повозках нельзя.

– Спасибо, что научила, бабушка, я хозяина и за воротами подожду, – ответил Егор почтительно.

Старушке такой смиренный ответ понравился, она даже перекрестила Егора на прощание. От пристани паромной до монастыря оказалось рукой подать. Егор, высадивший седоков, отъехал в сторону от ворот и калитки, остановившись там. Соскочив с облучка, он с удивлением уставился на распахнутые ворота, в которые въехала телега с мешками, на калитку, в которую вошли богомольцы и Пётр Фомич со следователем. Там, во дворе, строился бревенчатый дом, около одной из церквей виднелись строительные леса. Егор даже и предположить не мог, что монастырь окажется таким большим, разве что, чуток поменьше его села.

Наблюдать за жизнью обители со стороны оказалось очень интересно. Егор лишь по положению солнца определил, что времени с ухода его седоков прошло больше часа. Он так увлёкся, что даже вздрогнул, когда рядом остановился монах. Высокий старец в чёрных клобуке и рясе, – Егора в своё время отец Макарий научил, как церковная одежда называется, – босой, с посохом в руках со скрюченными от старости пальцами. На испещренном морщинами лице ярко выделялись серые ясные глаза.

Егор почувствовал, что не рядовой это монах, выглядел старец величественно, словно Владыка. Неожиданно даже для себя Егор поклонился и попросил:

– Благослови, Отче.

– Благословляю, сын мой, – тихо произнёс старец, перекрестил Егора, пошёл к калитке, но через пару шагов обернулся и добавил; – За упокой самоубивцев в церкви свечей не ставь более. На первый раз прощается тебе.

Он легко улыбнулся, погрозил Егору пальцем и скрылся за калиткой. Почти сразу оттуда вышли Пётр Фомич, следователь и провожавший их молоденький послушник.

Егор спросил послушника:

– Скажи, вот сейчас в калитку старец вошёл, высокий, с посохом, кто он таков?

– Нам навстречу никто не попался, Егор, – сказал Василий Степанович.

Пётр Фомич добавил:

– Видать, голову напекло, вот и мерещится всякое.

Послушник же отнёсся к словам Егора очень серьёзно, стал подробно расспрашивать, как старец выглядел, что говорил. Егор ответил.

– Тебе преподобный отец Евгений явился! – воскликнул послушник. – Говоришь, во двор наш зашёл? Так это хороший знак, благодать на монастырь падёт. Надо братии поскорее рассказать.

Наскоро попрощавшись, послушник поспешил обратно, ему явно не терпелось поделиться с остальными новостью.

– Благодать, значит… – протянул Пётр Фомич, когда уселся в пролётку.

Следователь усмехнулся и произнёс:

– Так понятно, что благодать. Сокровища, что Данила пожертвовал, в монастыре остались, да двести рубликов, что вы, Пётр Фомич, на ремонт церкви Николая Чудотворца выделили.

– Нашли, значит, Данилу? – спросил Егор, он уже собирался трогать, но любопытство перевесило.

– Нашли, – ответил Василий Степанович. – Только поздно, уже не арестуешь. Он постриг принял, сейчас в скиту, грехи свои отмаливает.

– Смотри-ка, а Павел-то Петрович прав оказался, – сказал Егор, качая головой, затем повернулся к лошадям: – Н-но, пошли, родимые.

Пролётка отправилась в обратный путь. В монастыре зазвонил колокол, созывая монахов и богомольцев к обедне.

Глава двадцать восьмая. Бубновая шестёрка

Возвратились из монастыря ближе к вечеру. Первым делом завезли домой Василия Степановича. Следователь сказал, что в свой отдел отчёт о беглом маровщике с утра повезёт, спешить-то уже незачем. Спросил он и когда Пётр Фомич домой с сыном отбывает.

– Послезавтра около полудня, – ответил Пётр Фомич и добавил, словно оправдываясь: – Можно и с утра пораньше, да Павлуша поспать любит.

Василий Степанович попрощался и пообещал заехать, проводить. Только непонятно было кого: отца с сыном или Егора. Скорее, всех разом. Около больницы Егор остановил лошадей, распрягать не стал, бывшего барина ещё в трактир, где тот номер снимал, надобно отвезти. Сторож вызвался за пролёткой посмотреть, ведь Пётр Фомич велел Егору за ним следовать, вместе о поездке рассказать.

Не успели они в палату зайти, как Павел воскликнул, отодвинув в сторону Прошку:

– Папенька! Пока ты по монастырям ездил, Михайла Иваныч сестре Анне предложение сделал, а она приняла!

Отставной вояка отложил газетку, которую читал и приосанился, с превосходством посматривая на соперника.

– Обскакал-таки, чертяка колченогий, – протянул Пётр Фомич беззлобно.

– Кто смел, тот и съел, – ответил вояка, встав с места, он уже при помощи одного костыля подскакал к Петру Фомичу и протянул ему руку: – Не держи зла, граф. Я Аннушку с первого дня заприметил. А как твой Егорша сказал, что вдова она, решил: судьба это. Я вдовец, она вдовая, чем не пара?

Пётр Фомич вздохнул и пожал протянутую руку.

– Как говорится: совет да любовь. Сам я виноват, долго сомневался, надо было, как ты: раз-раз и в дамках.

Павел разочарованно отвернулся, оттолкнув протягиваемую им Прошкой чашку с чаем, чудом не разлил. Он-то уже мечтал, что женится папенька, опеку над сыном единственным ослабит, а там, глядишь, ещё ребятишки народятся. Богатств-то папенькиных на всех хватит. Что-что, а жадным Павел не был.

– Данила в монастыре нашёлся, – сообщил Павлу Егор. – Он уже постриг принял и в скит отправился, грехи замаливать.

Настроение Павла тут же поднялось, он воскликнул:

– Вот, папенька, людям всегда верить надобно!

После такого заявления, Егор вспомнил о приписках Игната, Прошка поджал губы, Пётр Фомич вздохнул, а бывший соперник сочувственно похлопал его по плечу. Павел, ничего этого не заметил, он взял с тумбочки калач, принялся с удовольствием жевать, запивая чаем из отобранной у Прошки кружки.

– Хвала Господу, аппетит появился, тьфу-тьфу, чтоб не сглазить – тихо сказал Пётр Фомич и трижды постучал по услужливо подставленному Михайлой Ивановичем деревянному костылю.

Затем он заторопился на выход, сославшись на усталость. Егор вышел следом за ним и Прошкой, пообещав Павлу и Михайле Ивановичу по возвращении рассказать о поездке подробно.

В трактире их уже ожидал дядька Архип, успевший отвезти телегу с черепками в поместье и вернуться. Первым делом он доложил хозяину, что всё доставлено в целости и сохранности. Пётр Фомич устало кивнул и, распорядившись подать ужин в номер, отправился к себе, в сопровождении Прошки.

– Давай-ка, Егорша, и мы с тобой повечеруем, – сказал дядька Архип, кивая на накрытый столик в углу, – а за ужином ты толком расскажешь обо всём. У хозяина неловко выспрашивать было.

– А чего ж не рассказать, расскажу, – пообещал Егор.

Они плотно поужинали – Пётр Фомич на еду для слуг не скупился – а за чаем Егор выложил, что можно было, об их с Павлом приключениях, о поездке в монастырь. И без упоминаний о золотом коне и путешествии в прошлое, занятный рассказ вышел.

Слушал не только кучер, но и посетители, и трактирщик со своими работниками. Последние поначалу украдкой прислушивались, а затем и вовсе к соседнему столику присели. Когда Егор замолчал, один из работников не выдержал:

– Вот ведь как бывает, супостат тот маровщик, а раскаялся.

Трактирщик спросил:

– Неужто и впрямь тебе преподобный старец Евгений явился? Как ты додумался благословления попросить?

– Сам не знаю, – признался Егор, – словно подтолкнул кто. Пойду я, спасибо за еду вкусную, да за компанию.

– Посидел бы ещё, – подала голос кухарка, стоящая у дверей на кухню и тоже слышавшая беседу. – Скоро пироги подойдут, пробу снимешь.

– И рад бы, да стемнело. Доброй ночи, честной народ.

Егор распрощался с дядькой Архипом и остальными. Он вышел, а в трактире ещё долго обсуждали события у курганов и в монастыре. Новостей в губернском городе хватало, да не все оказывались столь интересными.

Больничный сторож ворота не закрывал, Егора дожидался, а вот Павел и его сосед по палате уже крепко спали. Егор им о монастыре наутро рассказал. Только закончил, в палату вошёл Пётр Фомич вместе с доктором.

– Нуте-с, голубчик, как себя чувствуем? – спросил тот Павла весело.

Доктор находился в настроении приподнятом. Егор заметил оттопыренный карман его сюртука и догадался, что Пётр Фомич щедро отблагодарил доктора за труды.

– Голова немного кружится, когда резко встаю, – ответил Павел.

– Так вы резко не вставайте, голубчик. Вам ещё недельки две перетруждаться не следует. Завтра выписываю, – ответил доктор.

– А меня когда? – забеспокоился отставной вояка.

Доктор подошёл к его постели и велел показать ногу.

– Так-с, так-с, – протянул он, – вам, Михайла Иванович, придётся ещё два денька в гипсе попрыгать. Ну да, думаю, вам не в тягость будет здесь и подольше побыть. Эх, вот лечишь, лечишь больных, а они, вместо благодарности, лучших сестёр милосердия уводят, – добавил он и рассмеялся собственной шутке.

После того, как доктор вышел, Егор попросил:

– Пётр Фомич, пока вы здесь, дозвольте мне на базар сходить. Гостинцы домашним куплю.

– Ступай, можешь не торопиться, – кивнул тот и достал кошель. – Вот, держи десять рубликов – это тебе добавка к жалованию. Будет ещё для тебя подарочек, но это позже, как домой приедем.

Егор поклонился бывшему барину в пояс и вышел из палаты с не менее радостным видом, чем недавно доктор.

Шёл Егор просто на базар, а попал на ярмарку, съехались из разных губерний торговцы. Товару навезли: глаза разбегаются, одних шалей три ряда, тут и оренбургские пуховые, и павлопосадские набивные, и персидские шёлковые. Постоял Егор, полюбовался, да дальше прошёл к прилавкам попроще, где платки да ленты в волосы по цене не кусались.

Ежели бы маменьке одной подарок, он бы купил дорогой платок, не раздумывая, так ведь ему бабушку с сестрёнками обделять нельзя, да и Ворожее хотелось гостинец привезти. Вспомнилось Егору, как выпала ему при гадании шестёрка бубновая. Сказала тогда Ворожея, что домой дорога будет радостной. Правду сказала. Вон, гостинцы Егор выбирает – уже радость. Хорошо, что он заранее придумал, кому, что дарить будет, а то и дня бы не хватило.

С первыми покупками Егор цену сбить пытался осторожно, робко даже, а к концу во вкус вошёл, базар, на то и базар, чтоб на нём всласть поторговаться можно было. Возвращался Егор с полной сумой гостинцев, чувствуя себя так, словно день косой отмахал. Про себя думал: «Выходит, и торговать – дело нелёгкое, тут вон покупал лишь, весь упарился».

На ночь Егор остался в больнице, собирался в трактир, да фельдшер Семён уговорил остаться. Сказал:

– Ты, Егорша, парнишка и сам, видать, фартовый, и нам удачу принёс. Аннушка вон, замуж выходит, доктору приглашение пришло в столичную больницу, меня с собой берёт. Из больных после матушки Пистимеи никто не помер. К тому же дежурства, когда ты ночуешь, спокойные, а мне как раз сегодня заступать.

– Так и быть, останусь, – согласился Егор.

Семён похлопал его по плечу, Егора он уважать начал с того момента, как тот не побоялся против него пойти, добился, чтоб Павла доктор осмотрел.

Дежурство и впрямь выдалось тихим. Егор, уставший за день, крепко уснул на уже обжитом диванчике. Сон-явь перед утром пришёл, странный, на другие не похожий. Видит Егор город золотой не своими глазами, а глазами парящего в небе орла. С высоты всё как на ладони: вон лесок, где казаки лагерем стояли, вон дорога, по которой до стольного города Орды добирались. Вот сам Сарай-Берке. Только нет перед воротами золотых коней. Орёл делает пару взмахов и вновь парит уже над степью. Там хоронят хана, видать, того самого Мамая, потому как рядом с его смертным ложем ставят оставшегося золотого коня. Перед тем, как приступить к возведению кургана ордынцы падают на колени и утыкаются лбами в землю, молятся. Ещё пара взмахов крыльев и внизу Зябкое болото с торчащими у берега обломками гати, подальше колодец с коновязью, у которого они с Матрёной попрощались. «Давай, ещё немного, там Пришиб, может, хоть одним глазком Матрёнку увижу», – мысленно просит орла Егор. Птица послушно взмахивает крыльями и… Егора выкидывает из сна.

«Чуток не долетели», – подумал он, просыпаясь. За окном начинало светать. Егор повернулся на другой бок, но больше не уснул, лежал с закрытыми глазами, вспоминая встречу с Матрёной. Он ведь и когда платок для дочери кучера выбирал, о подружке своей нежданной думал, купил голубенький с синими цветочками, под цвет её глаз. Понимал, не ладно это, покупать подарок одной девице, а думать о другой. Но уж как вышло. А потом, может, и не сложится у них с дочерью дядьки Архипа. По словам отца, она красивая да бойкая, а на Егора такие девицы и не смотрят. Но кучер с Егора слово взял, что по приезду в первое же воскресение тот к ним в гости придёт.

К отъезду в родное Волково собрались за час до полудня. Провожать вышла вся больничная обслуга. Егору и вовсе каждый вручил небольшой подарочек. Сторож – крепкий кнут, сестра Анна с женихом – кошелёк из телячьей кожи с бумажным рубликом внутри.

– Это, чтобы денежка водилась, – сказала сестра Анна, обнимая Егора на прощание.

Больничная кухарка – свёрток с пирожками, фельдшер Семён – складной ножик. Не остался в стороне и доктор, вручил книгу, со словами:

– Слыхал я, ты грамоте обучен. Вот стихи о крестьянах Николая Некрасова, думаю, тебе понравится.

Егор от души всех благодарил, чувствуя себя немного неловко. Вроде, ничего особенного для людей не делал, а они вон как родного провожают.

Когда Пётр Фомич и Павел вместе с Прошкой уселись в экипаж, запряженный тройкой, появился следователь. Василий Степанович ехал верхом на коне рыжей масти. Подъехав, он спешился, попрощался с Павлом и Петром Фомичом, после чего направился к Егору, стоящему у пролётки, ведя в поводу коня.

– Ну что, Егор Архипов, принимай подарок, – сказал следователь, вручая повод онемевшему от удивления Егору. Затем добавил: – Это дончак, порода Степная казачья. Арабский скакун тебе без надобности, а вот такой конёк пригодится. Да, седло со всем прочим тоже тебе.

– Василь Степаныч, уж слишком дорог такой подарок, – растерянно произнёс Егор.

Следователь склонился к его уху и шепнул:

– Ко мне во сне Межага приходил. Сказал, мол, сделай Егору подарок не только от себя, но и от нас, Заволжских казаков. Вот выполняю, – после чего добавил уже громко: – Прощай, Егор Архипов, Даст Бог, свидимся.

Он пожал Егору руку и быстрым шагом отправился к казённой двуколке со стражником на облучке, которую раньше никто не заметил.

Михайла Иванович хлопнул оробевшего Егора по спине и сказал:

– Ты, Егорша, не смущайся, раз дарят, значит, заслужил. Давай помогу коня к пролётке привязать. Дончаки и под седло хороши, и в упряжь.

Вскоре из губернского города выехал маленький обоз: впереди экипаж, запряжённый тройкой лошадей, следом – пролётка, сзади к которой привязан был рыжий, золотой под солнцем, конь.