Текст книги "Его терапия (СИ)"
Автор книги: Натали Грант
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 10 страниц)
– Лиам, тебе нужна помощь, – сказала я, чувствуя, как ужасно он ослаб. – Ты не можешь идти в таком состоянии.
Он попытался улыбнуться, но это больше походило на гримасу боли.
– Я в порядке, – сказал он, хотя мы оба знали, что это ложь.
Мы медленно двинулись к двери, оставляя позади тело Адриана и комнату, ставшую свидетельницей такого ужаса. Я знала, что это лицо – искаженное, неузнаваемое лицо Адриана – еще долго будет преследовать меня в кошмарах. Но сейчас единственное, что имело значение, было то, что Лиам был жив, и мы оба выбрались из этого ада.
Глава 26
Может ли добро превратиться во зло, а зло – в добро? Где находится эта зыбкая грань, которая разделяет одно от другого? Я часто задаю себе эти вопросы теперь, когда просыпаюсь по ночам от кошмаров. Порой мне кажется, что мир состоит не из черного и белого, а из бесконечных оттенков серого, где каждый поступок – это лишь результат всего, что произошло до него.
Март. Воздух пахнет весной – той особенной свежестью, которая бывает только ранней весной, когда природа просыпается от зимнего сна. Три месяца прошло с тех пор, как мир перевернулся, и сегодня, выходя из кабинета Хантер, я впервые почувствовала, что, возможно, смогу когда-нибудь снова стать целой.
Я останавливаюсь на крыльце здания и глубоко вдыхаю. Кажется, сегодня я могу дышать полной грудью без того острого чувства тревоги, сжимающего легкие. Подставляю лицо слабым лучам весеннего солнца и закрываю глаза. Так странно – раньше я была той, кто помогает другим, а теперь сама нуждаюсь в помощи.
– Сделай шаг за раз, Рейвен, – сказала мне сегодня Хантер, когда я разрыдалась посреди сеанса. – Исцеление – это не прямая линия, это запутанный лабиринт, где иногда приходится возвращаться назад, чтобы найти верный путь.
Я укутываюсь плотнее в свой шарф и решаю пройтись до парка. Моя голова все еще иногда болит после сотрясения, но уже не так беспощадно. Физические травмы заживают быстрее, чем душевные – это я теперь знаю наверняка.
Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу его лицо. Не Лиама – Адриана. Его лицо было изуродовано до неузнаваемости, с заплывшими глазами и кровью, сочащейся из разбитых губ. Хантер называет это посттравматическим стрессом и говорит, что со временем образ поблекнет, но я не уверена. Некоторые вещи, кажется, въедаются в тебя навсегда, становясь частью твоей крови и костей.
Дорожки парка посыпаны мелким гравием, который хрустит под моими ботинками. Я медленно иду, наблюдая, как пробиваются первые робкие травинки сквозь вчерашний снег. Стойкие, упрямые – как Лиам.
Лиам… Моё сердце сжимается от мысли о нём. Его путь к восстановлению далек и мучителен. Три операции на позвоночнике, две на ноге. Адриан изуродовал его с методичной жестокостью человека, потерявшего всякое представление о человечности. Доктора говорят, что Лиам, возможно, никогда не будет ходить, как прежде. Металлические штифты, пластины, бесконечная физиотерапия – всё это стало его новой реальностью.
Я помню первые недели в больнице – бесконечные, наполненные болью и страхом. Я не отходила от его постели, несмотря на собственные травмы и головные боли, которые накатывали волнами, заставляя меня хвататься за стены. Нам обоим нужно было держаться.
Самое сложное было видеть его лицо, когда он осознал, что больше не может встать с постели. Лиам, такой сильный, такой непокорный, вдруг стал уязвимым, прикованным к больничной койке, зависимым от других. Его взгляд в тот момент… Я никогда не забуду этот взгляд – смесь ярости, отчаяния и страха, которую он пытался скрыть за привычным сарказмом.
– Что, стажер, теперь придется тянуть мою тяжелую задницу повсюду? – спросил он, пытаясь улыбнуться.
Я поцеловала его тогда, осторожно, боясь причинить ему еще больше боли.
– Я буду рядом столько, сколько потребуется, – прошептала я. – Мы справимся.
Но даже в тот момент я не знала, правда ли это. Я не знала, как справиться с собственными демонами, которые преследовали меня днем и ночью. Я не знала, как помочь ему принять смерть дедушки.
Когда полиция ворвалась в дом Франсуа Дюбе, и у старика случился сердечный приступ, мир Лиама рухнул окончательно. Дедушку доставили в больницу, но было уже поздно. Основатель «Дюбе Конструкшн» скончался в возрасте 75 лет, так и не узнав, что его подозревают в причастности к старому делу о гибели людей – делу, которое возобновили после предоставленной информации от Майка Харриса.
Я вспоминаю заголовки газет: «Империя на крови: основатель ‘Дюбе Конструкшн’ умер при объявлении о возобновлении расследования».
Когда Лиаму наконец сказали о смерти дедушки, он просто закрыл глаза и отвернулся к стене. Ни слезинки, ни звука – только тяжелая, удушающая тишина. Я не настаивала. Я просто сидела рядом, держа его руку, пока он не заснул от изнеможения.
Роберт Дюбе, отец Лиама, теперь постоянно находится под следствием. Все активы «Дюбе Конструкшн» заморожены. Империя, которая казалась незыблемой, рушится карточным домиком под напором расследований, свидетельских показаний и документов, которые всплывают одни за другим.
Я сажусь на скамейку и достаю телефон. Два пропущенных звонка от мамы и сообщение от адвоката Лиама. Завтра первое слушание по делу Майка Харриса. Нас обоих вызывают для дачи показаний.
Майк Харрис. Человек, которого Лиам избил до полусмерти и из-за которого попал в нашу реабилитационную группу. Он подал в суд, требуя максимального наказания, особенно теперь, когда семья Дюбе лишилась своего влияния и не может “решить вопрос”, как выразился адвокат.
Я закрываю глаза и массирую виски. Адвокат не теряет надежды на условный срок из-за смягчающих обстоятельств, но я вижу по его лицу, что он не верит в удачный исход. Я готовлюсь к худшему – к тому, что Лиама могут посадить. Эта мысль вызывает такой ужас, что я едва могу дышать. Как он справится с тюрьмой в его состоянии? Без должного медицинского ухода, без физиотерапии, без…
Я заставляю себя дышать. Вдох-выдох. Так, как учила Хантер. Не забегать вперед. Решать проблемы по мере их поступления.
Неделю назад я вернулась к учебе. Странное чувство – сидеть в аудитории, слушать лекции о психических травмах, когда твоя собственная травма кровоточит и гноится. Я взяла дополнительные занятия, чтобы наверстать пропущенное, но часто ловлю себя на мысли: смогу ли я когда-нибудь стать хорошим психологом? Как я могу помогать другим, если не могу помочь себе?
Приступы паники накатывают неожиданно. Сердце начинает бешено колотиться, воздуха не хватает, и мир сужается до крошечной точки. В такие моменты я использую техники, которым научила меня Хантер – пять вещей, которые я вижу, четыре, которые могу потрогать, три, которые слышу, две, которые чувствую по запаху, и одна, которую могу попробовать на вкус. Медленно, шаг за шагом, возвращаюсь в реальность.
Иногда у меня случаются истерики – внезапные, неконтролируемые. Я могу разрыдаться в супермаркете, увидев человека, похожего на Адриана, или услышав резкий звук, напоминающий удар. В такие моменты я ненавижу себя за слабость, но Хантер говорит, что это нормально, что моему телу нужно выпустить страх и боль.
Я решила закончить учебу, несмотря ни на что. Два года – не так уж много, если подумать. А потом… потом буду решать. Возможно, мне не суждено быть психологом. Возможно, мой путь лежит в другом направлении. Но пока я должна двигаться вперед хотя бы потому, что остановиться – значит позволить тьме поглотить меня целиком.
Мои отношения с мамой за эти три месяца вышли на совершенно новый уровень. Ужас происшедшего словно разбил стеклянную стену, между нами. Я наконец нашла силы поговорить с ней о ее алкогольной зависимости – прямо, без обиняков, без страха причинить боль. Потому что видеть, как она медленно убивает себя, стало больнее, чем любая сложная беседа.
Я помню тот вечер, когда я приехала к ней с распечатками об анонимных центрах реабилитации.
– Мама, нам нужно поговорить, – сказала я, садясь напротив нее на обшарпанный диван.
Она держала в руке стакан. Даже не пыталась его спрятать.
– Что-то случилось, Рейвен? – удивленно спросила она. – Ты какая-то бледная.
– Случилось, мама. Много всего случилось. – Я вздохнула. – И я больше не могу делать вид, что все хорошо.
Я ожидала криков, обвинений, даже оскорблений. Но она просто слушала, а потом заплакала. Тихо, безнадежно, как человек, который давно знает свой диагноз, но боялся в нем признаться.
– Я уже давно потеряла себя, – прошептала она.
Спустя неделю она согласилась лечь в бесплатный реабилитационный центр. Раз в три дня я езжу к ней и навещаю, привожу продукты, книги. Мы разговариваем. Иногда о прошлом, иногда о будущем, а иногда просто молчим вместе. Она выглядит лучше, но я боюсь, что она сорвется. Такое часто бывает.
Адриан. Имя, которое теперь вызывает во мне странную смесь страха и пустоты. Человек-призрак, ворвавшийся в нашу жизнь подобно урагану и исчезнувший, оставив после себя лишь руины. Он исчез между вызовом скорой и их приездом. Никаких следов, никаких вестей – ничего. Иногда мне кажется, что я выдумала его. Что это был лишь кошмар, материализовавшийся из моих страхов.
Но синяки на теле Лиама, его сломанные ребра и судебные повестки напоминают – Адриан был реален. И в своем исчезновении он остался таким же загадочным, как и при нашей первой встрече. Я не знаю, где он сейчас, не знаю, утолила ли его жажду мести кровь Лиама. Знаю только, что каждый раз, когда за окном гаснет последний свет, я со страхом вглядываюсь в темноту, ожидая снова увидеть его силуэт.
Лиам выписался из больницы месяц назад, но его полное восстановление займет еще много времени. Адриан в буквальном смысле искалечил его. Множественные переломы ног, сложная травма позвоночника, сотрясение мозга. Врачи сказали, что если бы не атлетическое телосложение Лиама, повреждения могли быть фатальными.
Каждый день я вижу, как он борется с болью. Гипс с ног уже сняли, но он все равно ходит с трудом, опираясь на специальные ходунки. Иногда, когда думает, что я не смотрю, его лицо искажается гримасой боли. Но стоит мне повернуться к нему, как он натягивает на лицо привычную маску самоуверенности.
День суда начинается с тревожного, серого рассвета. Лиам, как обычно, пытается шутить, пока я помогаю ему одеться.
– Как думаешь, оранжевый комбинезон подчеркнет мой загар? – говорит он, пока я застегиваю пуговицы на его рубашке.
Я не отвечаю. В горле ком.
По пути к зданию суда мы видим огромную толпу. Репортеры, зеваки, протестующие – все смешалось в бурлящий людской котел. Наше дело стало сенсацией. Молодой миллионер Лиам Дюбе, наследник «Дюбе Констракшн», обвиняется в покушении на убийство журналиста Майка Харриса. Заголовки газет кричат об этом уже третий месяц.
– Дюбе! Рейвен! Посмотрите сюда! Один кадр! – выкрикивают фотографы, когда мы выходим из машины.
Вспышки камер ослепляют. Я держу Лиама под руку, стараясь поддерживать его. Он идет медленно, сильно хромая, но держит голову высоко. Гордость – его вторая натура.
Полиция сдерживает толпу, образуя для нас коридор. Репортеры выкрикивают вопросы:
– Мистер Лиам, вы признаете свою вину?
– Рейвен, это правда, что вы увели мистера Дюбе у Скарлетт Морган?
– Дюбе, вы действительно пытались убить Харриса?
Мы не отвечаем. Наш адвокат, идущий рядом, строго запретил взаимодействовать с прессой.
Внутри здания суда не лучше. Коридоры заполнены людьми. Некоторые смотрят с сочувствием, другие – с осуждением. Лиам сжимает мою руку так крепко, что это почти больно. Я знаю – это не из-за страха, а из-за гнева. Он ненавидит публичность такого рода.
Зал суда полон до отказа. Передние ряды заняты представителями прессы. Сзади – публика, каким-то образом прорвавшаяся на заседание. Мы проходим вперед. Лиам оборачивается ко мне, прежде чем занять место подсудимого.
– Помни, чем бы это ни закончилось, я ни о чем не жалею, – шепчет он, и в этих словах – весь Лиам Дюбе. Бескомпромиссный. Цельный.
Я сажусь позади него, в первом ряду для публики.
Судья входит – строгая женщина средних лет с проницательным взглядом. Все встают. Начинается процесс. Суд продолжается несколько часов. Свидетели, эксперты, юридические дебаты. Время растягивается, как резина. Я чувствую, что едва дышу.
Наконец судья объявляет перерыв для принятия решения. Мы ждем в специальной комнате. Лиам сидит, вытянув больную ногу, и барабанит пальцами по столу.
– Не могу терпеть этот цирк, – рычит он. – Все эти люди, глазеющие на нас как на зверей в зоопарке.
– Я знаю, – я беру его за руку. – Но скоро все закончится.
– Да, – говорит он с горькой усмешкой. – Только вопрос – как.
Нас вызывают обратно в зал суда. Судья занимает свое место. Все встают. Я замираю, вцепившись в спинку стула перед собой.
– Суд признает Лиама Дюбе виновным в нанесении тяжких телесных повреждений и приговаривает его к трем годам лишения свободы с возможностью условно-досрочного освобождения после отбытия двух третей срока при хорошем поведении.
Зал взрывается шумом. Вспышки камер. Крики. Я слышу, как кто-то за моей спиной восклицает: “Это несправедливо!” Кто-то другой отвечает: “Он заслужил больше!”
А я просто стою. Оглушенная. Три года. Тысяча девяносто пять дней без Лиама. Без его прикосновений, без его смеха, без его запаха. Перед глазами все плывет.
Лиам оборачивается ко мне. Его лицо – маска спокойствия, но я вижу, как напряжены мышцы его шеи, как побелели костяшки сжатых в кулак пальцев. Он понимает, что срок мог быть гораздо больше, но это не облегчает боль.
Полицейские подходят к нему, чтобы надеть наручники. Я делаю шаг вперед, хочу обнять его, сказать, что буду ждать, что люблю его больше жизни, но меня останавливают.
– Мисс, пожалуйста, вернитесь на свое место, – говорит один из офицеров.
– Но я должна попрощаться! – кричу я, пытаясь прорваться вперед.
– Рейвен, – крикнул он, когда его уже уводили. – Не смей реветь! Слышишь?! Считай это моими каникулами, малыш!
Двери за ними закрываются. В этот момент мои колени подкашиваются, и я падаю на скамью. Меня трясет. Дышать невозможно. Я представляю его в тюремной камере, его, с еще не зажившими ранами. Его, который спас меня и заплатил за это своей свободой.
Люди вокруг меня говорят, что-то спрашивают, фотографируют. Я ничего не слышу, ничего не вижу.
Три года. Как я проживу их без него? Как он проживет их без меня? Но где-то глубоко внутри пульсирует мысль – мы выдержим. Мы уже прошли через ад. Время – это просто еще одно препятствие. А Лиам всегда говорил, что нет таких преград, которые он не смог бы преодолеть.
И я ему верю.
Эпилог
2,5 года спустя
Под слепящим августовским солнцем я стояла, опираясь на машину. Мои глаза, спрятанные за огромными солнцезащитными очками, не отрывались от массивных ворот исправительного учреждения.
Два с половиной бесконечные года. Девятьсот двенадцать дней без него рядом. Да, были короткие свидания, но разговаривать через стекло по телефону, видеть его, но не иметь возможности прикоснуться – это была особая форма пытки. Как смотреть на воду в пустыне, но не иметь возможности напиться.
Охранники лениво прохаживались у ворот, безразличные к моей внутренней буре. Для них это был просто очередной рабочий день. Для меня – день, который я ждала два с половиной года.
Жара подчеркивала запах асфальта и сухой травы. Я поправила платье – светло-голубое, с открытой спиной. Волосы я распустила, хотя они и липли к шее от пота. Лиам всегда говорил, что любит видеть меня с распущенными волосами.
Я нервно перебирала ключи в руке, металлический звон успокаивал. За время его отсутствия многое изменилось. Я закончила колледж, прошла интенсивную практику в психиатрической клинике, работая с пациентами, пережившими травму. Ирония судьбы – я лечила в других то, что еще не до конца зажило во мне самой.
Все это время я жила в его пентхаусе. Огромная квартира с видом на город казалась невыносимо пустой без его присутствия, без его язвительных комментариев о моих кулинарных экспериментах, без звука его шагов, без запаха его одеколона. Но я не могла заставить себя переехать – здесь было слишком много воспоминаний о нас, слишком много его.
Автомастерская Лиама не закрылась – его друзья Эшер и Себастьян взяли управление на себя. Они же присматривали и за мной, хотя я не нуждалась в няньках. «Ты – сокровище Лиама, Рейвен, – сказал однажды Себастьян, заехав проверить, как я. – А мы бережем то, что ценно для него».
Мама… После всего случившегося она наконец-то взяла себя в руки. Мой арест, потом суд над Лиамом – это стало для неё катализатором. Она прошла через реабилитацию от алкоголизма, я ездила с ней на каждую встречу группы поддержки. Удивительно, но её не только восстановили в больнице – её повысили до заведующей отделением неотложной помощи. Видимо, жизненный опыт и искреннее раскаяние сделали ее лучшим специалистом. В её жизни появился Маркус – кардиохирург из соседнего отделения, спокойный, надежный мужчина, который смотрел на неё так, будто она была самым драгоценным существом на земле. Я, кажется, никогда не видела маму такой счастливой.
Самым странным поворотом была встреча со Скарлетт шесть месяцев спустя после ареста Лиама. Потеря ребенка что-то сломало в ней, а может, наоборот, исправило. Она просила прощения со слезами на глазах, говорила, что поняла, как была одержима, как ревность и чувство собственничества превратили её в монстра. Она стала очень религиозной – крестик на шее, Библия в сумочке, регулярные посещения церкви.
Я не сказала ей, что прощаю. Но я дала понять, что больше не держу зла. Что-то внутри меня просто отпустило. Вскоре после этого она уехала в Ванкувер – начать с чистого листа, где никто не знал о её прошлом.
Кошмары, преследовавшие меня после всего случившегося, постепенно отступили. Я научилась ценить простые вещи – тишину утра, вкус кофе, смех друзей. Научилась жить с пустотой, оставленной смертью брата и отца. Перестала винить себя за то, что осталась жива.
Звук металлического лязга ворот вырвал меня из моих размышлений. Я выпрямилась, сердце забилось где-то в горле. Время растянулось, как жевательная резинка.
И вот он. Лиам вышел из ворот, щурясь от яркого солнца, с небольшой сумкой через плечо. Внешне он почти не изменился – все те же широкие плечи, тот же гордый поворот головы, та же уверенная походка. Только стрижка короче, да новые морщинки в уголках глаз. И что-то еще – некий вес в его присутствии, словно внутри него стало больше стали.
Он увидел меня, и его лицо, казавшееся суровой маской, раскололось в улыбке – ослепительной, настоящей. Я сорвалась с места, не осознавая, что делаю. Ноги сами несли меня к нему.
Мы столкнулись на полпути, и его руки – такие знакомые, такие родные – обвились вокруг меня, поднимая над землей. Запах его кожи, его дыхание на моей шее – все это ударило по чувствам так сильно, что я едва не потеряла сознание.
– Говорил же, это были всего лишь каникулы, – пробормотал он мне в волосы своим хрипловатым голосом, тем самым, который снился мне каждую ночь.
Я отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ему в лицо. Его глаза – темно-серые, как грозовые облака, пристально изучали меня, словно он тоже боялся, что я исчезну.
– Отвези меня домой, Рейвен, – выдохнул он, прижимаясь губами к моему уху. Его голос стал ниже, интимнее. – И лучше делай это быстро, потому что два с половиной года – это чертовски долгий срок воздержания даже для святого, а я, как ты знаешь, далеко не святой.
Его рука скользнула по моей спине, оставляя за собой дорожку мурашек.
– Если мы не окажемся в постели в ближайшие полчаса, я за себя не отвечаю.
Жар разлился по моему телу, и я почувствовала, как пересыхает в горле. Все эти годы ожидания, тоски, все наши несбывшиеся желания внезапно обрушились на нас с новой силой.
– Тогда нам лучше поторопиться, – ответила я, чувствуя, как бешено колотится сердце.
Мы добрались до машины, не размыкая рук. Впереди была ночь воссоединения, ночь, которую мы оба ждали слишком долго.
Это было больше, чем просто возвращение домой – это было возвращение к жизни.
