Текст книги "Внезапно женаты: сделаем это по-взрослому (СИ)"

Автор книги: Ната Хари

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)

Лучшее, что могут сделать взрослые -

– это немного побыть детьми! Особенно, когда всё сразу наваливается и нужно вырваться из режима выживания. Вот так и сделали наши герои: показали всему окружающему пафосу клоунский... нос и хорошенечко зажгли!!!

29. Миша

Со свадьбы сбежали вдвоём. Обессиленные, валяемся друг напротив друга на диванах большого лимузина, везущего нас в сторону моей съемной квартиры. Хочется домой, в нашу спальню, но там, как всегда, слишком много детей для брачной ночи, которую хочется сделать не менее волшебной и разнузданной, чем весь сегодняшний день.

Держимся за руки через салон, переплетаемся. Кручу на безымянном пальце Моречка надетые по-голливудски два кольца: помолвочное и обручальное. Своего не чувствую: село, как прибитое, будто всегда там и было. Никогда не носил колец, думал, будет мешаться. Впрочем, до начала этой авантюры я много чего о браке думал, фантазировал и представлял себе в мрачных тонах. Оказалось – всё вообще не так. Всё не по правилам.

Море улыбается устало.

– Ольгу освободят?

– Угу. Часа через четыре. Но мы будем спать, и расплата за грехи ждёт нас чуть позже.

– Не хочу спрашивать, как вы это сделали.

– Так же, как и свадьбу: много импровизации, риска и плохо обдуманных последствий. Но кто знает, может быть, нам повезёт?

– Должно. У меня вообще с твоим появлением в моей жизни началась какая-то необыкновенная полоса везения. Необычное ощущение. Как будто всё больше и больше в долг беру откуда-то. Из банка счастья.

– Маш, ты меня прости конечно. Но, познакомившись с тем, что окружало тебя до нашего знакомства – Славик этот твой, сегодня родителей увидел – я больше склоняюсь к версии, что банк счастья – это ты. И из тебя бессовестные заёмщики десятки лет сосали по крупицам, а теперь возвращают с процентами. Пора бы уже, не находишь?

– Ммм, да вы, батенька, оказывается, не Консерватор, а Коллектор моего душевного спокойствия? Я продала тебе долги всех, кто меня чем-то когда-то обидел?

– Причём методы мои нестандартны и креативны. Иди ко мне, – стаскиваю Моречко с дивана напротив и укладываю на себя. Сопротивляется.

– Миш, я костюм тебе измажу этим фейстюном, дай хоть умыться.

– Неужели я не всю твою помаду съел сегодня?

– Нет, ещё пара килограмм различных консилеров всё ещё на лице. Проснёмся утром – испугаешься, с какой кикиморой ночь провёл, – хихикает. – Или тебе не в первой?

– О таком гусары молчат, жёнушка, – эээ нет, родная, не поведусь! – Что было в холостяцком прошлом, там и осталось. Сейчас я очень хочу остановить машину, выгнать водителя погулять и консумировать брак с самой удивительной женщиной в мире.

– Всё, запишу тебя в телефоне как «МОЙ Консуматор»!

– Если пустишь меня проверить, что у тебя сегодня под юбкой, можешь записывать как хочешь. Я до дома не доживу. Я старенький, у меня кровь сейчас вся скопилась в одном месте, – кладу её руку себе на ширинку, чтобы тоже осознала, через что мне приходилось проходить весь день, с момента, как увидел её в белом.

Даже в полумраке машины видно, как синие морские глаза темнеют. Перегородка между нами и водителем благоразумно поднята заранее. Можно и пошалить, да?

– Терпи, родной. Это не платье, а пояс верности: оно такое узкое и плотное, что только целиком снимать и потом нести меня в квартиру голой на глазах водителя и консьержа.

– Жестокая женщина! Ладно, тогда я требую трофей! – запускаю руку в разрез платья, пробираюсь между бёдер (ммм, чулочки! Кайф!), отодвигаю перешеек тонкого белья и ныряю двумя пальцами в уже влажную, трепетную грубину. Море ахает и закатывает глаза. Немного поиграв и раззадорив свою девочку, тяну резинку на себя, освобождая из-под юбки. Выбрасываю из нагрудного кармана слегка помятую бутоньерку и устраиваю там вместо платочка её кружевные трусики. – Ммм, как же классно ты краснеешь…

Целую глубоко, жадно. Пульс разгоняется так, что кажется, весь воздух в салоне машины вибрирует в ритме моего сердца.

Я женат.

Женат.

Эта женщина моя, перед Богом, законом и людьми. Вся моя. Телом и душой. А я – её. Рука, сердце, член и все остальные мои органы. И время, и банковский счёт, и дом мой теперь её. И это самое, наверное, безобразно счастливое чувство, которое я испытывал к женщине за всю свою жизнь.

Потому что со времён моего «недолёта» до Олимпийской сборной в махровом году, я не позволял себе ничего, что может быть хоть немного безумным. Держал всё в рамках и под контролем. Сжимал зубы, терпел, переключался, призывал весь свой здравый смысл на помощь. Писал чёртовы тетрадки. А сейчас – сорвался с цепи, плюнул и полетел без страховки. И как будто бы только сегодня всё обрело смысл: ради чего эта работа до кровавых мушек в глазах, достижения, тачки, недвижимость, если нет той, к чьим ногам можно всё это бросить, и лежать рядом сытым котом?

И это самое охренительное чувство, в которое я когда-либо нырял. Быть вместе с любимой. В горе и в радости. Её пузырьки и баночки в моей ванной. Её вещи в моем шкафу. Её запах на моей подушке. Её ладонь на моей груди. Её стоны ночью. Её трусики у меня в кармане. Маша. Маша. Моё Море.

Целую, выбираясь из машины. Целую, придавив к стене в холле. Целую в лифте. В прихожей.

Как только дверь за нами захлопывается, начинаем раздевать друг друга, срывая одежду. Пуговицы от рубашки и запонки летят в разные стороны и стучат по полу. «Пояс верности» – жёсткое от вышивки свадебное платье – падает к ногам. Звякает пряжка ремня. Разгорячённая, извивающаяся Маша обнимает меня ногами, скользя по стволу. Падаем на кровать. Хохочет, как девочка, и дует мне на макушку, которой я приложился об изголовье, гладит, зацеловывает.

– Не останавливайся, – хриплю.

И мы не останавливаемся. Да, хочется медлить и смаковать, но мы ещё успеем. Вся ночь впереди. Мы только начали.

30. Маша

– Маш.

– Ммм? – мычу лениво, растекаясь по кровати. В честь свадьбы Иваныч расщедрился на отгулы для меня, поэтому третий день мы с Мишей, законсервировавшись в его холостяцкой берлоге для побегов, предаёмся разврату. Кино, доставка еды, никакой женской одежды, кроме той, что была на мне при побеге со свадьбы: абсолютный медовый месяц, только очень короткий. Сюда уже выехала доставка трусов и джинсов для меня, но пока я нахально рассекаю по квартире с голой попой, торчащей из-под мужниной футболки.

– Нам нужно серьёзно поговорить. Ты достаточно добрая, счастливая и залюбленная для неприятных разговоров и проявления вселенской мудрости?

Выражение лица у Миши сейчас испуганно-обреченное. Он трёт то затылок, то заросшее щетиной лицо, и планирует признаться мне в каком-то косяке, это к бабке не ходи.

– Я ещё не готова дать тебе развод, Соколовский. Не натрахалась.

– Я очень надеюсь, что после того, что я тебе сейчас расскажу, ты своё мнение не поменяешь.

– Твою едрёна душу мать, Миша. Специально пугаешь?

– Наверное. Вот такой вот я тютя и старый романтик. Хочу выйти из этой квартиры в нашу счастливую семейную жизнь без секретов от жены. Решаюсь оголиться перед тобой не только телесно, но и душевно. Страшно – капец.

– Не живётся нам в кайф, да? – утыкаюсь лицом в подушку. – Будешь стёклами внутрь бить розовые очки, через которые я на тебя смотрю? Не можешь больше любоваться на мой беззаботный оскал?

– Море, твоя удивительная улыбка делает меня самым цельным человеком на свете. Но я не такой уж и слепой дундук, и я вижу твои «уходы в себя». И появляются они тогда, когда я ляпаю что-то про наше неизбежное расставание.

– А ты можешь просто не ляпать?

Молчит задумчиво. По глазам вижу, что ответ – «нет». Не может. Ну зачем, Мишенька, ну почему сейчас? Я тебе ещё даже не все возможности своей растяжки показала. Зря я, что ли, столько лет йогу практикую? Аррр. Ладно, Море. Собралась. Ты сильная женщина. Даже если сейчас тебе озвучат смертельный диагноз, из-за которого счастливое будущее за пазухой у Консерватора будет ярким, но недолгим, ты выдержишь. И что бы ни случилось, ты останешься ему другом. Потому что столько концентрированной заботы и нежности ты не получала в жизни ещё никогда. Совсем никогда. Будь благодарна. Верни с процентами. Вдох. Выхох. Села. Проявила запрошенную мужем мудрость.

– Мне надо выпить или насухую будешь признаваться?

– Пожалуй, да. Момент.

Он вскакивает, открывает ледяную, с вечера убранную в холодильник бутылку белого, приносит запотевший бокал. Садится напротив. Берет меня за правую руку, и начинает задумчиво играть с кольцами. Залпом выпиваю половину бокала, растягивая последние, возможно, секунды беззаботной жизни.

– Маш.

– Ммм?

– Я эмофилик.

– Из диагнозов на «Э» я знаю эпилепсию, эндометриоз, эрозию шейки матки и эректильную дисфункцию. А, еще эмфизема лёгких.

– Это не совсем диагноз.

– Тогда пояснительную бригаду, силь ву пле, – проглатываю остатки вина. – И, пожалуй, второй бокал.

– Я – сорокасемилетний полудурок, который влюбляется во всё, что движется.

– Опа. То есть мне надо просто двигаться поактивнее, и всё будет зашибись?

– Маш, вот ты сейчас вообще не облегчаешь мне задачу. Я вообще-то тут душу обнажаю.

– Да видела я твою душу, Консерва. Прям вот наизнанку видела. И сердце твоё огромное чувствую и знаю. Думаешь, я такая дурочка, не догадываюсь, что не бывает людей без прошлого? Ну была у тебя, допустим, пара сотен баб. Но ты ж на них даже не женился, даже на прекрасной Витто-о-ории, матери твоего обожаемого, на минуточку, сына. Понимаю, если бы не чертовское везение, и я бы с тобой до алтаря не дошла. Но так уж вышло. Я принимаю и не жалуюсь. Ты влюбился, я влюбилась. Такое вот приключение. Разорять я тебя не планирую, хоть все и считают меня меркантильной сукой. ЗППП тоже не подарю. Не переживай. Для тебя всё пройдёт без последствий.

– Как бы тебе объяснить масштабы побоища, Моречко… – растерянный такой, я прям не могу. Обнять бы его, мишку двухметрового, прижать к сисечке, утешить…

И параллельно с желанием затискать, я, кажется, ещё и злюсь. Реально, вместо нашего трёхдневного медового месяца нам очень надо обсудить его предыдущих баб?! Прям вот такая жизненная необходимость?! Серьезно?!

Тшшш, Море. Вселенская мудрость. Дышим. Пьём винишко.

– Ну как-как. Так же, как и всегда. По-взрослому и в лоб, родной.

Миша открывает шкаф, вытаскивает с верхней полки объемистую такую коробищу. В ней – то, что обычно называется «детские сокровища». Несколько кубков и медалей. Черный флакон духов «Сальвадор Дали» в форме носа и губ. Видела такие в детстве у директора моей школы. Абы кто в нашем захолустье себе позволить такие не мог.

– Мамины? – нюхаю крышечку. Запах тяжёлый, с пряностями, очень несовременный. Наверное, нет смысла представлять, какой характер был у владелицы: в то время харчами не перебирали, один факт наличия «французских духов» на полочке уже был сродни наличию шубы, жигулей и видеомагнитофона.

Кивает. Пробегает своим длинным пальцем по корешкам плотной стопки тетрадей.

– Вот первая. Вот последняя. Между ними – то, чего я очень стыжусь, Маш. Если хочешь, можешь прочесть хоть все. И сразу говорю, я не хочу, чтобы ты там появилась. Нужно было бы вписать, но с тобой я решил слететь с катушек. Ты для меня – осознанное решение шагнуть в грёбаную бездну. Сейчас – чувство полёта. Кайф, непередаваемый. Но это может закончиться чёрт-те чем. И мне очень страшно.

Открываю наугад тетрадь из серединки. Имена. Даты. Анкетные данные. Кое-где даже фотографии. Блондинки, брюнетки. Рыжие. Совсем девчонки. Взрослые женщины. Пышечки и те, про кого говорят «доска-два-соска». И… клятвы вечной любви, написанные беглым, уверенным почерком Соколовского.

Холодное вино немного глушит булькающую во мне ярость. Господи, я же реально ждала услышать что-то страшное, вроде неоперабельной аневризмы в голове. А тут, пардон, пиздострадания подростковые. Ей-богу, первые сорок лет жизни мальчика – самые трудные.

31. Миша

– Миш, честное слово, я уже отвлеклась от изучения твоих тайн и думала о нас. О самой пошлой версии нас, если честно, – и тут Море использует запрещённый Женевской конвенцией приём, отводя в сторону одно из своих роскошных круглых колен, и напоминает об отсутствии в этом доме женского белья. Во всяком случае, не порванного моими зубами.

Стою, держу в руках ведёрко с дынным мороженым и чувствую слабость в коленях серьёзное такое напряжение под ширинкой. Хочется по стене сползти. Но показать себя ещё большим размазнёй, чем я в дневниках, уже совсем нельзя. Мужик я, или где?

– По крайней мере, ты ещё здесь, и мне в голову не летит кубок за первое место на юношеских соревнованиях девяносто шестого года. Это хороший знак. Прочитала?

– Не всё, но достаточно. И у меня, конечно, есть к тебе пара вопросов.

Достаю ложки, сажусь на кровать, втиснув Моречко себе под бочок. Как-то так спокойнее. В том числе и в паху. Ну, давай свои вопросы, девочка.

– Первое. Все эти женщины… Хоть один раз твои чувства… были взаимными? Или ты самоустранялся до того, как у объекта воздыхания появлялась возможность узнать тебя поближе и влюбиться в ответ?

Офигеваю. Хочется честно ответить «нет», потому что это факт: ответных эмоций я не испытывал никогда. Но… давал ли я шанс? Во всех сопливых статьях, которые я прочитал, окучивая Машу, упоминалось, что время и довольно близкое знакомство – необходимый фактор для пресловутого «построения отношений». А я, зная свою манеру нырнуть в омут с головой, к этому этапу даже не переходил, понимая его очевидную опасность. Ухаживаний я себе не позволял со времён той самой ночёвки под окнами зимой, после которой загремел в больничку. Как-то вот так закрепилось.

– Наверное, нет. Относительно долгое время мы общались с Викой, но только потому, что она забеременела в нашу первую же ночь и, узнав об этом, нашла меня. Мы поговорили, поняли, что оба не против стать родителями, и раз уж так вышло, хотим попробовать. Обсудили условия. Но она сразу сказала, что хоть я и, цитирую, «генетически идеальный вариант», химии у неё ко мне не случилось. Так что ни за свадьбу, ни за совместную жизнь я бороться не стал. Только определились с опекой и содержанием. А потом и самого отпустило. Остальные… Да, я признаю. Идиотизм – среди типажа женщин на одну ночь ждать случайной взаимной любви буквально с первого взгляда. Но тогда почему-то так не казалось.

– Ты знаешь, я думаю, это нормально. Ты мерил людей по себе. Ты вообще осознаешь, какой ты уникальный, Миш?

– Уникальный долбо…ящер?

– Уникальный человек. Я не знаю никого, кто с первого взгляда видит в женщинах всё самое лучшее, что в них есть. Настолько, чтобы очароваться и втрескаться по уши. Муж Фриды Кало… как его… Диего Ривера, вот! – он был страшным бабником и изменял бедной Фридочке направо и налево. А, положа руку на сердце, страшненький он был, как моя жизнь до встречи с тобой. Пухлик такой одутловатый. Но бабы вокруг него укладывались в штабеля с воплями: «Ах Диего, я ваша навеки!», – именно потому, что каждая в его присутствии видела себя по-настоящему прекрасной. А женщине… нам очень важно отражаться в чьих-то глазах, понимаешь? И ты – именно тот, кто в первые же секунды знакомства не жмётся в углу, не проецирует на девушку всё своё недоверие к людям, не ищет недостатки, чтобы себя обезопасить – то есть, не проявляет типичного для всех людей поведения при знакомстве. Наоборот, у тебя фокус смещён на положительные качества. Это же… Это же вау!

Кажется, сейчас у меня начнётся гипервентиляция лёгких. Господи, спасибо тебе за эту женщину. Не испугалась. Не заревновала. Не сбежала. Приняла. И… кажется, сейчас делает так, чтобы я принял себя сам.

Обнимаю до хруста.

Ни слова из себя не могу выдавить.

– То есть, мы имеем абсолютно единственного в своём роде, неповторимого Мишу-Консерву, – продолжает Море откуда-то из моего бока, к которому я прижал её намертво, – который ни разу не встретил такую же уникальную девушку, способную влюбиться с первого взгляда. А теми, что были способны – я не исключаю, что при такой большой выборке и при твоих талантах в горизонтальной плоскости, уж нескольких-то ты покорил – ты сам же и разрывал связь, исчезая по утрам. Такой пердюмонокль, поверь, не каждое свежевлюблённое сердечко выдержит.

– Я понял, Маш, понял. Ограничив себя в вопросах долгого красивого ухаживания, я отнял у себя все опции получить взаимность.

– Предпочитаю думать, что судьба берегла тебя для меня, – хитро улыбается Моречко поверх ведёрка с мороженым. – Иначе как объяснить тот миллион совпадений, которые привели нас друг к другу, замедлили твой побег, ускорили моё грехопадение и тот факт, что мы три дня назад расписались?

– Это бесспорно. Меня беспокоит другое. Я себя знаю, Маш. Сейчас нам с тобой головокружительно хорошо. Но я за это своё большое влюблённое сердце не отвечаю, понимаешь? Через пару месяцев я точно так же, как и всегда, могу вляпаться в любую Свету, Люду, Елизавету Григорьевну из бухгалтерии.

– Не трожь Григорьевну, у неё внуки и радикулит! – лупит меня подушкой, вступаясь за честь воображаемой гранд-дамы. – Когда соберёшься, пожалуйста, променяй меня на что-то, что я смогу понять. На молодуху с ногами от ушей или там, талантливую поэтессу… Короче, будет как-то проще, если я смогу включить свой знаменитый прагматизм и объяснить себе наше расставание с логической точки зрения.

– Тебе больно будет, Машенька…

– Каждый справляется со своими болями сам. Вот если мы будем разводиться с воплями «ты меркантильная сука!» – вот тогда мне будет, конечно, невыносимо. Но я достаточно крепко тебя полюбила, чтобы принять твоих тараканов и желать тебе счастья. И остаться твоим другом.

Молчим. Я перевариваю сказанное, Машка – винишко и мороженое.

– Но у меня есть ещё вопрос. И он не такой приятный. Так что разу готовься зализывать грехи.

– Всегда готов!

Море берёт одну из тетрадок, довольно старую. Десятилетней давности или около того. Листает. Находит нужную ей запись. Тычет её мне в лицо.

32. Миша

Бабушка умерла через три недели, в беспокойном, но всё же сне. Где-то дней за десять до кончины ей перестали помогать обезболивающие, и видеть её такой было невыносимо.

Не успев вернуться в Неаполь, Лёха снова прилетел к нам, но в давящей обстановке похорон и прощания с величайшей женщиной, с которой кто-либо из нас когда-либо был знаком, обстановка дома всё равно сейчас далека от того булькающего веселья, которыми были наполнены наши дни с момента переезда.

Море взяла на себя все вопросы организации похорон. «Елена Павловна велела остаться за неё в должности старшей женщины в семье. Ни о чём не беспокойся, хорошо?» – сказала она, когда я ещё не переварил первый шок и не был способен, кажется, ни на что.

Мир не рухнул. Жизнь не остановилась ни для кого, кроме той, что воспитала нас с Димкой.

Казалось бы, она прожила достойную и насыщенную жизнь, болела много лет, и мы все понимали, к чему это приведёт. Чудо, что её железная воля и современная медицина удержали её с нами так долго. И теперь она не мучается от боли.

Но отпустить не получается.

На похоронах, помимо пришедших выразить своё уважение к усопшей партнеров и сотрудников, появились её ученики. Майор Круглов, тот самый, который занимался нашим делом с подменой мотоциклиста, связался с одноклассниками, информация расползлась сарафанным радио и на кладбище случилось целое столпотворение.

Могила утонула в белоснежных цветах. Бабушка никогда не любила традиционные совдеповские красные гвоздики и не терпела никакой пошлости, умудряясь вычистить её вокруг себя даже во времена торговли на рынке в середине девяностых. Её прилавок всегда был стерильно чист, фартук – отглажен, а этикетки на домашних закрутках, написанные от руки каллиграфическим почерком учительницы русского языка – просты и элегантны.

Всё в ней было элегантным.

Даже вложения денег. Я – Миша-Консерва – вкладывал доходы от завода в надежный инвест-пакет, золото и недвижимость. Стабильный, медленный, уверенный рост. Димка – человек-оркестр – пробовал себя, кажется, во всём. Десяток его самых разных бизнесов, успешных и не очень крипта, ценные бумаги высокого риска. Да, он выкупил свою долю завода позже, чем я но, думаю, он сейчас посостоятельнее меня.

А бабушка любила украшения. Она даже не увлекалась благотворительностью, как все дамы её возраста и положения: все дивиденды, немалую зарплату генерального директора (до того, как её сменил я) и все случайные доходы типа резкого скачка доллара в девяносто восьмом и 2010хх она тратила на побрякушки и редкие камушки.

Всё её имущество – доля в бизнесе, особняк в пригороде, пара машин и целый сейф кулонов, брошек и браслетиков.

Смешная. Язвительная. Болезненно худая, абсолютно седая ещё до химиотерапии, всегда с прямой спиной и увешанная своими любимцами, как новогодняя ёлка. Но никакой блеск золота и сияние бриллиантов не перебивали блеск её глаз.

Спи с миром, бабуля. Всё, что ты создала, я сохраню. Ты заменила мне родителей, дала образование, веру в свои силы и главные жизненные правила, которым должен был следовать мужчина в твоём представлении – и я очень старался стать таким. Ты не стеснялась в методах: когда я вылетел из серьёзного спорта, ты заставила меня таскать ящики с товаром. «Мужчина должен зарабатывать себе и своей семье на кусок хлеба, чего бы ему это не стоило. Нет стыдных работ. Заодно жиром не заплывёшь, троглодит!» – и да, я до сих пор не раздобрел, ба. И до сих пор не зазнался настолько, чтобы брезговать физическим трудом. «Мужчина должен вырастить сына, даже если его мать по каким-то причинам оказалась одноразовым вариантом!» – и вот, у меня лучший сын в мире, хотя с традиционной полной семьёй не срослось. «Мужчина должен хоть раз жениться на любимой женщине!» – и…

По сути, всё – благодаря ей.

Сидим на оглашении завещания. Я, Димка и Алексей – как возможные наследники. Море и Ольга – как супруги, закон это позволяет, мы – не возражаем. Артур Айдарович – видимо, как душеприказчик, который будет решать, кто из нас в итоге женился на достаточно любимой женщине. И два незаинтересованных свидетеля.

Нас предупредили, что это – не сцена из кино. Мы не можем давать комментарии, задавать вопросы или как-то ещё нарушать строгую процедуру оглашения. И что нотариус может ответить только на вопросы процессуального характера, а юридических консультаций не даёт. И у Артура их попросить, возможно, тоже не удастся – он может оказаться исполнителем бабушкиной воли, и будет совсем не на стороне наших мутных схем, если вдруг ЛенПална на прощание отмочила какой-то неожиданный номер. Но, в целом, мы просчитали варианты, и готовы, кажется, ко всему.

А ещё мне как-то уже слегка пофиг. И лень бороться за долю в бизнесе, по вопросам которого я теперь даже не смогу посоветоваться с человеком, который этот бизнес построил с нуля. Но Машка держит меня за руку и убеждает, что эта апатия – часть горевания, и она обязательно пройдёт.

Первый сюрприз случается, когда нотариус и свидетели проверяют целостность конверта и зачитывают дату удостоверения. Через два дня после нашей с Морем свадьбы. Значит, что-то там бабуля изменила, и, возможно не так уж зря мы ввязались в эту историю с браком, который изначально планировался, как фиктивный.

Второй сюрприз – дом. Особняк в колониальном стиле, сдержанный, взрослый и тяжеловесный в своей статике. Никогда он не был заставлен безделушками или захламлён чем-то бабушачьим. Весь такой в духе своей хозяйки… и моего сына, любителя Пуччини, Антониони и неаполитанского кофе. Собственно, именно ему этот дом и достаётся, а счёт, с которого он будет обеспечиваться, до Лёшкиного двадцатипятилетия будет контролировать команда Артура, чтобы дитятко не пустило всё по ветру раньше, чем повзрослеет по-настоящему. «Наполни эти стены жизнью, мой дорогой мальчик, и знай, что, когда захочется снега, у тебя всегда есть дом на Родине». Мудро, бабуль.

Сорокапроцентная доля бизнеса уходит… мне. Без условий, без передачи в доверительное управление и даже без сроков моего брака с Машей. «Ты всегда прислушивался к моим словам, не подвёл и в этот раз». Дыхание сбивается. Да, ба. Это вышло случайно, и я был близок к тому, чтобы тебя обмануть. Но судьба решила по-твоему, и это больше её заслуга, чем моя.