Текст книги "Без памяти во лжи (СИ)"

Автор книги: Настя Петухова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

Глава 19: Селена

Селена

Его острые и холодные слова до сих пор звенят в ушах: «К тебе я больше никогда не прикоснусь!».

Он сделал свой выбор и уехал к ней – к той, чьё существование ранит меня, хотя я не понимаю почему. Почему я испытываю ревность к мужчине, который относится ко мне как к... да, никак не относится! Я для него никто.

Он сделал свой выбор, а я сделаю свой.

Желание сбежать росло во мне с каждым днём, с каждым взглядом Ареса, полным ненависти, с каждым мгновением, проведённым в этом доме, который душил меня своим холодом.

А после произошедшего сегодня желание стало невыносимым.

Это не просто сиюминутная слабость, это осознанный выбор.

Мой выбор.

Толкаю тяжёлую дверь особняка и вхожу.

Тишина обрушивается на меня, гулкая и холодная, отражаясь от тёмных стен. Шаги звучат громко, неестественно, как будто я вторгаюсь в чужое пространство.

Поднимаюсь по лестнице всвоюкомнату – или ту, что мне выделили, как мою. С каждым шагом всё больше ощущаю, что мне здесь не место.

Останавливаюсь посреди просторной спальни, оглядываюсь, пытаясь уловить хоть что-то знакомое.

Огромная кровать, хрустальная люстра, бросающая холодные блики на стены, зеркальный шкаф и отдельная гардеробная, полная дорогих брендовых нарядов, которые я не хочу носить... всё это чужое!

Нет и толики узнавания!

Роскошь, богатство, вычурность... всё это давит на меня, как тяжёлый камень, прижимая к земле.

Я не такая. Это не для меня.

Мне всё больше кажется, что эта жизнь мне не принадлежит. Будто я привыкла к чему-то другому: к простому, тёплому, уютному...

Закрываю глаза и почти вижу это: деревянные полы вместо мрамора, мягкий свитер вместо шёлкового топа, искренний, радостный смех вместо гробовой тишины.

Смутное чувство, будто тень воспоминания. Оно цепляется за меня, шепчет, что где-то есть другая я, настоящая...

Трясу головой, прогоняя эти мысли.

Память вернётся. Я верю в это! Если не сейчас, то со временем я обязательно всё вспомню.

Желание сбежать уже не просто зудит внутри – оно кричит, требуя выхода. Нужно пользоваться отсутствием Ареса и действовать быстро.

Сейчас или никогда.

Иду в ванную, включаю душ. Горячая вода обжигает кожу, смывая холод ночи, но не избавляя меня от гнетущего ощущения приближающейся беды, которое я показательно игнорирую и отгоняю от себя.

Стою под струями, закрываю глаза и, как обычно, пытаюсь вспомнить хоть что-то: лицо, голос, дом, который мог бы быть моим. Но в голове пустота, только зов чего-то далёкого... настоящего. Как намёк на то, что правда скрывается где-то... что на самом деле ответы есть, их просто нужно найти.

Выхожу из душа, наспех сушу волосы и возвращаюсь в комнату.

Открываю гардероб, провожу рукой по ряду платьев – шёлк, атлас, кружева, всё кричит о статусе, которого я не хочу. О жизни, которой я не знаю!

Надеваю свитер и джинсы. Единственный образ, который мне приглянулся во всём этом «великолепии нарядов». Ткань обнимает тело, дарит тепло, которого мне здесь так не хватает.

В дальнем углу замечаю куртку с ещё не сорванной этикеткой. Она прячется за яркими дизайнерскими пальто, но сразу бросается в глаза своей простотой. Бренд дорогой, как и всё здесь, но в ней нет вычурности, нет надменности. Будто она попала сюда по ошибке.

Куртка сидит идеально, словно создана специально для меня – не для той Селены, которую знают здесь, а для меня, кем бы я ни была.

Смотрю на себя в зеркало: уставшие, потерянные глаза, растрёпанные волосы, грустная улыбка...

Это не та женщина с фотографии на тумбочке – не та, что улыбается рядом с Аресом в белом платье и... не та, что должна жить в этом доме.

Я не знаю, кто она, но чувствую – это не я.

Я больше не могу здесь оставаться.

Решение окончательно, твёрдое, как удар молота. И обжалованию оно не подлежит!

Я должна сбежать. Подальше отсюда, из этой клетки, от этой жизни, предназначенной не мне.

Арес думает, что я предала его, но я не такая. Я не могу кого-то предать.

Это знание сидит глубоко внутри, как истина, которую я не могу доказать, но ощущаю каждой клеточкой своего тела.

В последний раз бросаю взгляд на фотографию «счастливых» молодожёнов. Улыбка той женщины – меня или нет – кажется насмешкой, и я отворачиваюсь.

Сжимаю куртку плотнее, иду к двери.

Тишина дома давит, но я заставляю себя двигаться дальше. Спускаюсь по лестнице, стараясь не шуметь, хотя знаю, что Арес сейчас далеко... с ней. Со своей любовницей. А возможно, с любимой женщиной.

Никто из охраны не останавливает меня – их тени мелькают где-то вдалеке, но они не подходят, не зовут. Не спрашивают, куда я направляюсь посреди ночи.

Так даже лучше.

Толкаю входную дверь. Холодный ветер бьёт в лицо, принося запах дождя исвободы.

Шагаю за порог, не оглядываясь.

Дождь начинается почти сразу...

Я бреду под дождём, не разбирая дороги. Иду куда глаза глядят. Холод пробирает до костей, но я не останавливаюсь.

Слёзы текут, смешиваясь с каплями дождя.

Мне жаль себя. Жаль, что я оказалась в такой ситуации, из которой нет безболезненного выхода. Вообще нет выхода, но жить во лжи я не хочу.

Я думаю об Аресе.

Бесконечно прокручиваю в голове эту неделю рядом с ним... и каждый раз замираю на картине сегодняшнего вечера.

Будто наяву вижу его рядом с Вероникой. Представляю, как он ласкает её тело, как его руки скользят по её коже, как он покрывает её поцелуями – нежными, жадными, такими, каких мне никогда не доставалось.

Я вижу, как он смотрит на неё – с теплом, с желанием, с чем-то, чего в его глазах для меня не было.

И мне... обидно.

Обидно осознавать, что это моя жизнь. Жизнь нелюбимой женщины. Грудь сжимается от боли. Сердце стучит, будто мечтает выпрыгнуть из груди, и без того тяжёлое дыхание сбивается.

Чтобы хоть как-то прийти в чувства, приходится сжать кулаки, впиваясь ногтями в ладони.

Физическая боль немного отрезвляет. И на место обиды приходит злость. Я злюсь – на него, на неё, на себя. Я чувствую себя преданной, обманутой, брошенной, хотя не виновата ни в чём!

Я ведь не люблю его. Или люблю? Нет, не люблю. Этому чувству неоткуда взяться в наших отношениях. Но мысль о том, что он сейчас с другой, режет меня, и я не знаю, как остановить эту боль.

Я настоящая. Я искренняя!

Я не помню себя, не помню своей жизни, но это знаю точно – оно живёт во мне, как огонь, что не гаснет даже под проливным дождём. Я не та, за кого он меня принимает. Не предательница, не лгунья, не та, что заслужила его ненависть. Но он этого не видит. Никто не видит!

Дождь усиливается, крупные капли бьют по плечам, по голове, заглушая мои всхлипы.

Шаги тяжёлые, ноги вязнут в лужах, силы уходят.

Понимаю, что долго не протяну.

Впереди сквозь пелену воды, проступает силуэт автобусной остановки. Ускоряю шаг, спотыкаюсь, но всё-таки добираюсь до неё и обессиленно падаю на скамейку.

Дерево холодное, мокрое, но это единственное место посреди дороги, где я могу укрыться. Хотя бы так.

Сворачиваюсь в комок, подтягиваю колени к груди и обнимаю себя руками, чтобы согреться.

С собой у меня нет ничего.

Ни денег, ни телефона... ни имени.

Селена – это не я.

Это имя не откликается в сердце, не звучит как родное. Оно чужое, как его дом, как эта жизнь, как всё, что окружает меня с тех пор, как я очнулась в больнице.

Я плачу, слёзы текут без остановки. Я молю память вернуться... Но в голове – только тьма, только обрывки, которые не складываются в полноценную картинку.

Дрожу, зубы стучат от холода, одежда промокла насквозь, но я не хочу сдаваться.

Дождь барабанит по крыше остановки, ветер свистит в щелях, и я закрываю глаза, пытаясь унять непрекращающуюся дрожь.

Я не знаю, что будет дальше.

Не знаю, куда идти и где искать правду.

Силы постепенно покидают моё промокшее и замёрзшее тело. И я не замечаю, как погружаюсь во тьму. Холодную, неприветливую тьму...

Глава 20: Селена

Селена

Я засыпаю, свернувшись на холодной скамейке автобусной остановки. Дождь барабанит по крыше, убаюкивая меня своим ритмом.

Тело дрожит от холода, сознание ускользает, погружаясь в темноту... но потом перед глазами вспыхивают образы. Они смутные, размытые, но тёплые, как луч солнца в зимний день.

Я вижу маму.

Её лицо – доброе, усталое, с морщинками вокруг глаз, которые появились от улыбок и тяжёлой работы.

Она стоит у плиты в маленькой кухне, деревянный пол скрипит под её ногами. Домик покосившийся, старый, с потёртыми обоями и выцветшими занавесками, но в нём так уютно и так... тепло. Тепло не в прямом смысле этого слова. Здесь тепло, потому что дом полон любви, взаимопонимания и поддержки.

Мы живём бедно – я вижу это по её потрёпанному фартуку, по пустым полкам в шкафу, по тому, как она считает каждую копейку. Но мама делает всё, чтобы я этого не замечала. Чтобы я ни в чём не нуждалась...

Она зовёт меня, её голос мягкий, ласковый: «Иди сюда, моя хорошая». Я бегу к ней, маленькая, с растрёпанными волосами. Она обнимает меня, прижимает к себе. Чувствую запах хлеба, который она печёт, и её рук – шершавых, но таких родных.

Я её любимая дочь, единственная, и она живёт ради меня. Она учит меня шить, готовить, читать старые книги, которые достаёт у соседей.

«Ты вырастешь достойным человеком», – говорит она, гладя меня по голове, и я верю ей.

Картинки сменяются одна за другой.

В следующей я вижу себя старше – стою у доски в деревенской школе, пишу мелом, а учитель улыбается. Я стараюсь, зубрю уроки при свете свечей, потому что электричества в доме часто нет.

Мама сидит рядом, штопает мои носки, подбадривает: «Ты умница, у тебя всё получится». И у меня получается. Я сдаю экзамены – стою в школьном дворе, держу аттестат, а она смотрит на меня с гордостью, вытирая слёзы рукавом.

Потом я уезжаю – большой город, шумный вокзал, мама машет мне издалека, а я обещаю вернуться.

Университет. Я учусь, сижу в аудитории, листаю книги, пишу конспекты. Это последний курс...

Картинок много, все они разные... но ни в одном из воспоминаний не появляется моё имя.

Оно ускользает, будто растворяется, как дым.

Я пытаюсь ухватить его, кричу внутри себя: «Кто я? Как меня зовут?» – но ответа нет.

Всё так ярко, так реально – запах маминого хлеба, скрип половиц, её голос, – но сомнения всё же грызут меня изнутри...

Это мои воспоминания?

Или это бред, игра воображения, последствия болезни, той пустоты, что живёт в моей голове с тех пор, как я очнулась в больнице?!

Я не знаю...

Открываю глаза.

Холод скамейки исчезает, дождь больше не стучит над головой. Я лежу в мягкой постели, укрытая тёплым одеялом, и вокруг меня знакомая комната – та самая... в доме Ареса.

Место, которое мне не принадлежит и никогда не принадлежало. Я снова здесь, и это бьёт по мне, как удар.

Как я вернулась? Сколько времени прошло?!

Поворачиваю голову и вижу его. Арес спит в кресле рядом с кроватью, его голова откинута назад, руки сложены на груди. Лицо покрыто щетиной – густой, тёмной, будто он не брился несколько дней. Его одежда помята, под глазами залегли тени.

Он выглядит уставшим, будто даже старше, чем я помню.

Сколько прошло с того благотворительного бала и... с моего побега? День? Неделя? Я не знаю, и эта неизвестность давит на меня ещё сильнее.

Тело ноет, слабость сковывает мышцы. Мне нужно в уборную, и я пытаюсь подняться. Одеяло сползает, я опираюсь на локоть, но ноги дрожат, не слушаются.

Рука соскальзывает, задевая стоя́щую рядом тумбочку, и стакан с водой, любезно оставленный кем-то, падает на пол. Стекло разбивается с громким звоном, осколки разлетаются в разные стороны. Звук разрывает тишину, повисшую в комнате.

Арес вздрагивает, просыпается.

Его глаза открываются, и он смотрит на меня – не с привычной злостью, не с холодом, а с чем-то новым.

Беспокойство? Забота?! Я не верю своим глазам...

– Ты очнулась, – говорит он хрипло, садится ровнее, потирает лицо рукой. Его голос звучит устало, но в нём нет того яда, что я привыкла слышать.

Молчу, не зная, что сказать.

Мои мысли всё ещё там: в покосившемся домике, с мамой, в той жизни, которая кажется моей, но может быть лишь сном. Я смотрю на него, ищу ответы в его лице, но вижу только этот странный взгляд.

Что изменилось?

Почему он здесь, рядом со мной, а не с ней?.. Почему не кричит, не обвиняет, как обычно это делал?!

– Сколько я здесь? – спрашиваю тихо, голос срывается, горло сухое, будто я не пила целую вечность.

Арес медлит, смотрит на осколки стакана, потом снова на меня.

– Два дня, – отвечает, наконец. – Ты была в бреду.

Два дня.

Я пытаюсь осмыслить это, но голова кружится.

Воспоминания о маме, о деревне, об университете всё ещё кружатся в голове, смешиваясь с реальностью.

Я не знаю, что правда, а что ложь.

Не знаю, кто я! Но одно чувствую точно – что-то изменилось. Не только во мне, но и в нём.

Снова пытаюсь встать, неуклюже заваливаясь на руку. Арес замечает мои попытки и встаёт, делая шаг ко мне.

– Лежи, – говорит он, но я качаю головой.

– Мне нужно... – шепчу, кивая в сторону уборной.

Как же неловко!

Он смотрит на меня ещё мгновение, потом протягивает руку. Я не хочу её брать, но слабость побеждает. Самой мне не справиться.

Его ладонь тёплая, сильная. Опираясь на него, встаю с кровати. Ноги дрожат, но я держусь, стискивая челюсть. Он ведёт меня, медленно, осторожно, и я совершенно не понимаю, что происходит.

Этот Арес – не тот, кого я знаю. Что-то сломалось в нём, или во мне, или в нас обоих...

Не знаю, что будет дальше. Но знаю, что те воспоминания, настоящие или нет, дали мне что-то... наверное, надежду.

Глава 21: Селена

Селена

Выхожу из ванной, опираясь на стену, чтобы не упасть. Ноги всё ещё дрожат, слабость цепляется за меня, как тень, но я заставляю себя двигаться.

Пока передо мной не возникает картина, вынуждающая замереть на месте.

Арес стоит у небольшого столика в углу комнаты – того, что обычно пустует, но сейчас... сейчас он накрывает его!

На столе появляется глубокая тарелка с чем-то горячим, от неё поднимается пар, пахнет бульоном – простым, домашним. Рядом – чашка чая, ложка, салфетка. Его движения размеренные, будто он привык к таким вещам... будто он постоянно заботится обо мне. Но ведь это не так!

Муж... или всё-такинемуж замечает меня и поднимает взгляд. Его лицо какое-то другое. Нет привычной злости, нет холода, но зато есть что-то мягкое, почти человеческое.

– Садись, – говорит он тихо, кивая на кровать. – Тебе надо поесть. Я вызвал доктора, он скоро должен подъехать.

Его голос звучит ровно, без того яда, к которому я привыкла, и это... ранит меня. Не болью, а чем-то тёплым, что проникает в сердце и сжимает его.

Неужели это забота?!

Он действительно заботится обо мне? О той, кто по его словам, предала?..

Я смотрю на него – на его широкие плечи, на то, как он поправляет чашку на столе, будто это важно, – и чувствую, как внутри что-то шевелится.

Мне приятно его внимание, так непривычно приятно, будто никогда прежде мужчина не ухаживал за мной так, как он сейчас.

Пытаюсь вспомнить – было ли у меня что-то похожее? – но память молчит. Сама не понимаю, зачем пытаюсь это сделать? Наверное, чтобы отвлечься и не краснеть перед... ним.

Чувствую, как щёки заливает неловким румянцем. Прикладываю холодные ладони – становится немного легче.

Делаю шаг к кровати, сажусь на край, не отрывая от него взгляда.

Он выглядит особенно.

Не как тот Арес, что кричал на меня, вышвыривал из машины и смотрел с презрением. Этот Арес другой – уставший, но внимательный, почти уязвимый. Его рубашка помята, волосы растрёпаны, но в этом есть что-то настоящее, чего я раньше не замечала.

– Спасибо, – говорю еле слышно, всё ещё сгорая от стыда и смущения. – За то, что спас меня.

Он замирает, смотрит на меня, и в его глазах мелькает что-то – удивление? Я опускаю взгляд на свои руки, сжимаю пальцы.

– Хотя я не знаю, что было бы лучше, – продолжаю тихо. – Остаться там, под дождём, и умереть. Или жить здесь, во лжи.

Слова вырываются сами. Горькие, тяжёлые.

Я не смотрю на него, но чувствую, как воздух в комнате густеет. Арес молчит, и это молчание давит на меня ещё сильнее.

Вспоминается его злость, его холод, его уход к Веронике. Она для него что-то большее, особенное – я знаю это, чувствую каждой клеточкой тела. И эта мысль снова ранит меня, словно острый нож, несмотря на его заботу...

Поднимаю глаза, встречаюсь с его взглядом. Он стоит неподвижно, смотрит на меня так, будто пытается что-то понять.

И я решаюсь.

Не знаю, откуда берётся смелость, но я больше не могу держать это в себе.

– Я кое-что вспомнила, – голос предательски дрожит. – Правда, это был сон... но...

Он хмурится, делает шаг ближе, но не перебивает.

Сглатываю ком в горле и продолжаю:

– Мама. У меня есть мама. Я видела её. Добрую, с усталыми глазами. – лёгкая улыбка трогает мои губы. – Мы жили в деревне, в старом покосившемся домике. Она пекла хлеб, учила меня шить, читала мне книги. – не знаю, для чего ему эти подробности. Но я будто вновь проживаю эти приятные воспоминания, когда рассказываю про них.

Арес слушает внимательно, не сводя с меня пристального взгляда. Словно пытается забраться под кожу. Прочесть мои мысли. Уличить во лжи или поверить...

– Я была любимой дочерью. – продолжаю, не в силах остановиться. – Мама меня очень любила, как и я её. Она хотела, чтобы я выросла достойным человеком. И я выросла. Окончила школу, сдала экзамены, поступила в университет. Я училась на последнем курсе... или учусь. Не знаю.

Я замолкаю, смотрю на свои руки, пытаюсь ухватить эти образы, удержать их. Они такие яркие – запах хлеба, скрип деревянного пола, мамин голос, – но сомнения всё ещё грызут меня.

Это реальные воспоминания? Или просто сон?!

Поднимаю взгляд на Ареса, жду его реакции.

Он смотрит на меня, и его лицо меняется. Брови поднимаются, глаза расширяются, рот приоткрывается – он не скрывает удивления. Я напрягаюсь, совершенно не понимая, что его так поразило.

Мужчина делает ещё шаг ко мне, наклоняется чуть ближе, и его голос звучит тихо, но твёрдо:

– У тебя нет матери, Селена. Ты сирота.

Слова падают на меня, как камни, вмиг парализуя...

Воздух застревает в груди, сердце пропускает удар. Я смотрю на него, пытаюсь осмыслить его слова, но в голове хаос.

Сирота?!

Нет, это невозможно.

Я видела её, чувствовала её тепло, слышала её голос.

Или нет?

Что-то рушится внутри меня, и я не знаю, чему верить – его словам или тому, что живёт в моей памяти.

Глава 22: Арес

Арес

Селена вернулась.

Очнулась после двух дней жара и бреда, а я наконец-то смог выдохнуть. Всё это время я провёл рядом с ней, не отходя ни на шаг.

Работа, дела – всё отошло на второй план и вдруг стало неважным. Телефон буквально разрывался от бесконечных звонков и сообщений, но я не брал трубку и не отвечал. Со мной пытались связаться заместители, подрядчики, партнёры по бизнесу, но чаще всего...

Вероника.

Её настойчивость раздражала, а все попытки достучаться меркли, растворяясь, как дым, перед... ней.

Перед женщиной, что сейчас сидит напротив меня, держит ложку дрожащими пальцами и смотрит в тарелку, будто там спрятаны ответы. Которые я, почему-то, хочу помочь ей найти.

Хочу вытащить её!

Не просто из болезни, а из этой чёртовой неизвестности, что теперь грызёт меня изнутри.

Кто она? Селена?

Моя жена?!

Или кто-то очень похожий на неё?

Не знаю.

И это незнание сводит меня с ума.

Я внимательно смотрю на неё, сканируя каждое движение, каждый жест, взгляд и даже вдох.

Её движения медленные, слабые, но в них есть что-то новое.

Нежность.

Она наклоняется к тарелке, подносит ложку ко рту, и её волосы падают на лицо, закрывая глаза. Девушка откидывает их назад лёгким движением, и я ловлю себя на том, что не могу отвести взгляд.

Она другая.

Действительно, другая.

Милая, невинная, почти хрупкая.

Не та Селена, что я знал – с её острым языком, с холодной улыбкой, со взглядом, который резал, как раскалённый нож. Та Селена была хищницей: расчётливой, уверенной.

А эта... эта выглядит так, будто никогда не держала оружия в руках, будто не знает, как причинять боль другим людям.

Но тогда, где правда, а где ложь?!

Я не могу разобраться, сколько бы ни пытался это сделать.

Селена, которую я ненавидел, не была настолько хорошей актрисой. Она бы где-нибудь прокололась. В мелочи, в слове, во взгляде.

Её маска бы треснула, и я бы увидел ту стерву, что украла документы и продала меня конкурентам.

Но эта женщина передо мной не даёт ни единого шанса поймать её на лжи. Она либо гениально играет свою роль, либо... либо это не она.

Потираю щетину на подбородке, чувствуя, как усталость давит на плечи. Два дня практически без сна, без нормальной еды – только кофе и тревога, что словно капкан держит меня здесь, рядом с ней.

Она кладёт ложку на стол, поднимает взгляд на меня.

Её усталые глаза цепляются за мои, и я напрягаюсь. Она хочет что-то сказать, я вижу это по тому, как она сжимает губы, как нервно заламывает пальцы.

– Я кое-что вспомнила, – говорит тихо, голос дрожит. – Правда, это был сон, но...

Вспомнила?!

Хмурюсь, делаю шаг ближе. Сердце бьётся быстрее, хотя я не хочу этого показывать.

Она сглатывает, смотрит на свои руки, потом снова на меня.

– Мама. У меня есть мама. Я видела её! Добрую, с усталыми глазами... – Селена мягко улыбается, словно и сейчас видит её перед собой.

Она говорит и говорит, а меня будто парализует в моменте. Я не в силах остановить и прервать этот поток «лживых» или... не знаю, каких откровений!

Внутри всё сжимается от противоречий.

Если она хотела меня удивить, у неё получилось!

Я не могу скрыть шока от услышанного. Мои брови поднимаются, глаза расширяются.

Селена замолкает, смотрит на меня, ждёт какой-нибудь реакции.

А я вдруг понимаю: это та мама, которую она звала ночью в бреду. Мне кажется, я даже сейчас слышу её слабый, хриплый голос, который шепчет с отчаянием: «Мамочка, спаси меня». Тогда я думал, что это просто жар, бессмысленные обрывки, фантазия.

Но теперь... теперь это обретает форму.

Пытаюсь собрать все мысли воедино. Селена смотрит на меня, и в её глазах читается смесь надежды и страха.

Открываю рот, чтобы что-то сказать, но слова застревают.

Вместо этого я вспоминаю всё, что знаю о Селене – моей Селене.

Детский дом. Одиночество. Никаких родителей, никаких воспоминаний о семье. Она рассказывала об этом холодно и отстранённо, как факт, который давно перестал её волновать. Тогда я верил ей.

А сейчас?!

– У тебя нет матери, Селена, – говорю, наконец. Мой голос звучит твёрже, чем я ожидал. – Ты сирота.

Она замирает.

Её лицо бледнеет, глаза стекленеют, и я вижу, как что-то рушится в ней. Но я не могу остановиться, не могу смягчить удар.

Это правда – или то, что я считал правдой все эти годы.

– Ты сама мне это сказала, – продолжаю, смотря ей прямо в глаза. – Ты выросла в приюте.

Женамолчит, смотрит на меня, её руки дрожат.

Я жду, что она возразит, закричит, обвинит меня во лжи. Но она только опускает взгляд и сжимает пальцы в кулаки.

Не знаю, что думать.

Если все её слова лишь фантазии, навеянные болезнью, то почему они такие живые?

Почему она зовёт маму, которой не было, с такой болью, с такой непоколебимой уверенностью?!

А если это правда... то, кто она?

Не моя Селена, это точно.

Моя Селена не знала тепла, не знала уюта – она была выкована из стали, холода и ненависти. А эта – нежная, милая, невинная – не вписывается в тот образ.

Может, это её сестра?

Но как такое возможно?! Глупое стечение обстоятельств или чей-то продуманный план? С этим следует разобраться, и как можно скорее.