Текст книги "В плену сводного (СИ)"

Автор книги: Настя Перова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Глава 49. Подозрения и страх

Глава 49. Подозрения и страх

Я судорожно сглатываю, чувствуя, как ком в горле не даёт нормально дышать. Слова мужчины

звучат как приговор – каждое врезается в сознание, оставляя ледяной след.

– Хорошо, – повторяю я едва слышно, – я буду следить за Артуром. Но… как я должна это

делать? Что именно вам нужно знать?

Он слегка приподнимает бровь, будто удивляясь моей смелости задавать вопросы. Делает шаг

назад, скрещивает руки на груди. В тусклом свете его лицо кажется высеченным из камня – ни

тени эмоций, ни намёка на то, о чём он думает.

– Я сам всё решу, что мне нужно знать, – произносит он ровным тоном. – От тебя требуется

лишь быть рядом с Артуром. Это не сложно. Ведь так? – и он как-то зло усмехается.

Проходится по мне цепким и одновременно тяжёлым взглядом. Я невольно краснею, понимая, что

он всё знает. Знает ведь?

Стыдно.

Инстинктивно обнимаю себя руками и отворачиваюсь.

– Я знаю всё, что происходит в этом доме, – произносит мужчина. – Я контролирую всё. На

случай, если ты решишь обмануть меня, Ника… просто подумай о том, хотела бы ты, чтобы об

этом узнали и остальные? Например, твои друзья? Одногруппники? Или… твоя мать?

На последнем слове я вздрагиваю и вскидываю на него взгляд, полный ярости и страха.

Да, я прекрасно понимаю, о чём он.

Господи, оказывается то, что делал со мной Артур, не самое страшное, что могло произойти…

Мне даже страшно подумать о том, что будет, если…

– Я вижу, мы отлично поняли друг друга, – мерзко лыбится мужик. – Подойди.

В нерешительности стою. Да, мне страшно. Я просто уверена, что ничего хорошего от него

ждать не стоит. Но я так же понимаю, что и ослушаться его не могу.

– Подойди, Ника, – уже настойчивее повторяет он. – Я не причиню тебе ничего плохого, если

ты будешь послушной и будешь делать то, что я говорю. Это и в твоих интересах.

Медленно, едва переставляя ноги, делаю несколько шагов вперёд. Каждый мускул

напряжён до предела, дыхание прерывистое, будто я только что пробежала километр без

остановки. Расстояние между нами сокращается, и я снова чувствую это давящее

присутствие – словно воздух вокруг него сгущается, становится тяжелее.

Он не двигается с места, лишь слегка наклоняет голову, рассматривая меня, будто изучает

редкий экземпляр под микроскопом. Его глаза – холодные, безжизненные – скользят по моему

лицу, по рукам, которые я всё ещё инстинктивно прижимаю к груди.

– Вот так, – произносит он почти шёпотом. – Видишь, ничего страшного. Просто разговор.

Его рука медленно поднимается, и я невольно вздрагиваю, ожидая удара. Даже прикрываюсь

рукой. Но мужчина лишь протягивает ко мне ладонь – пустую, без оружия.

Разворачивает к себе боком и будто осматривает.

– Сними серьги, – говорит тихо.

Послушно выполняю его указание.

– Надень вот это, – и в его ладони я замечаю пару маленьких гвоздиков для ушей.

Непонимающе смотрю на него.

– Надень. Так я смогу контролировать абсолютно всё.

Я замираю, сжимая в пальцах свои серьги. В голове – оглушительная пустота. Контролировать

всё? Что это значит?

– Что… что это? – голос дрожит, слова едва пробиваются сквозь пересохшее горло.

Мужчина не отвечает. Лишь приподнимает ладонь чуть выше, и в тусклом свете я различаю: на

кончиках гвоздиков – крошечные блестящие точки. Микрокамеры? Микрофоны? От мысли, что эти

крохотные устройства будут следить за каждым моим движением, по спине пробегает ледяной

озноб.

– Надень, – повторяет он, и в его тоне больше нет даже намёка на мягкость. – Это не

просьба.

Руки трясутся так сильно, что я едва справляюсь с застёжками. Наконец снимаю свои серьги,

кладу их на стол – будто оставляю там кусочек себя, последнюю нить, связывающую с прежней

жизнью.

Медленно беру предложенные гвоздики. Металл холодный, почти ледяной. Вставляю в уши —

движения неловкие, замедленные, будто во сне.

– Готово, – шепчу, опуская руки.

Он делает шаг ближе, внимательно осматривает. Кивает.

– Хорошо. Теперь ты – мой глаз и мой слух. Помни: я буду знать, если ты попытаешься их

снять. Или если скажешь что‑то лишнее.

Его пальцы вдруг касаются моей щеки – лёгкое, почти нежное движение, от которого меня

пробирает дрожь.

– Не бойся, – шепчет он. – Если будешь послушной, всё закончится хорошо. Для тебя.

Отступает, поворачивается к окну. В отражении стекла я вижу его профиль – бесстрастный,

будто высеченный из камня.

– А теперь иди. Артур уже ищет тебя. Не заставляй его волноваться.

Я делаю шаг назад, потом ещё один. Дверь. Мне нужно к двери. Ноги едва держат, но я

заставляю себя идти. Ручка холодит ладонь, когда я нажимаю на неё.

– И последнее, – его голос настигает меня у самого выхода. – Если вдруг решишь поиграть в

героиню… вспомни: твоя мать так любит тебя и ждёт. Было бы жаль, если бы она узнала правду о

своей дочери.

Дверь захлопывается за мной, отрезая его слова. Но они уже въелись в сознание, как кислота.

Я стою в коридоре, прижимая ладони к пылающим щекам. В ушах – тихий, едва уловимый гул,

будто эти крошечные устройства уже начали свою работу.

Он будет знать всё.

Глубоко вдыхаю, пытаясь унять дрожь. Нужно успокоиться. Нужно найти Артура и сделать вид,

что ничего не произошло. Но как? Как смотреть ему в глаза, зная, что каждое моё слово,

каждый вздох теперь передаются этому человеку?

А, может, это моё спасение?! Что Артур? Стоит ли мне ждать от него хоть что-то хорошее?

Где‑то вдали слышится глухой стук.

– Открой! Блять! Открой! – это голос Артура.

Я вздрагиваю от резкого крика Артура. Голос звучит откуда‑то издалека, но в нём столько

ярости и отчаяния, что по спине пробегает холодок.

В ушах всё ещё звучит предупреждение мужчины, а пальцы невольно тянутся к новеньким

гвоздикам – гладким, чужим, наблюдающим.

– Ника! Ты там?! – снова доносится его голос как будто из пещеры. – Открой!

Делаю шаг вперёд, потом ещё один. Ноги будто ватные, каждое движение требует невероятных

усилий. Коридор кажется бесконечным, а голос Артура – то приближающимся, то растворяющимся в

тишине дома.

Наконец вижу дверь, из-за которой и звучит его голос.

Я отступаю на шаг. Близость Артура вдруг пугает – ведь теперь я знаю, что каждое моё слово,

каждый вздох передаются тому человеку.

– Я слышу тебя! – звучит из-за двери. – Открывай!

Я медлю, рука зависает в сантиметре от дверной ручки. Внутри всё сжимается от

противоречивых чувств: страх, недоверие, отчаянная надежда. Что, если Артур – моя

единственная возможность выбраться отсюда? А если он сам часть этой ловушки?

– Ника! – его голос звучит уже не так яростно, скорее умоляюще. – Открой.

Глубоко вдыхаю, пытаясь унять бешеное сердцебиение. Пальцы обхватывают холодную

металлическую ручку. Медленно поворачиваю её, толкаю дверь.

Артур стоит прямо за ней – бледный, с лихорадочно блестящими глазами. Его взгляд мгновенно

сканирует меня: лицо, плечи, руки. В нём читается не только тревога, но и… подозрение?

– Какого хера ты закрыла меня?! – выдыхает он, хватая меня и толкая к стене.

В его глазах – ярость и злость. Ненависть? Или даже страх?! Страх в его глазах?! Правда?!

Я отстраняюсь, невольно отступая на шаг. Его прикосновение кажется обжигающим – ведь тот

человек наверняка слышит каждое слово, видит каждую реакцию.

– Я не делала этого, – отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Не закрывала тебя. Я

вообще не знала, что ты здесь… в этой комнате…

Он оглядывается через плечо, будто боится, что нас подслушивают. Догадывается? Потом делает

шаг ближе, понижает голос до шёпота:

– Значит он был здесь?

Задаёт этот вопрос не мне, а себе. Смотрит в темноту коридора. Как будто и забыл обо мне.

Но потом вдруг резкий поворот головы и взгляд мне в глаза:

– Он был здесь?

Этот вопрос уже адресован мне. Как не сдать себя? Не нарушить озвученные правила? Не

подставиться?

– Я не понимаю, о ком ты, Артур, – отвечаю всё так же ровно.

Его лицо искажается, словно от боли.

Глава 50. Ломая шаблоны

Глава 50. Ломая шаблоны

Артур впивается в меня взглядом – холодным, почти безразличным. В его глазах нет ни

тревоги, ни отчаяния. Только ледяная отстранённость, от которой по спине пробегает дрожь.

– Не ври мне, Ника, – цедит он, и в его голосе нет и тени волнения. – Ты видела его.

Говорила с ним. Что он сказал?

Я медлю. В ушах – тихий, навязчивый гул прослушки.«Одно неверное слово – и ты

труп» . Но Артур… его равнодушие ранит сильнее угроз.

– Он… угрожал, – выдавливаю я, стараясь не смотреть ему в глаза. – Сказал, что если буду

послушной, останусь в живых.

Артур хмыкает – коротко, издевательски.

– Угрожал? И ты поверила? – Он делает шаг ближе, склоняет голову. – Ты такая наивная, Ника.

Думаешь, тут кому‑то нужны твои «послушность» и «жизнь»?

Его слова бьют наотмашь. Я сжимаю кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

– А тебе что нужно? – вырывается у меня. – Почему ты… почему ты вообще здесь?

Он замирает. На лице – маска холодной усмешки.

– Здесь? – переспрашивает он, растягивая слова. – О, это моя личная маленькая месть.

Папаше. За маму. За всё.

Я чувствую, как внутри всё обрывается.

– Ты… тысам пошёл на это? – шепчу я. – Тыхотел оказаться в плену?

Артур смеётся – резко, без тени веселья.

– Хотел? Нет. Но и не сопротивлялся. Знаешь, как это бывает? Когда тебе уже нечего терять.

Когда единственный способ ткнуть отца носом в его грехи – позволить ему думать, что он

проиграл.

Я отступаю на шаг. В голове – хаос.

– Но… зачем? Что ты пытаешься доказать?

Он подходит ближе, наклоняется к моему лицу. Его дыхание – холодное, ровное.

– Доказать? – шепчет он. – Ничего. Просто хочу, чтобы он почувствовал то же, что и я. Чтобы

знал: его деньги, его власть – ничто. Что его сын, его «надежда», лежит в этом доме и

смеётся над ним.

Я молчу. В ушах – гул прослушки, в груди – ледяная пустота.

– Ты сумасшедший, – наконец выдыхаю я.

Артур улыбается – криво, почти нежно.

– Может быть. Но этомой сумасшедший план. И ты в нём – просто деталь.

Его слова режут, как нож. Я отшатываюсь.

– Деталь? Я… я для тебя ничего не значу?

Он смотрит на меня долго, пристально. В его глазах – ни капли тепла.

– Значишь? – переспрашивает он. – Может быть. Но не настолько, чтобы менять планы. Ты же

понимаешь, Ника. В этой игре все – пешки. Даже ты.

Я сжимаю пальцы в кулаки, пытаясь удержать слёзы. Он не шутит. Он действительно так думает.

– И что теперь? – спрашиваю я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Что ты будешь делать?

Артур пожимает плечами.

– Ничего. Ждать. Смотреть, как отец сходит с ума. Как он тратит миллионы, чтобы вытащить

меня. Как он понимает, что всё напрасно.

– А я? – вырывается у меня. – Что будет со мной?

Он молчит. Потом медленно произносит:

– Ты? Какая разница? Мне похрен!

Я смотрю на него – на этого чужого, жёсткого человека.

В комнате повисает тяжёлая тишина. Где‑то вдали – глухой стук часов. Время идёт. А мы

стоим, разделённые пропастью его цинизма и моей боли.

– Ну что, – наконец говорит он, отворачиваясь к окну. – Ты решила? Будешь играть по моим

правилам или попытаешься сбежать?

Я молчу. В ушах – гул прослушки. В голове – один вопрос: как выжить в этой игре, где я

одна? Совсем одна…

Глава 51. Правила моей игры

Глава 51. Правила моей игры

Я стою у окна, спиной к Нике. Слышу её прерывистое дыхание – она всё ещё пытается собраться

с мыслями. Забавно, как быстро рушатся иллюзии. Ещё вчера она смотрела на меня с

равнодушием. Сегодня – с ужасом и недоверием.

Так даже лучше.

Не надо лишних привязанностей. Не надо сантиментов. Всё это – только помехи.

– Ты серьёзно? – её голос дрожит, но в нём прорезается сталь.

Я оборачиваюсь. Она стоит, выпрямившись, сцепив пальцы в замок. Пытается выглядеть сильной.

Милая попытка.

– Не веришь? – усмехаюсь я. – Мы будем здесь столько, сколько нужно, чтобы отец понял: его

власть – иллюзия. Что его деньги не могут купить всё. Даже сына.

Она делает шаг вперёд. В её глазах – гнев, смешанный с болью.

– А как же я? Ты хоть на секунду подумал обо мне?

Я пожимаю плечами.

– Я сказал: ты можешь уйти. Если найдёшь способ. Это не моя проблема.

Её лицо искажается. Она сжимает кулаки, будто хочет ударить меня. Но не решается.

Правильно. В этом состоянии она только навредит себе.

– Ты действительно веришь в то, что говоришь? – её голос звучит тише, но твёрже. – Ты

говоришь, что всё под контролем. Но это не так. Ты сам заложник своих обид.

Я отхожу от окна, делаю несколько шагов к ней. Пол скрипит под ногами – будто протестует

против каждого моего движения.

– Заложник? – усмехаюсь. – Нет. Я выбрал эту роль. В отличие от тебя.

Она резко оборачивается. В глазах – не слёзы, а ярость.

– В отличие от меня? Ты всерьёз считаешь, что у меня был выбор? Что я сама решила оказаться

в этом доме, с этими людьми, с… тобой?

Молчу. Что тут сказать? Она права. Но признать это – значит признать слабость. А я не могу.

Не сейчас.

– Ты даже не пытаешься понять, – продолжает она, голос дрожит, но не от страха – от гнева.

– Ты закрылся в своей боли, как в клетке, и думаешь, что это делает тебя сильным. Но ты

просто трус.

Слово бьёт наотмашь.Трус.

Я делаю ещё шаг вперёд. Теперь между нами – меньше метра.

– Трус? – повторяю, почти шёпотом. – Я не прячусь. Я принимаю последствия.

– Нет, – она качает головой. – Ты их создаёшь. Ты сам сделал так, чтобы мы оказались здесь.

Чтобы я оказалась здесь. И теперь ты хочешь, чтобы я молча наблюдала, как ты уничтожаешь

себя?

В комнате становится душно. Воздух будто сгущается, давит на виски.

Тишина.

Её слова повисают в воздухе – тяжёлые, как свинец. Я чувствую, как внутри что‑то

трескается. Но тут же хватаюсь за привычную броню.

– Мне не нужна твоя жалость.

Ника разворачивается, дёргает ручку. Дверь не поддаётся.

– Что?.. – она тянет сильнее. – Почему она заперта?

Я медленно опускаюсь на стул, скрещиваю руки на груди.

– Потому что никто из нас не может уйти.

Её лицо бледнеет. Она снова дёргает дверь – бесполезно.

– Ты знал? – шепчет. – Ты знал, что она заперта?

Киваю.

– С самого начала.

Она оборачивается ко мне. В её взгляде – не гнев, а холодная ясность.

– Значит, ты не просто играешь роль пленника. Тыхочешь быть здесь.

Молчу.

– Это хуже, чем я думала, – говорит она тихо. – Ты не мстишь отцу. Ты мстишь самому себе.

Глава 52. Осколки правды

Глава 52. Осколки правды

Её слова повисают между нами, словно лезвие, готовое упасть.«Ты мстишь самому

себе» . Я сжимаю пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в кожу. Хочется

закричать, опровергнуть, швырнуть в неё что‑то резкое – но слова застревают в горле.

Ника делает шаг назад, будто боится приблизиться к тому, что только что увидела. В её

глазах – не жалость, не страх даже! А холодное, безжалостное понимание. И это, сука, ранит

сильнее любых обвинений. Бьёт точно в цель, сшибая с ног.

Какого хера?!

Почему какая-то мелкая девка всё понимает и всё знает?! Да они нихрена не знает! Сука!

Борюсь с гневом внутри себя. Потому что если показать его ей, то она убедится в собственной

правоте. А это не так. Не должно быть так, сука!

Всё под контролем! Под моим контролем!

– Ты думаешь, я не знаю, что делаю? – наконец выдавливаю я, стараясь, чтобы голос звучал

ровно. – Думаешь, это импульсивная истерика обиженного мальчишки?

Она молчит, лишь слегка наклоняет голову, словно давая мне шанс объясниться. Но мне нечего

сказать. Вернее, есть – но эти слова никогда не пересекут барьер моих зубов.

И взгляд сам интуитивно скользит по её лицу и упирается в мочку уха. Эти серьги. Почему они

не дают мне покоя? У неё же были другие! Я помню, блять! Что бы она мне ни пыталась наврать!

Какого хрена она сменила серьги?! Зачем?! Сейчас не та ситуация!

И вообще… она изменилась! Она не говорит, что произошло. Но я догадываюсь.

Кое-кто затеял двойную игру? Так, Ника?

Щурюсь, впиваясь в неё тяжёлым взглядом.

– Я знаю, чего хочу, – цежу я.

Она молчит сначала, а потом словно усмехается. Но эта усмешка… она какая-то не та!

– Хочешь, чтобы я поверила, что ты контролируешь ситуацию? Посмотри вокруг. Мы заперты. Нас

слушают, – и словно осекается. Ещё и по сторонам осматривается.

А потом будто спохватывается и опускает взгляд в пол. Облизывает губы.

Что такое, Ника?

Усмехаюсь в мыслях своей догадке.

– Нас используют, – продолжает она, поднимая на меня взгляд. – А ты… ты просто играешь в

героя, потому что иначе придётся признать, что ты тоже жертва.

Сука! Её голос – как скальпель, вскрывающий нарывы. Я чувствую, как внутри что‑то дрожит,

но тут же хватаюсь за привычную броню цинизма.

– Жертва? – переспрашиваю я, растягивая слова. – Нет. Я выбрал это. Сам.

– Выбрал? – чуть ли не кричит она. – Ты выбрал боль. Ты выбрал одиночество. Ты выбрал…

меня. Но не потому, что я тебе нужна. А потому, что так удобнее. Потому что я – ещё один

способ наказать отца. Ещё один инструмент.

Её голос дрожит, но не от слабости – от накопившейся обиды. Я вдруг понимаю, что сейчас

передо мной другая Ника – живая, раненая, злая – и требует признания своей правоты. Чтобы

что? Спасти нас? Меня?! Нахрен мне не сдалось её спасение!

– Что ты хочешь от меня? – спрашиваю я, глядя на неё исподлобья.

Она смотрит на меня долго, пристально. Потом медленно произносит:

– Правды. Хотя бы раз скажи правду. Про отца, про месть, про свои «правила». Просто… кто ты

на самом деле?

Тишина давит на уши. Её вопрос – как удар под дых.«Кто ты на самом деле?»

Я открываю рот, но слова не идут. В голове – хаос. Правду? Какую правду она хочет услышать?

Что я сам не знаю, зачем всё это начал? Что каждый шаг – это попытка доказать самому себе,

что я сильнее, чем был тогда, в детстве, когда…

Нет. Нельзя.

Нельзя показывать слабость.

– Я… – начинаю я, но голос звучит хрипло, незнакомо.

Она ждёт. Не торопит, не давит – просто смотрит. И в этом взгляде нет ни насмешки, ни

презрения. Только ожидание. Как будто она действительно верит, что я смогу сказать что‑то

важное.

Глупо.

Я резко отворачиваюсь, делаю шаг к окну. Стекло холодное, мутное. За ним – ничего. Только

серая пелена, размытые очертания деревьев. Как и в моей голове.

– Ты хочешь правду? – наконец произношу я, не глядя на неё. – Хорошо. Правда в том, что я

ненавижу его. Ненавижу так, что это стало частью меня. Каждый день, каждый вздох – это

ненависть. И да, я использую всё, что могу, чтобы сделать ему больно. Даже тебя.

Она не отвечает. Я чувствую её взгляд на своей спине, но не оборачиваюсь.

– Ты думаешь, я не понимаю, что это разрушает меня? Понимаю. Но это мой выбор. Мой способ

выжить. Потому что если я перестану ненавидеть, то…

Замолкаю. Потому что дальше – пустота. Потому что без ненависти я – никто.

– Потому что без этого ты не знаешь, кто ты? – тихо спрашивает она.

Её голос – мягкий, почти нежный. И это ещё хуже. Потому что нежность – это слабость. А

слабость – это смерть.

Резко оборачиваюсь.

– Не надо меня жалеть! – срываюсь я. – Не надо смотреть на меня так, будто я какой‑то

несчастный ублюдок, которого нужно спасти! Я не хочу быть спасённым!

Она не отступает. Даже не моргает.

– А чего ты хочешь? – спрашивает она. – Чегона самом деле хочешь?

Я замираю.

Чего я хочу?

Не знаю.

Знаю только, что не могу остановиться. Не могу отпустить эту ненависть, потому что тогда

останется только пустота. А пустота – это страшнее всего.

– Я хочу, чтобы он почувствовал то же, что и я, – шепчу я, и голос звучит глухо, почти

безжизненно. – Хочу, чтобы он понял, что его деньги, его власть – ничто. Что он не всесилен.

Что его сын… его «надежда»…

Сжимаю кулаки, чувствую, как ногти впиваются в кожу.

– Что его сын не простит.

Ника медленно подходит ближе. Её шаги тихие, почти бесшумные. Она останавливается в шаге от

меня, смотрит прямо в глаза.

– И что потом? – спрашивает она. – Когда он почувствует это? Что будет дальше?

Я молчу. Потому что ответа нет.

Потому что после этого – ничего.

Она протягивает руку, касается моего запястья. Её пальцы холодные, но прикосновение

обжигает.

– Ты не сможешь жить с этой ненавистью вечно, – говорит она тихо. – Она сожрёт тебя

изнутри. И тогда… тогда не останется ничего. Ни тебя, ни меня, ни этой игры. Ничего,

Артур...

Я хочу отшатнуться, сбросить её руку, но не могу. Потому что в её словах – правда. Та

самая, которую я так боюсь признавать.

В комнате становится тихо. Слишком тихо. Только наше дыхание, только стук сердца, который я

слышу так отчётливо, будто оно бьётся не в моей груди, а где‑то рядом, на полу.

Тишина.

Я хочу что‑то сказать, но дверь внезапно щёлкает. Мы оба оборачиваемся. Ручка медленно

поворачивается.

В проёме появляется фигура – высокий мужчина в тёмном костюме. Его лицо скрыто тенью, но я

узнаю его по походке.

– Пора, – произносит он, и его голос звучит как приговор.

Ника отступает на шаг, её глаза широко раскрыты. Я чувствую, как внутри всё сжимается. Это

не часть моего плана. Это что‑то новое. Сука, Влад! Что он затеял?!

Мужчина делает шаг вперёд, и свет падает на его лицо.

Он улыбается – холодно. От его улыбки мороз по коже. И я знаю, что ничего хорошего ни его

внезапное и неоговоренное появление, ни его зловещая улыбка не несут.

– Ты думал, что всё контролируешь, Артур? Что твоя маленькая месть – это конец истории?

Нет. Это только начало.

Его взгляд скользит к Нике. А потом за его спиной появляются двое. Они тенью накрывают

комнату. Два амбала, которых я раньше не видел. Влад же всегда один приходил. Что изменилось

на этот раз?! Что он задумал?!

Я инстинктивно делаю шаг к Нике, загораживая её собой. Пальцы сжимаются в кулаки —

бесполезный жест, но хоть какая‑то иллюзия контроля.

– Что тебе нужно, Влад? – голос звучит ровнее, чем я ожидал. – Это моя игра.

Он смеётся – коротко, без тени веселья. Звук отдаётся в висках, как удары молотка.

– Твоя игра? – переспрашивает он, медленно проводя ладонью по лацкану пиджака. – Ты всерьёз

так думаешь, Артур?Один из амбалов делает шаг вперёд. Я замечаю татуировку на его

запястье – змея, обвивающая меч. Символ, который я видел раньше. В делах отца.

Чёрт.

Это не просто подручные Влада. Это люди моего отца.