Текст книги "Не лги, предатель! (СИ)"
Автор книги: Настя Ильина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц)
Настя Ильина
Не лги, предатель!
Пролог
Телефон в моей руке слегка вибрировал, и я, увидев имя Ольги Павловны на экране, тут же ответила, предвкушая приятный разговор.
– Алис, всё получилось! – голос администратора искрился радостью. – Столик забронирован, тот самый, у панорамного окна. Я договорилась, чтобы вам принесли те самые свечи в тяжёлых подсвечниках и усыпали стол лепестками роз. Получится создать невероятно уютную, волшебную атмосферу. Но я звоню, чтобы уточнить, – в её голосе проскользнула лёгкая тень сомнения, – ты уверена, что твой муж не будет против отмечать вашу первую годовщину прямо у тебя на работе?
Я рассмеялась, представляя лицо своего любимого мужа.
– С чего бы ему быть против? Ольга Павловна, он только обрадуется! Вы же знаете моего Серёжу – он терпеть не может всю эту организационную суету, а тут всё готово, всё под ключ. Думаю, он будет в восторге. Я сейчас как раз еду к нему в студию, хочу сделать сюрприз и обсудить все детали лично. Как только поговорим, я вам тут же перезвоню.
– Хорошо, милая. Договорились. Буду ждать твоего звонка, – тепло попрощалась она.
Я нажала «отбой» и улыбнулась своему отражению в боковом стекле автомобиля. Первая годовщина! Целый год мы муж и жена. Целый год я просыпаюсь рядом с ним. Мысли плавно потекли в прошлое, закружив меня в водовороте тёплых воспоминаний. Я снова увидела тот вечер, когда высокая фигура Сергея впервые переступила порог нашего ресторана. Он пришёл с шумной компанией друзей. Кто-то из них, разгорячённый предложенными напитками, начал капризничать и потребовал срочно позвать шеф-повара, чтобы тот лично принял претензию. Настоящий шеф был на больничном, и Ольга Павловна, поджав губы, отправила меня, молоденького су-шефа, разруливать ситуацию.
– Вы и есть шеф-повар? – спросил Сергей, и его пронзительный взгляд скользнул по мне с ног до головы, цепко, но с искоркой интереса.
Я замялась всего на секунду, вспомнив наказ администратора, и, расправив плечи, выдала свою лучшую профессиональную улыбку:
– Я… Да, это я. Здравствуйте, чем могу быть полезной?
В тот вечер он дождался меня у служебного входа, опершись плечом о стену. Без лишних предисловий, с той самой прямолинейностью, что меня тогда очаровала, он пригласил меня на свидание. И я согласилась, утонув в его самоуверенной улыбке. Всё закрутилось стремительно, и вот уже год, как мы счастливы.
Правда, в последнее время… Я нахмурилась, отогнав неприятную мысль. Серёжа стал задерживаться в студии допоздна. Говорил, что много работы, съёмки, встречи с моделями, кастинги. Я, конечно, ревновала, представляя его среди этих длинноногих красоток, но он каждый раз прижимал меня к себе, целовал в висок и жарко шептал, что любит только меня, что даже не смотрит на этих «восковых кукол». Сегодня я решила приехать, чтобы поскорее обсудить с ним нашу годовщину, застать врасплох и… ладно, признаюсь честно: лишний раз показать всем этим расфуфыренным девицам, что этот мужчина занят, что он только мой.
Такси припарковалось у знакомого здания. Поднимаясь по лестнице в студию, я отметила, как здесь тихо. Непривычно, неестественно тихо. Ни привычного смеха, ни стука каблуков стилистов, ни громких обсуждений. Ни души. Как в выходной. Но Серёжа же говорил, что работает допоздна… Сердце ёкнуло, но я приказала себе не сходить с ума. Мало ли, отпустил всех пораньше, сам возится с фото.
Я шла по коридору, и с каждым шагом тишина давила на уши. А потом, когда до двери его кабинета, где он обычно обрабатывает снимки, оставалось несколько метров, я услышала это. Сначала приглушённо, а затем всё отчётливее. Женские протяжные стоны. Гортанные, влажные, не оставляющие простора для фантазий.
Мир рухнул в одно мгновение. Кровь отхлынула от лица, а потом горячей волной ударила в виски. Нет. Это не то. Это просто показалось. Может, музыка? Или у него включён фильм? Да, точно, фильм. Я вцепилась в сумочку так, что побелели костяшки, и толкнула дверь.
Картина, представшая передо мной, выжгла в сознании клеймо.
Серёжа, мой Серёжа, который клялся мне в любви, был там. Со своей новенькой помощницей, которую он сам при мне называл глупой, безответственной и вечно всё путающей. Они были в тот момент так увлечены друг другом, что не сразу заметили меня. А когда заметили… Лицо мужа исказил ужас. Он, как ошпаренный, вскочил с дивана, натягивая джинсы, путаясь в штанинах.
– Алис, погоди! Стой! – заорал он, подлетая ко мне и хватая за руку. – Это не то, что ты подумала!
Его пальцы впились в моё запястье мертвой хваткой, но меня затрясло от омерзения.
– Отпусти! – зашипела я, вырываясь. Голос сорвался на визг. – Слышишь? Отпусти и не смей меня хватать! Не смей ко мне прикасаться! Ты мне противен! Ты говорил… Ты клялся…
– Алиса, да подожди ты! – его глаза бегали, он пытался притянуть меня к себе, словно это могло всё исправить. – Это просто… просто расслабиться надо было! Это ничего не значит! Это совсем не то!
Я задыхалась. Воздух кончился. В груди разрывался воздушный шар. В глазах потемнело от слёз обиды и ярости. Рванувшись из его рук, я влетела в его кабинет, стараясь не смотреть на ту, другую, которая сейчас натягивала на себя платье. На столе, среди разбросанных бумаг, я увидела ключи от его мотоцикла. Схватила их и, не помня себя, выбежала в коридор.
– Алиса, погоди, дура! Стой!
Он бросился за мной, но судьба дала мне фору – он запутался ногой в пучке проводов, громко выругался и грохнулся. Этой секунды мне хватило. Я и не помнила, как слетела по лестнице, выскочила на улицу, на ходу нацепила шлем и вскочила на байк. Зажигание, рычаг – мотор взревел. Я умела водить, у меня даже права есть, но сейчас, без них, в таком состоянии… Мне было всё равно.
Я рванула с места так, что визг покрышек разрезал вечернюю тишину. Слёзы градом катились по лицу, заливая глаза, мир превратился в расплывчатое месиво из огней и теней. В голове была каша. Мысли путались, сменяя друг друга калейдоскопом ужаса: его лицо, её растрёпанные волосы, диван, его руки на ней. Предатель! Гнусный, лживый предатель! Как он мог? Как посмел сделать мне так больно? Я целый год верила ему, любила его…
Всё тело била крупная дрожь, зубы выбивали дробь, даже сквозь рёв мотора. Пальцы, сжимающие руль, онемели. Я не понимала, куда еду, зачем села за руль. Сознание словно затянуло мутной пеленой. Но скорость… Она давала иллюзию бегства. Ветер, превратившийся в сплошную стену, хлестал по визору шлема, пытаясь проникнуть внутрь, раздувал куртку. Он немного отрезвлял, выдувал из головы часть ужаса, но сердце продолжало разрываться на части.
Я вылетела на трассу, вжимая газ до упора. Стрелка спидометра поползла вверх. Мелькали деревья, столбы, встречные фары. Мысли всё ещё были там, в проклятой студии. Я снова видела их. Это причиняло почти физическую боль. Я всхлипнула и попыталась сбросить скорость, поняв, что вообще ничего не соображаю, что еду на автопилоте, повинуясь древнему животному инстинкту бежать как можно дальше.
И вдруг тишину ночи разорвал дикий, леденящий душу звук. Гулкий, мощный сигнал автомобиля, который, словно чудовище из темноты, нёсся прямо на меня по встречной полосе, ослепляя фарами дальнего света.
Глава 1
Сознание возвращалось толчками, мутными волнами, выбрасывая меня из черной бездны на поверхность. Первое, что я ощутила – этот звук. Гулкий, тяжелый, ритмичный. Ту-тух. Ту-тух. Ту-тух. Он отдавался где-то в висках, в затылке, заполнял собой всю голову, заглушая всё остальное. Сердце. Мое собственное сердце билось так громко, словно я слышала его не внутри, а снаружи, будто кто-то поставил огромные колонки прямо мне в уши.
Потом пришла боль. Тупая, разлитая по всему телу, словно меня пропустили через мясорубку и собрали заново, забыв смазать суставы. Я попыталась открыть глаза – веки были свинцовыми, неподъемными. С третьей попытки мне удалось разлепить ресницы.
Белый потолок. Белые стены. Белый свет, льющийся из окна, такой яркий, что резанул по глазам. Больничная палата. Я поняла это по запаху – стерильному, резкому запаху лекарств и хлорки, от которого защипало в носу.
Что случилось? Я попыталась напрячь память, и в ту же секунду меня накрыло. Это было не воспоминание – это было заново пережитое болезненное чувство. Дверь студии. Диван. Она. Его перекошенное от ужаса лицо. Её растрепанные волосы. Стон, который я приняла за фильм. А потом – ключи, лестница, рёв мотоцикла, ветер, раздирающий шлем, и снова его лицо, уже в мыслях, предательское, лживое, любимое…
Я зажмурилась, пытаясь сбросить наваждение. В груди заныло так, что захотелось закричать. Но губы не слушались. Я попробовала пошевелить рукой, ногой – тело казалось чужим, ватным, налитым тяжестью, как после долгого лежания в неудобной позе. Я даже губы не могла разомкнуть, чтобы позвать на помощь. Только сердце продолжало свой гулкий, пульсирующий бой в ушах.
И тогда я увидела ЕГО.
Серёжа сидел на стуле рядом с койкой, согнувшись, положив локти на колени и закрыв лицо руками. Он был бледный, взлохмаченный, всё в той же рубашке, только мятой и расстёгнутый немного на груди. Услышав мое прерывистое дыхание, он вскинул голову.
– Алиса! – в его глазах плескалась такая неподдельная тревога, такая боль, что на секунду я растерялась. – Боже, Алиса, ты очнулась! Лежи, лежи, не двигайся, я сейчас позову врача!
Он вскочил, метнулся к двери, даже не дав мне возможности ответить. Да я и не смогла бы. Первое желание – заорать, прогнать его, выцарапать глаза – разбилось о ватную немоту тела. Я только смотрела, как он выбегает в коридор, и внутри закипала ледяная злость. Играет? Или правда испугался? Какая разница. Видеть его рядом с собой – физически невыносимо.
В палату вбежал врач в сопровождении медсестры и моего мужа. Немолодой, уставший мужчина в очках, он склонился надо мной, посветил фонариком в глаза, заставил следить за своим пальцем.
– Алиса, вы меня слышите? – спросил он громко и четко. – Как ваше самочувствие? Что болит? Вы помните, что случилось?
Я смотрела на него и молчала. Губы отказывались шевелиться, язык будто присох к небу. Да и что я могла сказать? Что помню, как мой муж оприходовал свою помощницу? Что помню каждую секунду этого кошмара? А вот что было потом – провал. Темнота. Тишина.
– Расскажите, что с ней? – голос Серёжи дрожал, и эта дрожь резанула меня острее ножа. Притворяется, гад. Как искусно притворяется.
Врач выпрямился, снял очки и устало потер переносицу.
– Мы провели полное обследование. Вашей жене крупно повезло, молодой человек. Судя по всему, она успела сбросить скорость перед ударом и частично вырулить. Переломов нет, внутренние органы целы. Но сотрясение мозга серьезное. И, судя по её состоянию… – он кивнул на меня, – ретроградная амнезия. Она не помнит момент аварии.
– Надолго? – выдохнул Серёжа.
– Этого никто не знает, – развел руками врач. – Может, через день вспомнит, может, через месяц, может, никогда. Скажите спасибо, что вообще жива. С такими травмами не шутят. Наблюдаем, покой, капельницы. Если что-то изменится – зовите.
Он кивнул медсестре, и они вышли, оставив нас вдвоём.
Я смотрела на Серёжу и чувствовала, как уголок губ дёргается в горькой усмешке. Амнезия? Если бы… Я помню всё. Каждую деталь. Каждый звук. Каждый удар собственного разбитого сердца.
Муж подошел ближе, сел на край кровати, осторожно, словно боялся спугнуть, протянул руку, чтобы коснуться моей ладони.
– Алис, – тихо позвал он. – Ты, правда, ничего не помнишь? Совсем?
Я смотрела на его руку, замершую в воздухе, и внутри всё сжалось от омерзения. Медленно, с неимоверным усилием, я отдёрнула свою ладонь в сторону, пряча под одеяло. Поймала его растерянный, испуганный взгляд и, чётко выговаривая каждое слово сухими, потрескавшимися губами, произнесла:
– Ни-че-го. И вас, простите, тоже не помню.
У Сергея буквально отвисла челюсть. Глаза расширились, став почти детскими, беспомощными. Он моргнул раз, другой, словно проверял, не ослышался ли.
– Как… как это «меня не помнишь»? – голос его сорвался на хрип. – Алиса, мы… мы же любим друг друга! Год вместе! Год счастливого брака! Я твой муж! Ты не можешь меня забыть!
Он снова потянулся ко мне, но я дёрнулась, насколько позволяло затёкшее тело, и прошипела:
– Я сказала – не смейте ко мне прикасаться. Я вас не знаю. И доверия вы у меня не вызываете.
Муженёк застыл, сражённый наповал. Растерянность на его лице сменилась чем-то, похожим на панику. Он запустил пятерню в волосы, дёрнул себя за пряди, вскочил, заметался по палате.
– Этого не может быть… Алиса, ну вспомни! Наше знакомство в ресторане! Как ты назвалась шефом! Как я ждал тебя у входа!
Я смотрела на его метания холодно, отстранённо, как на интересный спектакль. И внутри, там, где ещё час назад была лишь выжженная пустыня боли, начало зарождаться что-то новое. Холодное. Острое. Это был план.
Он мечется? Он страдает? Ему больно, что жена его не помнит? Какая трогательная забота. А каково было мне, когда я увидела его с этой… Как мне было больно? Он хочет, чтобы я вспомнила нашу любовь? Пусть. Я вспомню. Я всё вспомню. И я сделаю так, чтобы он вспомнил этот день так же отчётливо, как я буду помнить его измену.
Я сделаю вид, что ничего не знаю. Буду изображать амнезию, сколько потребуется. Пусть помучается, пусть походит на цыпочках вокруг «больной жены», пусть почувствует себя виноватым, даже не зная, за что. А когда он расслабится, когда поверит, что я действительно ничего не помню, что мы можем начать всё сначала…
Я усмехнулась про себя, глядя, как он нервно теребит пуговицу на рубашке.
Он хочет любви? Он получит любовь. Только не мою. Я найду того, кто поможет мне воплотить мой план в жизнь. Я изменю ему. Изменю так же хладнокровно, так же цинично, как он изменил мне. И сделаю всё, чтобы он узнал. Чтобы увидел своими глазами. Чтобы его сердце разорвалось так же, как мое в той проклятой студии.
Милый муж, – подумала я, глядя, как он мечется по палате, не зная, куда себя деть, – ты даже не представляешь, какая игра начинается. Ты хотел, чтобы я всё вспомнила? О, я вспомню. Я всё вспомню в самый неподходящий для тебя момент.
– Успокойтесь, – сухо обронила я, наблюдая за ним. – Врач сказал, волнение мне вредно. Если вы действительно мой муж, будьте добры, обеспечьте мне покой.
Он замер, посмотрел на меня с такой болью и надеждой одновременно, что у любой другой женщины сердце дрогнуло бы. Но я больше не та женщина. Ту Алису он убил в своей студии. А эта… эта будет играть по новым правилам.
– Да, конечно, – забормотал он, подхватывая стул и придвигая его обратно к койке. – Я тихо. Я посижу рядом. Можно?
– Дело ваше, – равнодушно пожала я плечом и отвернулась к стене, пряча усмешку.
План созрел. Осталось дождаться подходящего момента и подходящего человека. А в том, что судьба мне его пошлёт, я даже не сомневалась. Такая боль не может остаться неотомщённой. И он, мой дорогой муженёк, скоро узнает, каково это – смотреть на счастье своей половинки с чужим человеком и не иметь права даже возмутиться.
Ведь я же ничего не помню, правда?
Глава 2
Дни, проведенные в больничной палате, растянулись в бесконечность. Белые стены давили, стерильный свет выматывал, а тишина звенела в ушах громче, чем тот злополучный сигнал автомобиля на трассе.
Я лежала, уставившись в потолок, и пыталась успокоиться. Пыталась заставить себя не думать. Не вспоминать. Выбросить из головы эту проклятую картину: его руки на ней, её растрепанные волосы, диван, этот мерзкий стон. Но чем сильнее я старалась забыть, тем отчетливее проступали детали, словно кто-то внутри меня крутил закольцованное видео на бесконечном повторе.
Я могла бы сказать ему прямо сейчас: «Я помню всё, гадёныш. Подаю на развод». Могла бы собрать вещи и уехать к маме, залечить раны в родном городе, начать новую жизнь. Но что-то внутри, холодное и колючее, останавливало меня. Просто уйти – это слишком легко. Слишком быстро. Он отделается легким испугом, парой месяцев переживаний, а потом найдет себе новую дурочку и будет счастлив.
Нет. Я хочу, чтобы он прочувствовал. Чтобы хлебнул той боли, что досталась мне, сполна.
Судя по тому, как он себя вел, для него тот эпизод в студии был пустяком, мимолетной слабостью, «просто расслабиться». А вот меня потерять он боялся по-настоящему. Это читалось в каждом его жесте, в каждом взгляде, в той отчаянной заботе, которой он окружил меня с момента моего пробуждения.
Муж приходил каждый день. Каждый божий день, словно по расписанию. Сначала приносил фрукты, потом сок, потом какие-то книги, которые я не просила, потом тёплый плед, потому что «в палатах всегда дует». Он сидел на стуле часами, боясь лишний раз вздохнуть, и смотрел на меня с таким выражением, словно я была хрустальной вазой, которая вот-вот разобьется.
За эти дни он превратился в тень. Под глазами залегли синие круги, щеки впали, рубашка висела на нём мешком, словно похудел за неделю. Он брился, но небрежно, оставляя мелкие порезы на подбородке. Иногда я ловила себя на мысли, что если бы не знала правды, то, наверное, пожалела бы его. Подумала бы: «Какой любящий муж, как переживает за жену».
Но я знала. И жалости не было. Была только ледяная решимость.
Мама звонила каждый вечер. Её голос в трубке дрожал от волнения, и каждый раз, когда я слышала его, внутри что-то надламывалось.
– Доченька, ну как ты? – спрашивала она, и я слышала, как она сдерживает слёзы. – Ты даже не представляешь, как мы с отцом перепугались. Нам этот… Сережа твой позвонил, сказал, что ты в аварию попала. Мы чуть с ума не сошли! Я первым же поездом хотела к тебе, но он сказал, что ты в стабильном состоянии, что нельзя волновать…
– Мам, я в порядке, правда, – успокаивала я её, хотя голос звучал глухо. – Меня скоро выпишут.
– Алиса, доченька, заклинаю тебя, больше никогда не садись за руль в таком состоянии! Ты хоть понимаешь, что могло случиться? – мамин голос срывался. – Врач сказал, ты на встречку вылетела, хорошо, скорость сбросить успела. А если бы нет?
Я молчала. Встречка. Значит, я действительно летела, ничего не соображая.
– Алис, – мама понизила голос, – ты действительно ничего не помнишь? Совсем ничего? Ни аварии, ни того, что было до?
– Помню семью, – ответила я спокойно. – Тебя помню, папу помню. Детство помню, учебу, работу. А его… – я сделала паузу, – мужа своего не помню.
В трубке повисло молчание. Потом мама выдохнула, и в этом выдохе смешались облегчение и тревога.
– Алиса, ты как хочешь поступить? Когда выпишут, куда поедешь? К нему?
– Нет, – ответила я тверже, чем ожидала. – Не хочу я к нему. Не помню я его, мам. Чужой человек. Зачем мне с чужим человеком жить?
– Правильно, дочка, – неожиданно поддержала меня мать. – Я тебе деньги переведу, сколько скажешь. Сними квартиру, поживи одна. Или лучше приезжай к нам, в родной город. Поживешь пока с нами, отдохнёшь от всего. Мы с папой будем только рады. А там, глядишь, и память вернётся, и разберёшься, что к чему.
У меня защипало в глазах. Мама. Родная. Единственный человек, который всегда на моей стороне. Но ехать к родителям – значит сдаться. Значит, признать, что он сломал меня. Нет. Я справлюсь сама. Я должна справиться сама.
– Спасибо, мамуль, – прошептала я. – Я справлюсь. У меня есть работа, есть коллеги. Не волнуйся за меня. Я позвоню, как выпишут, хорошо?
– Хорошо, доченька. Мы с папой тебя очень любим. Береги себя.
Я нажала отбой и долго смотрела в потолок, смаргивая непрошенные слёзы.
С коллегами я тоже общалась. Ольга Павловна звонила каждый день, рассказывала новости, передавала приветы от всего коллектива, обещала, что моё место ждёт меня, сколько бы времени ни понадобилось на восстановление. Она тоже спрашивала про память, и я отвечала то же самое: помню работу, помню ресторан, помню рецепты, а мужа – нет. Странно, да?
Серёжа, конечно, заметил эту странность. И это его грызло.
– Алис, – спросил он однажды вечером, когда медсестра сделала укол и вышла, – а почему ты помнишь всех: маму, папу, Ольгу Павловну, даже поварёнка нового, а меня – нет? Я же твой муж! Ближе человека у тебя не было!
Я посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Он сидел на стуле, сцепив руки в замок, и в глазах его метался страх. Страх потерять контроль над ситуацией.
– Не знаю, – пожала я плечом равнодушно. – Врач говорит, мозг так защищается от стресса. Наверное, с вами связаны какие-то неприятные воспоминания.
Он дёрнулся, словно я ударила его.
– Неприятные? – переспросил он глухо. – Алиса, у нас была годовщина. Первая годовщина свадьбы. Мы собирались отмечать в твоём ресторане, ты сама всё организовала, столик забронировала… Мы только немного повздорили перед этим, по телефону. Из-за ерунды, из-за того, что я допоздна на работе. Ты приревновала, наверное. Но это же не повод всё забывать!
Я мысленно усмехнулась. Повздорили? Из-за ерунды? Как ловко он переписывает историю. Какая талантливая подмена понятий. Измена – это у него теперь «повздорили».
– Не помню, – отрезала я. – Ни ссоры, ни годовщины. И вас не помню.
Он вздохнул так тяжело, словно я приговорила его к казни. Откинулся на спинку стула, закрыл глаза руками. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри распускается ледяной цветок удовлетворения. Страдай, милый. Страдай. Ты даже не представляешь, как много тебе еще предстоит страдать.
Две недели в больнице пролетели как один долгий, тягучий день. Капельницы, уколы, осмотры, бессонные ночи, в которых я прокручивала планы мести, отбрасывая один за другим, выбирая самый изощрённый. Разговоры с мамой, визиты коллег, вечное присутствие Сергея в палате. Я привыкла к нему, как привыкают к мебели. Он стал частью интерьера – бледный, измученный, молчаливый. Но внутри меня ничего не дрожало. Ни капли жалости. Ни капли тепла.
Наконец наступил день выписки. Я оделась в свежую одежду, которую привезла Ольга Павловна, причесалась перед зеркалом и почувствовала себя почти человеком. Сергей ждал в коридоре, держа в руках пакет с моими вещами и букет белых роз.
– Я вызвал такси, – сказал он осторожно, заглядывая мне в глаза. – Поехали домой. Я приготовил ужин, купил твои любимые фрукты. Посидим тихо, отдохнёшь с дороги.
Я взяла у него цветы, повертела в руках и молча поставила на тумбочку рядом с постом медсестры.
– Спасибо, – сказала я ровно. – Но домой я не поеду.
Он замер. Лицо вытянулось, побледнело ещё сильнее.
– В смысле? Алиса, ты куда? У тебя же нет ничего, вещи твои дома…
– Вещи потом заберу, – перебила я. – Я не хочу жить с вами, Сергей. Я вас не помню. Совсем. Вы для меня чужой человек. И возвращаться в дом к чужому человеку я не собираюсь.
– Но… – он открывал и закрывал рот, как рыба, выброшенная на берег. – Но я же твой муж! Куда ты пойдёшь? К маме?
– Нет. В ресторане есть гостиница для сотрудников, которые приезжают на стажировку или в командировки. Ольга Павловна уже договорилась, мне выделили номер. Поживу там, пока не вспомню вас, – я сделала ударение на последнем слове, – и пока не смогу снова вам доверять.
– Доверять? – переспросил он с таким искренним недоумением, что я едва не рассмеялась ему в лицо. – Алиса, чем я заслужил недоверие? Я за эти две недели…
– Я ничего не помню, – холодно отчеканила я, глядя ему прямо в глаза. – Но моё тело, кажется, помнит. Каждый раз, когда вы подходите слишком близко, меня начинает трясти. Внутри. Каждый раз, когда вы пытаетесь дотронуться, меня тошнит. Я не знаю, что вы сделали, Сергей, но моё подсознание вас отторгает. И пока я не пойму, почему, и пока не научусь снова вам доверять, жить с вами под одной крышей я не буду.
Я развернулась и пошла по коридору к выходу, не оборачиваясь. Слышала, как он семенит следом, как пытается что-то сказать, но слова застревают у него в горле.
На крыльце больницы я остановилась, вдохнула свежий воздух свободы и почувствовала, как внутри разгорается предвкушение. Игра начинается. Его ад на этой Земле только-только начал разгораться. И я спалю этого человека в пожаре. В самом настоящем, адском пламени пожара. А потом я признаюсь, я расскажу, что всё помнила… никогда не забывала. Каждую его эмоцию. Помнила и играла с ним, словно была искусным кукловодом.
