Текст книги "Мой кошмарный роман (СИ)"
Автор книги: Надежда Паршуткина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)
Глава 17
Маша
Каждый день мысли крутились по одной и той же раскатанной колее, заезжая в тупик с табличкой «Будущее». Слова Игната звучали в голове с чёткостью заученного стиха: Свадьба. Трон. Полёты. Всё будет хорошо. Звучали как заклинание, как сладкая сказка на ночь. Но если прислушаться, за каждым словом слышался леденящий шепот цены. Цены под названием «Навсегда». Мне предстояло не переехать, не уйти в отпуск. Мне предстояло исчезнуть. Перерезать незримую, но прочнейшую пуповину, связывавшую меня со всем, что было «моим».
А как же она? Моя жизнь. Небольшая, местами потертая по углам, с трещинками на потолке от соседей сверху, но – моя. Утренний кофе с Викой, когда мы молча, по-звериному, делим последний бутерброд. Яростные, но всегда честные споры на семинарах. Обязательные воскресные звонки маме, где я отмалчиваюсь первые пять минут, слушая её ворчание. Даже этот дурацкий, вечно цепляющийся за носки коврик в прихожей. Всё это должно было остаться там. По ту сторону зеркала. Стать воспоминанием, которое будет блекнуть с каждым днём в его мире. Я не хотела бросать. Не хотела становиться для них призраком, грустной историей «а помнишь Машу, она куда-то пропала».
Его слова – не угроза, а обещание, от которого стыла кровь: «Я найду тебя». С каждым днём они обретали плоть, переставая быть плодом больного воображения. Я начинала верить. И эта вера оборачивалась леденящим, животным страхом. Что страшнее? Исчезнуть в чужом, пусть и прекрасном, мире? Или ждать, пока этот мир, в облике разъярённого дракона, явится в твой, ломая всё на своём пути? Выбора не было. Был только тяжёлый, горячий ком тревоги, намертво застрявший где-то между горлом и грудиной.
– Ну, чего ты зависла? Ау! Земля вызывается, приём! – голос Вики, как ледоруб, пробил толщу моих мыслей. Она махала рукой у меня прямо перед носом.
– Что? – я моргнула, возвращаясь в нашу залитую утренним светом кухню, к стойкому запаху подгоревшего с двух сторон тоста.
– Я у тебя уже пятый бутерброд доедаю, а ты в себя не приходишь! Ты где, в открытом космосе?
– Да я… задумалась, – слабо улыбнулась я, отодвигая тарелку.
– Ладно, космонавт. Пошли сегодня в клуб? Анжела с Инной уже скинулись. Будем отрываться по полной!
В клуб. Где грохочущий бас выбивает мысли из головы, где мигающий свет растворяет лица, а сладкие, обжигающие горло коктейли стирают границы. Идеальное, хоть и временное, противоядие от магии, драконов и прочей мистической шелухи.
– А… пошли, – согласилась я с неожиданной для себя лёгкостью. Да. Нужно было забыться. Хотя бы на несколько часов.
Клуб оказался именно тем адским и прекрасным местом, которое мне было нужно. Музыка била в грудь физически, заставляя внутренности вибрировать. Стробоскопы выхватывали из темноты обрывки лиц, улыбок, движений, создавая ощущение калейдоскопа из плоти и эмоций. Мы с девчонками слились с толпой, кричали что-то невнятное друг другу прямо в уши, смеялись до слёз над каким-то пустяком. Я пила свой ярко-розовый «Космополитен», чувствуя, как сладкая прохлада разливается по телу, и заставляла мозг концентрироваться только на сиюминутном: вот этот бит, вот этот поворот бедра, вот визг Вики, когда её кто-то толкнул.
Потом в моём поле зрения возник он. Высокий, в простой, но стильной рубашке, с лёгкой, непринуждённой улыбкой, в которой не было ни капли той древней, всепоглощающей серьёзности. Предложил потанцевать. Его звали Ян. Мы танцевали. Его руки лежали на моей талии уверенно, но без той первобытной, заявляющей права собственности хватки. От него пахло хорошим парфюмом, дорогим мылом и лёгким запахом виски. Ни капли дыма, камня или дикой горной свежести. Я разрешила себе забыть. Забыть о порталах, о судьбе, о тяжёлом, полном немого вопроса взгляде из другого измерения. Я была просто Машей. Девушкой, которая флиртует с симпатичным незнакомцем под давящий бит. Это было просто. Безопасно. По-человечески.
На прохладном воздухе, когда от музыки в ушах ещё стоял звон, реальность начала возвращаться обрывками. Ян, заметно разогревшийся, стал настойчиво предлагать «продолжить» у него. Его губы, влажные и настойчивые, скользнули по моей шее, голос стал сиплым.
– Ты просто огонь, я таких не встречал…
Внутри что-то ёкнуло и похолодело. Это было не то. Фальшиво, пошло и… пусто. Я вежливо, но твёрдо отказалась, почти вырвалась, поймала первую попавшуюся машину и уехала. Дома я рухнула в свою кровать, как подкошенная. Я провалилась в сон с тяжёлой, гудевшей головой и смутным, липким чувством вины, будто совершила какую-то мелкую, но непоправимую подлость.
Открыла глаза. Знакомая прохлада каменных стен, мягкий свет от магических светильников. Я стояла на высоких шпильках, которые впивались в ковёр. Короткая, облегающая, как вторая кожа, юбка из чёрного латекса задиралась при малейшем движении. Топ с глубоким-глубоким вырезом оставлял на виду больше, чем скрывал. Я чувствовала, как тушь слиплась в комки на ресницах, а стойкая помада лежала на губах плотным, чуждым слоем. Я была ходячим воплощением ночного кошмара ретроградного моралиста.
Игнат стоял в трёх шагах. Не приближался. Не отступал. Он смотрел. Его взгляд, обычно такой пронзительный и ясный, теперь медленно, с неподдельным, нарастающим шоком, скользил по мне – от кончиков шпилек, вдоль ног, задерживаясь на сантиметрах ткани на бёдрах, поднимаясь к открытым плечам и глубокому вырезу. В его глазах читалось не просто удивление. Это было изумление.
– Привет, – выдавила я, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар. Чёрт, надо было переодеться! Он видел меня в пижаме с зайчиками, в старом растянутом свитере, сонную и растрёпанную. Но никогда – вот так. Чужую. Чужеродную.
– Что… – его голос прозвучал приглушённо, будто он говорил сквозь вату. Он ткнул пальцем в воздух в мою сторону. – Что это на тебе?
– Э-эм… – я инстинктивно потянула подол юбки вниз, пытаясь сделать её хоть чуть длиннее. Бесполезно. – Мы были в клубе. Я… заснула, не переодевшись.
– Клуб? – он переспросил, и это слово на его языке прозвучало как нечто экзотическое и слегка отвратительное. – Игорный дом? Зал для игр в кости?
– Нет! – я замотала головой, и тяжёлые серьги ударили меня по щекам. – Танцевальный. Там играет музыка, и люди танцуют.
– В этом? – он сделал резкий, рубящий жест от моего лица до колен. Его взгляд снова прилип к открытой коже, и в глубине глаз вспыхнул первый, крошечный уголёк чего-то тёмного. – Ты же… ты почти обнажена. И другие… видели тебя такой?
– Ну, да, – попыталась я парировать, чувствуя, как внутри закипает глупое, защитное раздражение. – Но у нас это нормально! Твоя… Дана, – я с силой выплюнула имя, – тоже, я уверена, носила не только платья до пят!
– Не такие! – его голос наконец сорвался, обнажив стальную, ледяную жилу. Он сделал шаг вперёд, и я почувствовала, как от него веет не привычным теплом, а холодным гневом. – Это не одежда! Это… это какая-то насмешка! Ремень на моём мече шире, чем эта тряпка!
Он вдохнул, и его ноздри дрогнули.
– От тебя пахнет спиртным и чем-то горьким, – проскрежетал он. – С кем ты была?
– С подругами! И… с друзьями, – быстро, почти испуганно, ответила я.
– С друзьями, которые ставят метку? – он выдохнул последнее слово с таким презрением, что мне стало физически больно.
– Какую метку?
Не понимая, я подошла к огромному, в рост человека, зеркалу в массивной раме, и застыла. На бледной, почти фарфоровой коже шеи, чуть ниже мочки уха, алел свежий, отчётливый след. Засос. Яркий, пошлый, неопровержимый. Проклятый, пьяный, навязчивый Ян! В глазах потемнело от ярости и стыда.
В зеркале я увидела и его. Игнат стоял, сцепив руки за спиной. Жевательные мышцы на его скулах ритмично, с силой вздрагивали. А в его глазах, чёрных и бездонных, бушевала уже не буря – целая вселенская ярость. Ревность, гнев, непонимание и что-то древнее, хищное, едва сдерживаемое.
– А у тебя… здесь есть ванная? – пролепетала я тонким, чужым голосом, отчаянно пытаясь найти выход, смыть с себя этот позор, эти духи, эту помаду. – Она тут?
Не дожидаясь ответа, я рванула к ближайшей двери и толкнула её. Угадала. За ней открылось пространство с массивной каменной купелью и полками с флаконами. Я влетела внутрь и захлопнула дверь, прислонившись к ней спиной, как к последнему оплоту. Скинула ненавистные, впивающиеся в ноги шпильки. И в этот же миг из спальни донёсся оглушительный, сокрушительный ГРОХОТ. Звон разбитого хрусталя, тяжёлый удар. Сердце упало в пятки. Он что, потерял сознание? Или…
Я приоткрыла дверь на сантиметр и высунула голову.
– Что это было?
Он стоял недалеко, спиной ко мне, лицом к стене, прямо рядом с дверью в ванную. Его плечи были неестественно напряжены, спина – прямой и жёсткой линией.
– Мимо двери прошёл, – прозвучал его голос, низкий, хриплый, будто прошедший через гравий.
Я выглянула дальше. В монолитном, вековом камне стены зияло свежее, глубокое углубление. От него, как лучи от взрыва, расходилась паутина трещин. Размер и форма идеально совпадали с его сжатым кулаком. Он ударил. Со всей силой, на которую был способен. Не в меня. В камень. Сдерживая того самого, дикого зверя, что рвался наружу.
– Игнат… – мой голос сорвался на шёпот. – Прости. Давай… давай я лучше уйду? Приду завтра, когда…
– Нет. – он всё ещё не смотрел на меня, но это одно слово, вырвавшееся сквозь стиснутые зубы, было похоже на лязг опускающейся решётки. Потом он медленно, с нечеловеческим усилием, повернул голову. Его профиль был резок. Вся его сущность была направлена на то, чтобы сохранить контроль. – Иди. В ванну. Смой. Всё это. Сейчас же.
Глава 18
Игнат
Дверь в ванную закрылась с тихим, но окончательным щелчком. А её образ – этот чуждый, откровенный, почти нагой, с алеющей, как клеймо, отметиной на шее – так и остался витать в воздухе, обжигая сознание. Она… Что она делает? Пытается забыться в последние дни, оставшиеся до нашего соединения? Наслаждается своей свободой, своей жизнью без меня? Или…
Нет. Мысль была острее и чернее. Другой? Желудок сжался в тугой, болезненный узел. Нет, не может быть. Тогда бы я почувствовал. Чужой запах, чужую энергетику – это въедается в ауру, её не смоешь парфюмом. Это случилось сегодня. Только что. Как вспышка, как предательский выпад из-за угла.
Почему? Ярость отступила на мгновение, уступив место куда более страшному, подтачивающему чувству – сомнению. Неужели… я так плох? Недостаточен? Не способен дать ей то, что нужно? Глупый, чисто человеческий вопрос, от которого дракон в глубине души издал низкий, угрожающий рык. Мы знаем, что это не так, – будто говорил этот рык. Наши связи глубже, наши ночи жарче любого человеческого огня. Но знаем мы и другое, из горькой мудрости наших кланов: у дракониц, в отличие от драконов, нет врождённого, звериного инстинкта верности. Они могут изменить. Не по прихоти, а только в одном случае – если муж заслужил. Пренебрежением. Слабостью. Душевной чёрствостью.
Чем же я заслужил? – вопрос молотом ударил в самое нутро. Что я сделал не так? Я отдавал ей всё своё внимание, каждую крупицу нежности, на какую только способен. Я ждал, считая минуты. Я готовил ей будущее, высекая его из камня и вышивая на ткани. Где моя ошибка? За какое упущение, за какую оплошность она… она позволяет другим касаться её?
Алая метка на её шее пылала в моём воображении ярче боевого штандарта. Сейчас бы найти того, кто осмелился… Ощущение было физическим – сжавшиеся кулаки, напряжённые челюсти, дикое, первобытное желание найти, вырвать, растоптать. Мгновенно. Без лишних слов. Без следов.
Я заставил себя выдохнуть, отбросив эти кровавые видения. Сейчас они были бесполезны. Сейчас важно было другое. Я одним резким движением стянул с себя тунику и штаны и вошёл в ванную. Тёплый, густой пар, напоенный ароматами горных трав и сандала, обволок меня. Она лежала на мраморном краю купели, запрокинув голову, глаза закрыты. Вся эта чуждая яркость с неё смыта. Теперь её тело, чистое и бледное, было почти скрыто шапкой белоснежной пены. Она казалась уставшей до предела и… беззащитной. Такой, какой я её знал и любил. Моей.
– Игнат? – она приоткрыла глаза, и в глубине мелькнуло удивление.
Я не стал ничего спрашивать. Слова были сейчас лишними, они могли только ранить. Я просто вошёл в воду, заставляя её волноваться, и приблизился.
– Позволь, – мой голос прозвучал тихо, почти шёпотом, но с непоколебимой твёрдостью. – Позволь мне вымыть тебя.
Она молча кивнула, снова закрыв глаза, словно сдаваясь. Я взял кусок мыла, пахнущего мёдом и лавандой, и мягкую губку из морской пены. Начал с её волос, погружая пальцы в мягкие пряди, тщательно массируя кожу головы. Я смывал не просто пот и пыль. Я смывал остатки того мира, запах чужих духов, клубной духоты, следы чужого дыхания. Потом двинулся ниже: плечи, изгиб спины, руки. Каждое движение было медленным, осознанным, почти священнодействием. Я лучше, – неумолимо стучало в висках. – Я докажу это. Я буду так хорош для тебя, что мысль о другом покажется кощунством. Даже когда ты там, одна, ты будешь чувствовать моё прикосновение.
Когда вода начала остывать, я аккуратно вынул её из купели, завернул в огромное, пушистое полотенце и на руках отнёс в спальню. Уложил на постель, застеленную мягчайшими мехами. Обтирал насухо с сосредоточенной нежностью, будто имел дело с драгоценнейшим хрупким артефактом. Провёл ладонью по её влажным волосам – и под лёгким всплеском магии они стали сухими, шелковистыми и послушными.
А потом я начал целовать. Не спеша. С методичностью полководца, завоёвывающего потерянную территорию. Шею – особенно тщательно, сантиметр за сантиметром, словно пытаясь своей кожей и губами стереть ту, чужую отметину. Плечи, ключицы. Я спускался ниже, оставляя поцелуи на каждом ребре, на мягкой плоскости живота. Я хотел не заклеймить её снова, а стереть всё лишнее сотнями моих, единственно верных прикосновений. Спустился ещё ниже, к самой её сути, и начал ласкать языком. Медленно. Внимательно. Изучая каждый её вздох, каждое мелкое подрагивание.
Она застонала, её пальцы впились в мех под ней.
– Игнат, не надо… – её голос был слабым, в нём звучала не просьба остановиться, а признание собственной уязвимости, смешанной с усталостью.
Я приподнялся, чтобы видеть её лицо, залитое стыдливым румянцем.
– Не нравится? – спросил я, и в ровный тон сознательно вплелась ядовитая нить той самой, гложущей ревности. – Он делает это лучше?
Зачем я это спросил? Чтобы снова вонзить нож в собственную рану? Чтобы эта чёрная, холодная змея недоговорённостей и подозрений снова подняла голову?
– Игнат, нет никого! – она открыла глаза, и в них вспыхнуло что-то вроде отчаяния. – Этот засос… это не «метка», не клеймо! Это просто… сильно поцеловали. Случайно. Это была глупость, я не хотела! Больше ничего не было. Я клянусь тебе.
Я смотрел на неё, проводя подушечками пальцев по нежной коже внутренней стороны её бедра. Правда? Или просто ловкие слова, чтобы утихомирить зверя, почуявшего угрозу? Чёрт возьми, мало мне дневных битв и придворных интриг, теперь я должен ещё и в этом сомневаться, гадать, терзаться?
Я не стал больше спрашивать. Снова опустился к ней и возобновил ласки, но теперь с новой, почти яростной интенсивностью. Я входил в неё языком глубже, чувствовал, как содрогается всё её тело, как оно отзывается на мои требования, на моё владение. Ласкал её так долго и так искусно, пока она не сошла с ума, не выгнулась дугой, не закричала моё имя, и не обрушилась в пучину наслаждения, кончая в судорогах, которые я чувствовал на своих губах и пальцах.
Я прилёг рядом, переводя дух, и снова начал целовать её тело. Теперь нежно, почти расслабленно. Водил губами вокруг твёрдых, чувствительных сосков, гладил бока, бёдра, пока она снова не начала откликаться, не задышала прерывисто, не потянулась ко мне с тихим, нуждающимся стоном.
Только тогда я вошёл в неё. Нежно, но абсолютно, до самого предела, и начал любить её. Не просто совершать движение, а творить ритуал. Медленно, вымеряя каждый толчок, каждый уход, чтобы он был идеальным. Потом снова и ещё раз. Я не просто хотел её. Я хотел насытить её. Насытить собой до краёв, до самой последней клеточки. Чтобы в её памяти, в её плоти, в самой её сути не осталось ни малейшей щели для кого-то другого. Чтобы даже мимолётная мысль о постороннем вызывала лишь смутное, стыдливое воспоминание о моей силе, моей нежности, моей всепоглощающей, безраздельной страсти.
Я любил её несколько раз. До полного изнеможения. До той грани, где она уже не могла ничего, кроме как слабо стонать и цепляться за меня ослабевшими, беспомощными пальцами. Пока её глаза не закрылись – не от сна, а от полного, блаженного, животного истощения.
Вот так, – подумал я, глядя, как она засыпает, прижавшись щекой к моей груди, вся испещрённая следами моих поцелуев, как новой картой, начертанной поверх старой. – Хотя бы до следующей ночи. Хотя бы до завтрашнего заката в твоём мире, ты будешь помнить только меня. Только этот жар. Только эту боль. Только эту любовь.
Глава 19
Маша
Я проснулась утром с единственной мыслью, пульсирующей в висках: мне есть что доказывать.
Нет, не ему. Себе. Потому что увидеть в его глазах ту боль, ту чёрную, разъедающую ревность, тот сорвавшийся с губ вопрос: «Он лучше?» – было невыносимо. Это оставило глубокий, кровоточащий след где-то под рёбрами. Игнат сомневался во мне. В нас. В том, что я чувствую.
Я должна была стереть это сомнение. Сжечь дотла. Следующей ночью я приду к нему не в пижаме с зайчиками, не в клубном тряпье, которое неизвестно кто видел и трогал. Я приду к нему так, чтобы он забыл, как дышать.
Но сначала – оружие!
Утром я просто сказала.
– Пошли по магазинам. Хочу обновку.
Вика, конечно, удивилась – я не любительница шопинга, – но согласилась.
– Ты чего такая загадочная? – спросила она, когда я целенаправленно свернула к отделу белья. Даже не свернула – нырнула, как в омут с головой.
– Мне нужно оружие, – буркнула я, стараясь, чтобы голос звучал буднично.
– Оружие? – она хмыкнула, но в глазах заплясали чертики. – Ну, допустим. Для кого готовимся?
– Для себя, – отрезала я, перебирая кружево. Руки дрожали. Дурацкое волнение.
– Ладно, молчу, – Вика подняла руки в примирительном жесте, но улыбалась во весь рот.
Я перебирала шёлк, атлас, тончайшее кружево, и перед глазами стоял он. Его взгляд. Его руки. Та ночь, когда он смывал с меня чужой запах, смотрел с дикой ревностью и любил так, что я забыла, как меня зовут. Я хотела, чтобы следующая ночь была другой. Чтобы в его глазах не было боли. Только я. Только мы.
– Вот это, – продавщица достала комплект, от которого у меня перехватило дыхание.
Цвет слоновой кости. Кружевной лифчик на тонких бретельках, такие же трусики – невесомые, почти прозрачные. Поверх – длинный пеньюар из тончайшего шифона, расшитый мелкими цветами, которые, казалось, вот-вот оживут. Он струился в руках, как вода, как утренний туман. Это было не вульгарно. Это было красиво. Дорого. Женственно. И безумно соблазнительно.
– Беру, – выдохнула я, не глядя на ценник.
Вика присвистнула. – Ого. Ну, парень, держись.
Я промолчала. Она думала, что это для какого-то парня из университета. Пусть думает. Так безопаснее.
Весь день я прокручивала в голове, как это будет. Он сидит в кресле у камина, такой напряжённый, ждёт меня. А я появлюсь. Не из воздуха, как всегда – я войду. Медленно. Плавно. Как королева. Чтобы он успел рассмотреть каждую деталь, каждый сантиметр кружева, каждый блик света на коже.
К ночи я тряслась от волнения. Сердце колотилось так, что, казалось, разбудит Вику. Я лежала в темноте, сжимая в руках край одеяла, и твердила себе: «Ты сможешь. Ты должна».
Я провалилась в сон, и в этот раз всё было иначе. Я не просто открыла глаза в его комнате – я шла. Осознанно, по каменным коридорам его замка, чувствуя ступнями холодный пол, вдыхая запах древности и магии. Сердце колотилось где-то в горле, когда я приближалась к знакомой двери.
Дверь в его спальню была приоткрыта. Тёплый свет камина вырывался наружу, рисуя на каменном полу дрожащие полосы. Я толкнула дверь и шагнула внутрь.
Он стоял у камина, спиной ко мне. Одна рука опиралась на каминную полку, в другой – тяжёлый кубок. Плечи напряжены, крылья сложены за спиной, но даже в неподвижности чувствовалась скрытая буря. Наверное, снова пил. Пытался заглушить тоску. Или ревность. Или всё сразу.
Я тихо кашлянула.
Он обернулся и замер.
Кубок выпал из его пальцев. Я видела, как он летит – медленно, будто в замедленной съёмке – и с глухим стуком катится по ковру, расплёскивая тёмное вино. Игнат не заметил. Он смотрел на меня.
– Маша… – выдохнул он, и в этом имени было всё: шок, восторг, неверие.
Я сделала шаг вперёд. Пеньюар струился за мной, лёгкий, как дымка, как сновидение внутри сна. Сквозь кружево просвечивало тело, но не откровенно, а обещающе. Тонкие бретельки спускались с плеч, и я чувствовала, как его взгляд скользит по мне, обжигая кожу.
– Ты… – он сглотнул. Кадык дёрнулся. В чёрных глазах плескалось что-то невероятное. – Что это?
– Ты спрашивал, что носят в моём мире, – я улыбнулась, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё трепетало. – Вот. Для особого случая.
Он не двигался. Стоял, будто громом поражённый, и смотрел. Жадно. Не отрываясь. Его взгляд медленно скользил по мне – от лица, по шее, по открытым плечам, по кружеву, по ногам, которые виднелись в разрезе пеньюара. Я видела, как расширяются его зрачки, как учащается дыхание.
– Подойди, – попросил он хрипло. Не приказал. Попросил.
Я сделала ещё шаг. Ещё. Остановилась в шаге, чувствуя жар, исходящий от его тела. От него пахло дымом, вином и чем-то диким, первобытным, отчего подкашивались колени.
Его рука медленно, почти боязливо, поднялась. Пальцы коснулись края пеньюара на моём плече. Он провёл по тонкой ткани, по кружеву, и от этого простого прикосновения по всему телу побежали мурашки. Потом пальцы скользнули ниже, по обнажённой руке, оставляя за собой дорожку огня.
– Ты сошла с ума, – прошептал он, но в голосе не было упрёка. Было восхищение, смешанное с чем-то благоговейным. – Я чуть не убил себя от ревности, а ты… ты приходишь в этом?
– Чтобы ты запомнил, – ответила я, глядя ему в глаза. – Чтобы ни на секунду не сомневался, что другой не нужен. Никогда.
Его лицо дрогнуло. Та боль, те сомнения – они ещё были там, в глубине. Но сейчас они таяли, растворялись в его взгляде, уступая место чему-то огромному, всепоглощающему.
– Глупая, – выдохнул он и притянул меня к себе. Резко. Жадно.
Его пальцы впились в тонкую ткань на моей спине, прижимая меня к нему так, что я чувствовала каждую линию его тела. Он целовал меня исступлённо, как в первый раз – но теперь в этом не было отчаяния. Была благодарность и обещание. Его губы двигались по моим – требовательно, но нежно, и я таяла, растворялась в этом поцелуе, чувствуя, как его язык касается моего, как его дыхание становится моим.
Пеньюар соскользнул с моих плеч бесшумной волной, упал к ногам лёгким облаком. Я осталась в одном кружеве, подсвеченная золотым огнём камина.
Игнат отстранился на секунду, чтобы посмотреть. Просто посмотреть. Его взгляд скользил по мне, и я видела в нём не просто желание – я видела поклонение. Его пальцы коснулись кружева на груди, обвели край, спустились по животу, очертили линию бёдер.
– Ты убьёшь меня когда-нибудь, – прошептал он хрипло, проводя пальцем по тонкой бретельке, спуская её с плеча. За ней последовала вторая. Кружево скользнуло вниз.
– Но не сегодня, – выдохнула я, чувствуя, как его руки обхватывают мою талию.
– Не сегодня, – согласился он и подхватил меня на руки.
Он опустил меня на кровать – на эти мягкие меха, которые помнили все наши ночи. Навис сверху, разглядывая меня так, будто я была самым прекрасным творением во всех мирах. Его пальцы касались моей кожи – медленно, благоговейно. Он гладил мои плечи, ключицы, спускался ниже, к груди, и каждое прикосновение отзывалось во мне дрожью.
– Я люблю тебя, – прошептал он, глядя в глаза. – Ты слышишь? Я люблю тебя так, что это больно. Так, что я готов сжечь весь мир, если кто-то посмеет на тебя посмотреть.
Я не ответила словами. Я притянула его к себе и поцеловала.
Его руки блуждали по моему телу, изучая, запоминая. Губы касались шеи – там, где ещё вчера алела чужая метка, которую он стёр своими поцелуями. Теперь он целовал это место снова и снова, будто закреплял за собой право собственности. Мягко. Нежно. Почти ритуально.
– Моя, – шептал он между поцелуями, спускаясь ниже. – Только моя.
Его губы накрыли сосок, и я выгнулась, вцепившись пальцами в его волосы. Он ласкал меня медленно, с наслаждением, словно смакуя каждую секунду. Язык описывал круги, дразнил, заставлял забыть, как дышать. А его руки тем временем скользили по бедрам, поглаживая, разжигая огонь.
– Игнат… – выдохнула я, и мои пальцы сжались в его волосах сильнее. – Пожалуйста…
– Что, моя хорошая? – его голос был низким, хриплым, полным такой нежности, что сердце заходилось. – Скажи, чего ты хочешь.
– Тебя. Всего.
Он улыбнулся – той самой улыбкой, от которой у меня подкашивались колени – и продолжил спускаться ниже. Его губы целовали живот, бёдра, внутреннюю сторону бедра – там, где кожа особенно чувствительная. Я дрожала под его поцелуями, чувствуя, как волна наслаждения нарастает, поднимается откуда-то из самой глубины.
А потом его язык коснулся самого сокровенного места.
Я закричала вцепившись в меха. Он ласкал меня с той же нежностью, с тем же вниманием, что и всегда, но сегодня в этом было что-то особенное. Он не просто доставлял мне удовольствие – он поклонялся мне. Доказывал. Убеждал.
– Игнат… я сейчас… – выдохнула я, чувствуя, как волна поднимается всё выше.
Он не остановился. Наоборот, ускорился, углубил ласку, и меня накрыло с головой. Я выгнулась, ослепнув на мгновение от яркой вспышки удовольствия, и почувствовала, как он ловит мои стоны губами, продолжая ласкать, продлевая наслаждение, пока последние судороги не стихли.
Я лежала, тяжело дыша, и смотрела, как он поднимается надо мной. В его глазах плескалась та же нежность, то же обожание. Он наклонился, поцеловал меня – медленно, глубоко, давая почувствовать себя на моих губах.
– Ты такая красивая, когда кончаешь, – прошептал он. – Такая моя. Вся моя!
Я обвила его ногами, притягивая ближе, чувствуя, как его возбуждение касается моего бедра. – Я хочу тебя, – сказала я просто. – Прямо сейчас.
Он вошёл в меня медленно. Невероятно медленно. Заполняя до самого предела, давая почувствовать каждое движение, каждое биение своего сердца. Я ахнула, вцепившись в его плечи, чувствуя, как хорошо, как правильно, и невыносимо прекрасно.
Он двигался во мне – медленно, глубоко, выверяя каждое движение. Его губы не отрывались от моей шеи, плеч, губ. Он шептал что-то на своём языке – древние слова, от которых по коже бежали мурашки, от которых внутри всё сжималось от сладкой истомы.
– Ты чувствуешь? – шептал он. – Чувствуешь, как мы связаны? Как бьются наши сердца в унисон?
Я чувствовала. Каждой клеточкой. Каждым нервом.
Он ускорился – чуть-чуть, самую малость, и внутри меня начало закручиваться новое наслаждение. Я застонала, впиваясь ногтями в его спину, чувствуя, как под пальцами перекатываются мышцы, как напряжены его крылья.
– Игнат… я…
– Да, – выдохнул он мне в губы. – Со мной. Вместе.
И мы разбились о берег одновременно. Он застонал, вжимаясь в меня до предела, а я закричала, чувствуя, как его пульсации внутри вторит моим собственным судорогам. Мир взорвался миллионом искр, рассыпался, а потом собрался заново – только теперь мы были одним целым.
Я лежала, уткнувшись носом в его шею, чувствуя, как бьётся его сердце – так же бешено, как моё. Его пальцы гладили мои волосы, спутанные, влажные от пота. Второй рукой он обнимал меня, прижимая к себе так крепко, будто боялся, что я растворюсь.
В ту ночь мы любили друг друга снова и снова. Не торопясь. Смакуя каждое мгновение. Иногда он был нежен, почти до слёз. Иногда – чуть требовательнее, но я знала: это не приказ. Это просьба. Мольба о том, чтобы я была с ним, чувствовала его, не отпускала.
Под утро, когда за окном начало сереть небо (здесь, в его мире, тоже наступал рассвет), он прижал меня к себе и прошептал.
– Спасибо.
– За что? – спросила я, уже проваливаясь в дремоту.
– За то, что ты есть. За то, что ты пришла. И за это… Я никогда не забуду. Как ты вошла. Как смотрела. Как любила меня сегодня.
– Я всегда тебя люблю, – ответила я, чувствуя, как сон забирает меня в свои объятия. – Всегда, слышишь? Никогда не сомневайся.
Он поцеловал меня в висок, и я уснула с улыбкой, чувствуя, как его пальцы перебирают мои волосы, а сердце поёт от счастья.
Я выиграла. Не битву с его ревностью – я выиграла его сердце. Окончательно и бесповоротно.
А в моём мире наступало утро, и Вика даже не догадывалась, какая ночь была у меня на самом деле.
