Текст книги "Мой кошмарный роман (СИ)"

Автор книги: Надежда Паршуткина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)

Глава 8

Я поехала к маме на автобусе, который трясся по заснеженной дороге в пригород. Дома меня действительно ждал ураган по имени мама. Лопнувшие банки с огурцами были объявлены «семейной катастрофой», а Маруся, наша корова, мычала в сарае, не в силах отелиться. Именно поэтому я была срочно вызвана в тыл. Весь день прошел в суете: мыла полы от рассола, уговаривала и помогала ветеринару, бегала за горячей водой и тряпками. К вечеру я валилась с ног и, едва коснувшись подушки в своей старой комнате, провалилась в тяжелый, безсновидный сон.

Посреди ночи мама растолкала меня – началось. Мы снова помогали Марусе, и к рассвету на свет появился шаткий, мокрый теленок. Засыпала я уже при дневном свете, совершенно обессиленная, и сон снова настиг меня быстро.

И снова он пришел. Не сразу, сначала я просто оказалась в комнате. Но это была не серая камера. Стены были сложены из того же грубого камня, но светлого, почти песочного оттенка, и на них горели бра с теплым, живым пламенем свечей. Под ногами – толстый, мягкий палас темно-синего цвета, в который утопали босые ступни. Комната была просторной, мужской. Массивный деревянный стол, заваленный свитками и книгами, тяжелый сундук, и в центре – широкая кровать с темным, по-видимому, дубовым изголовьем, застеленная простынями из грубого, но чистого льна и покрытая меховыми шкурами.

Пока я, ошеломленная, осматривалась, за моей спиной раздались шаги. Тяжелые, мерные, я обернулась.

Он стоял в дверном проеме, прислонившись к косяку. В простой темной тунике, подпоясанной кожаным ремнем, и мягких штанах. На ногах – сапоги. Его черные волосы были слегка растрепаны, а в глазах, вместо привычной злости или усталости, горел странный, ликующий огонек.

– Ты пришла! – сказал он, и в его низком голосе прозвучала неподдельная, почти детская радость.

Во мне что-то ёкнуло.

– Ты что, мне теперь каждую ночь сниться будешь? – взвыла я, чувствуя, как теряю последние остатки самообладания. – Это же ненормально! Мне, наверное, к врачу надо, к психиатру!

Радость на его лице померкла, сменившись напряжением.

– Где ты была? – спросил он, делая шаг внутрь. – Почему не прошла через портал? Мы же договаривались на полночь!

Неловкость и досада скрутили меня в узел. В суматохе с коровой я и правда забыла. Вылетело из головы напрочь.

– Блин, – сдавленно призналась я, отводя взгляд. – Я забыла.

Он замер. Потом тихо, беззлобно выдохнул.

– Забыла… А я столько сил впустую вбухал.

Он не кричал. В его голосе слышалась лишь усталая, горькая досада. Он подошел ближе, и теперь я видела тени под его глазами, следы настоящего изнеможения на лице.

– Маша, – сказал он мягко, и мое имя на его языке звучало как-то по-новому, ласково. – Теперь придется ждать до следующего полнолуния. Целый месяц.

Месяц этих снов? Месяц этой неопределенности? Паника снова подступила к горлу.

– А может, ну его, этот портал? – быстро, с надеждой затараторила я, отступая к кровати. – А? Давай так: ты про меня забываешь, я про тебя тоже. Идет? Просто сделаем вид, что это была одна большая, дурацкая ошибка.

Он остановился как вкопанный.

– Ошибка? – переспросил он тихо, и в этом одном слове прозвучала целая буря.

– Да, – прошептала я, уже не веря своим словам. – Вся эта ситуация. Только, пожалуйста… не снись мне больше.

Он смотрел на меня так, будто я ударила его. По-настоящему, физически.

– Я тебя тоже просил, – сказал он, и его голос снова обрел стальную твердость. – Говорил «пожалуйста». Ты послушала? Нет. Ты дочитала заклинание до конца. А теперь для тебя это просто «ошибка»? Да?

Он делал шаг ко мне, неспешный, но неумолимый. Я отступала, пока не почувствовала за спиной край массивной кровати.

– Я нечаянно! – выкрикнула я в свое оправдание, садясь на край. – Это была игра! Я не хотела!

– Тогда я тоже, – резко парировал он, нависая надо мной. – Нечаянно.

Прежде чем я успела что-то сообразить, он в два быстрых шага оказался рядом. Его руки обхватили меня – одна легла на талию, другая вцепилась в волосы на затылке. Он притянул меня к себе так резко, что у меня перехватило дыхание, и поцеловал.

Это не было нежностью. Это было заявлением. Властным, требовательным, полным такой неистовой, накопленной страсти, что у меня потемнело в глазах. Его губы были горячими, настойчивыми, они двигались против моих, словно хотел вобрать в себя само мое дыхание, мою суть. В этом поцелуе была злость, отчаяние, давняя, томительная жажда и что-то еще… что-то такое, от чего все внутри дрогнуло и поплыло. Я замерла, парализованная шоком и этим всепоглощающим ощущением.

– Пусти, – еле выдохнула я ему в губы, когда он на секунду ослабил хватку.

– Ну уж нет, дорогая, – прошептал он хрипло, и его губы сорвались с моих, чтобы обжечь горячими, влажными поцелуями шею. Он вел меня назад, к изголовью кровати, а его рот спускался ниже, выискивая чувствительную кожу у ключицы. Каждое прикосновение его губ зажигало под кожей крошечные молнии, бежавшие прямо к низу живота. – Ты начала эту игру. Доиграй до конца.

Я пыталась оттолкнуть его, но мои руки, упершиеся в его мощную грудь, не слушались. Они чувствовали жар его тела сквозь тонкую ткань туники, твердые мышцы, бешеный стук сердца, который совпадал с моим собственным. Он поймал одну из моих рук, прижал ее к меху над изголовьем, и его пальцы сплелись с моими.

– Игнат… – попыталась я протестовать, но имя вышло предательски тихим, сдавленным.

– Мария, – ответил он шепотом, и в его голосе снова прозвучала та самая, сметающая все преграды нежность. Другой рукой он скользнул под край моей майки, и его ладонь, горячая и шершавая, коснулась обнаженной кожи на животе. Я вздрогнула всем телом.

Больше не было слов. Было только ощущение. Ощущение его веса, мягко прижимающего меня к постели, запаха его кожи – дымного, древесного, с оттенком железа и ночного ветра. Ощущение того, как он, не торопясь, почти с благоговением, снимает с меня одежду, и его взгляд, тяжелый и восхищенный одновременно, скользит по моему телу. Я видела, как темнеют его зрачки, как напряжение в его челюсти сменяется сосредоточенной, жадной нежностью.

Когда он вошел в меня, это было неизбежностью. Острое, щемящее чувство наполненности, смешалось с волной такого дикого, первобытного удовольствия, что я вскрикнула, вцепившись ему в плечи. Он замер на мгновение, прижав лоб к моему плечу, словно и сам был потрясен силой этого соединения. Потом он начал двигаться. Медленно, глубоко, выверяя каждый толчок, каждый отход, будто это был сложный, священный ритуал. Его дыхание становилось все более прерывистым, горячим у моего уха.

Я забыла, где я, кто я. Перестала сопротивляться, потому что само сопротивление стало бессмысленным перед лицом этого всепоглощающего ощущения. Мои ноги обвились вокруг его бедер, пальцы впились в его спину, чувствуя под ними игру мощных мышц. Он отвечал на каждое мое движение, каждый стон, будто читал меня, как открытую книгу. Он шептал что-то на незнакомом, гортанном языке, и эти слова, как заклинания, раскаляли кровь еще сильнее.

Волна нарастала медленно, неумолимо, собираясь где-то глубоко внизу живота. А когда она наконец накрыла, это было похоже на маленькую смерть и новое рождение одновременно. Я выгнулась, закинув голову, и мир взорвался искрами за закрытыми веками. Он последовал за мной почти сразу, с низким, сдавленным стоном, вжавшись в меня всем телом, и в этом последнем, отчаянном толчке было что-то похожее на капитуляцию.

Тишина, которая воцарилась потом, была густой, звенящей, наполненной только нашим тяжелым дыханием и треском догорающих свечей в бра. Он не отпускал меня, оставаясь внутри, его лицо было утоплено в изгибе моей шеи. Его вес давил, но это было приятно, по-своему уютно. Я лежала, глядя в темноту под балками потолка, чувствуя, как безумный стук сердца понемногу замедляется, а в членах разливается тяжелая, сладкая истома.

Он первым нарушил тишину, его голос был глухим, хриплым от страсти.

– Ошибка ли? – прошептал он прямо в мою кожу.

У меня не нашлось ответа. Только тихий, неуверенный вздох. Он наконец приподнялся на локтях, чтобы посмотреть на меня. Его черные глаза, теперь без единого намека на металл, были темными, глубокими, как ночное небо. В них читалось то же смятение, что и во мне.

– Теперь, – сказал он тихо, проводя пальцем по моей растрепанной пряди волос, – ты уж точно не забудешь, и я – тоже.

Глава 9

Я проснулась с ощущением, будто прошла через марафон, а не провела ночь во сне. Все тело ныло приятной, глубокой усталостью, мышцы были расслаблены и в то же время чувствительны, как после настоящей… близости. Я села на кровати, охватив голову руками. Воздух в комнате пах пылью и яблоками, а не дымом и кожей, но воспоминания были настолько яркими, тактильными, что казались реальнее этого утра.

«Почему он мне снится? Кто он? Какой портал? И почему эти комнаты… они как в замке, в какой-то древней крепости?»

Я умылась ледяной водой, стараясь стряхнуть оцепенение. Вода обжигала кожу, но не смывала ощущений. Его прикосновения, его поцелуи, вес его тела, низкий стон у моего уха – все это было выжжено в памяти, в нервах. Как такое возможно во сне? Сны ведь бывают размытыми, обрывчатыми. А это… это была полнота, которую я не испытывала никогда наяву.

Я сидела за кухонным столом у мамы, бесцельно ворочая ложкой в остывающей каше, и не могла выбросить его из головы. Мысли кружились вокруг него, как мотыльки вокруг огня. «Игнат». Имя отдавалось эхом где-то глубоко внутри, вызывая странное тепло и одновременно леденящий страх.

– О, ты себе татуировку сделала? – мамин голос прозвучал прямо над ухом. Она ставила на стол чашку с чаем. – А почему мне не сказала? Красиво, вроде.

– Что? – я очнулась, недоумевая.

Мама кивнула на мою руку. Я медленно опустила взгляд на левое запястье и замерла.

Вокруг запястья, будто тончайшая кружевная манжета, вился изящный рисунок. Не просто линии – это были тончайшие стебельки, маленькие, идеально прорисованные розочки с крошечными шипами и резные листики. Узор был сложным, искусным, словно работа ювелира, и имел легкий, едва уловимый серебристый отлив на смуглой коже. У меня НЕТ татуировок. Я их панически боюсь.

– Это… это не я, – пробормотала я, хватая руку другой ладонью. Кожа под рисунком была обычной, гладкой. Рисунок же казался частью ее, но не татуировкой в привычном понимании – не было ни припухлости, ни красноты. Он просто был.

Я вскочила и бросилась к умывальнику, с яростью стала тереть запястье мылом, потом жесткой стороной губки. Кожа покраснела и зачесалась, но узор не тускнел, не сдвинулся ни на миллиметр. В панике я схватила с полочки жидкость для снятия лака, налила на ватный диск и с отчаянием принялась скрести. Пахло ацетоном, кожу жгло, слезились глаза, но серебристые розочки продолжали безмятежно цвести на моем запястье.

– Что ты делаешь? С ума сошла! – закричала мама, вырывая у меня из рук бутылку. – Сожжешь кожу!

Я отшатнулась, прислонилась к печке и просто смотрела на эту метку. Дрожь, мелкая и неконтролируемая, пробежала по всему телу. Что это за ерунда? Что происходит?

Я опустилась в старое вольтеровское кресло у окна и уставилась в зимний сад, не видя его. Мама, ворча, ушла во двор – разговаривать с соседкой Анной Петровной. Их голоса доносились через приоткрытую форточку.

– …а наша Маруся, представляешь, всю ночь мучилась! – несся мамин взволнованный голос. – А ты бы знахарку позвала, Галина, – отвечал спокойный, неторопливый голос соседки. – Она бы шепнула, травкой попоила – и теленочек бы сам как миленький вышел. У нее рука легкая.

«Знахарка!»

Слово ударило в сознание, как молния. Я вскочила с кресла. Да! Если кто и знает, что со мной творится, так это она. Та самая старуха на окраине деревни, про которую все говорили, что она «ведьма», но в трудную минуту все равно шли к ней – за травкой от простуды, за советом, за «шепотком».

Я наскоро накинула куртку и, не сказав маме ни слова, почти побежала на окраину, к тому самому покосившемуся, но удивительно уютному на вид домику с резными наличниками.

Стучала в дверь долго, почти отчаявшись. Наконец дверь со скрипом приоткрылась. На пороге стояла невысокая, очень худая старуха. Не страшная, не зловещая. Ее лицо было изрезано глубокими морщинами, как картой прожитых лет, а глаза, маленькие и необычайно яркие, пронзительно-синие, смотрели на меня так, будто видели насквозь.

– Здравствуйте, – выдохнула я, внезапно оробев.

– Здравствуй, – кивнула она и, не спрашивая, отступила, пропуская меня внутрь.

В доме пахло сушеными травами, воском и печеным хлебом. Было чисто, просто и как-то по-домашнему спокойно.

– Зачем пришла, девонька? – спросила она, усаживаясь за стол и указывая мне на табурет напротив.

Я выложила ей все. Всю правду, от первого видения в зеркале до сегодняшнего пробуждения с татуировкой. Рассказала про книгу, которая изменилась, про сны-кошмары, про сны… другого свойства. Про угрозы и про поцелуи. Про портал и полнолуние. В конце, дрожащей рукой, протянула ей запястье с серебристым узором.

– Вот, – закончила я, и голос мой сорвался. – Я не понимаю, что это, и я боюсь.

Старуха долго молчала разглядывала татуировку, почти не мигая. Потом вздохнула, тяжело, из самой глубины.

– Почему приворот не отменила, когда была возможность? – спросила она просто.

– Я… я не знала, что это возможно! И как?! – воскликнула я. – Скажите, как его отменить? Почему я его в нашем мире не вижу, только во снах? Почему сны такие… настоящие?

– Да помолчи ты, дай подумать, – отмахнулась она, но не сердито, а с сосредоточенностью.

Она встала, достала с полки колоду карт, потрепанную, засаленную. Разложила их на столе особым узором, долго вглядывалась, перекладывала. Потом взяла с полки пучок каких-то трав, подожгла его над глиняной миской, что-то быстро и неразборчиво зашептала, наблюдая за дымом. Пепел высыпала на ладонь, посмотрела на узор. Снова вернулась к картам. Казалось, прошла целая вечность.

Наконец она подняла на меня свои синие, пронзительные глаза. В них не было страха, но была суровая, безрадостная ясность. – Плохо дело, девка. Очень плохо.

У меня похолодело внутри. – Что? Что плохо?

– Ты своим дурацким заклинанием, – сказала она медленно, – не просто приворожила мужчину. Ты связала с ним свою жизнь. Намертво. Время на отмену вышло. Теперь вы связаны. Пока смерть не разлучит. А может, и после нее.

– Но… сны…

– Сны – это мост. Он не из нашего мира. Я вижу… другое небо над его головой, другую землю под ногами. Мир, где магия – не глупая девчоночья игра, а часть всего сущего, как воздух. Этот узор, – она ткнула пальцем в мое запястье, – тому свидетель. Он не просто смирился с твоим приворотом. Он его… принял и скрепил. Ты понимаешь? Он еще и обручился с тобой. Обменялся клятвами, пусть и в твоем сне. Чтобы уже никто и ничто не смогло разорвать нити, что вас теперь связывают.

От ее слов стало физически дурно. Я сглотнула комок в горле. – Мы не венчались… Мы даже не говорили о таком.

– Я не знаю, что вы там делали, – сухо сказала старуха, – но этот знак, девка, – это печать. Знак того, что ты теперь его жена. В его мире. По его законам.

– Как жена?! – голос мой взвизгнул от нелепости и ужаса. – Я его даже не знаю! Я не хочу этого!

Старуха лишь бессильно развела руками, и в этом жесте была вся мудрость и все бессилие возраста. – Хотела – не хотела… Заклятье сильнее твоих хотений. Ты его запустила. Теперь пожинай.

– Как мне все вернуть? Как разорвать это? – спросила я, и в голосе прозвучала последняя, отчаянная надежда.

Она посмотрела на меня долгим, печальным взглядом и покачала головой. – Никак, милая. Пути назад нет. Смирись.

В комнате повисла тихая, окончательная тишина. Давящая. Безнадежная.

– Спасибо, – прошептала я автоматически, вставая. Помня деревенский обычай, порылась в кармане и достала гребень из слоновой кости, красивый, старинный. – Это… вам, за труд.

Она молча взяла гребень, кивнула. Ничего больше не сказала.

Я вышла на улицу. Морозный воздух обжег легкие, но не прочистил голову. Шла обратно к маминому дому медленно, будто сквозь густой сироп. Слова «жена», «связаны навсегда», «никак» гудели в ушах навязчивым, безумным приговором. Я смотрела на серебристый браслет на запястье. Он уже не казался красивым. Он казался кандалом. А самым страшным было то, что часть меня, та самая, что помнила его прикосновения и шепот в темноте, отозвалась на это слово – «жена» – не только ужасом, но и странным, предательским трепетом.

Глава 10

Весь вечер я была словно пустая оболочка, от которой остались лишь автоматические движения. Я мыла посуду, а в ушах гудел низкий, навязчивый голос старухи: «Связаны навсегда. Никак. Жена». Каждое слово вбивалось в сознание тяжелым, тупым гвоздем. Я смотрела на серебряный узор на запястье – нежный, изящный браслет из роз и шипов – и мне казалось, будто он прожигает кожу, оставляя под собой невидимый, вечный шрам. Я отвечала маме «да» и «нет», но сама не слышала ни ее вопросов, ни своих ответов. Внутри все скрутилось в один плотный, болезненный клубок из страха, стыда и полного бессилия. Больше всего я боялась ночи. Боялась темноты за веками. Боялась, что он придет снова. Что граница между сном и явью окончательно рухнет.

Но тело, измученное переживаниями и бессонными ночами, предало меня. Усталость навалилась свинцовой пеленой, и я провалилась в сон не как в отдых, а как в глубокий, беззвёздный колодец.

Одно мгновение – темнота маминой спальни, запах нафталина и яблок, следующее – я стою на мягком, темном паласе в его комнате. Теплый, живой свет свечей в железных бра озарял знакомые каменные стены, но воздух был иным – густым, наэлектризованным, словно после грозы. Он звенел тишиной, но тишиной особой, взрывной, наполненной эхом только что отгремевших слов.

Он стоял спиной ко мне, в центре комнаты, плечи напряжены. Он был не один. И он был… не только человек.

Его спина, обнаженная до линии бедер, была не просто мускулистой. От лопаток, из, казалось бы, самой плоти, раскрывались крылья. Огромные, кожистые, как у исполинской летучей мыши или дракона из древних легенд. Их темная, почти черная перепонка, пронизанная тончайшей паутиной жилок, поглощала свет, и только на изломах, где она натягивалась над костяными «пальцами», отливала зловещим бордовым и сизым, словно запекшаяся кровь или воронья сталь. Они были одновременно хрупкими, как пергамент, и излучали невероятную, сокрушительную мощь.

А в шаге от него, у массивной дубовой двери, застыла женщина. Она была высока и царственна. Огненные, медно-рыжие волосы, вьющиеся и живые, как пламя, струились по ее спине тяжелым каскадом почти до самых икр. Лицо – совершенное и ледяное от ярости. Ровный лоб, высокие скулы, тонкий, гордый нос. Но губы, полные и красивые, были сжаты в тонкую, белую от гнева ниточку, а глаза… Боги, ее глаза. Они вспыхивали ярким, ядовито-изумрудным светом, метали молнии, в которых читалась не просто злость, а глубокая, сокрушительная боль и оскорбление. Она была одета в нечто струящееся, цвета хвойной темноты и лесного тумана, и платье это, казалось, шелестело листьями даже в неподвижности.

Она меня не видела. Весь ее испепеляющий взгляд был прикован к нему.

Ее взгляд, полный такого презрения, что им можно было резать камень, скользнул по его крыльям, по напряженным мышцам спины, будто видя в них не силу, а падение, предательство.

– Я никогда тебе этого не прощу, – выдохнула она. Голос был низким, мелодичным, но каждый слог звучал отточено и холодно, как лезвие, опускаемое на наковальню. – Никогда.

Она вышла. Дверь захлопнулась с грохотом.

Он не шелохнулся. Стоял, опустив голову, мощные крылья слегка вздрагивали на самых кончиках, выдавая внутреннюю бурю. В комнате повисла гнетущая, звенящая тишина, которую лишь подчеркивало потрескивание воска в свечах. Мне стало невыносимо неловко. Я вторглась в самое сердце чужой драмы, в самую свежую, кровоточащую рану.

– Извини… – мой голос прозвучал тихим, чужеродным шепотом в этой каменной гробнице. – Что помешала.

Он вздрогнул всем телом, будто его ударили током. Крылья инстинктивно, со свистящим звуком натягивающейся кожи, сомкнулись, прижались к спине, и он резко, почти опасливо, обернулся.

– Боги! Маша! – в его восклицании смешался неподдельный шок, растерянность и что-то неуловимое, тревожное. – Как давно ты тут? – бросил он вопрос, но даже не дожидаясь ответа, взгляд его затуманился, будто он прислушался к чему-то внутри. – Хотя… недавно. Сразу после всплеска. После того, как она… Черт!

Он выглядел разбитым. На его обычно непроницаемом лице читалась усталость до мозга костей и тяжелая, давящая вина. От этого у меня в груди сжалось что-то теплое и колючее одновременно.

– Я правда не хотела всего этого, – выдохнула я, глядя на ту дверь, за которой растворилась та совершенная, яростная тень. – Ты верни ее. Беги, догони. Я… я все ей объясню. Скажу, что это была случайность, глупая девчоночья шалость, что я здесь – ошибка, что я не хотела врываться в вашу жизнь.

– Маша, – он произнес мое имя не так, как раньше – не властно, не гневно, а с какой-то усталой, беззащитной нежностью, и сделал шаг ко мне.

В этот момент луч света от свечи упал на его обнаженную грудь. Чуть левее сердца, на бледной, гладкой коже, алел четкий, бесстыдный отпечаток. След от губ. Яркий, сочный, красно-вишневый, как спелая ягода, раздавленная на снегу. Знак только что случившейся близости.

Внутри у меня все оборвалось и провалилось в ледяную пустоту. Старуха твердила: « жена». А здесь, в его мире, в его реальной, осязаемой жизни – другая. Та, что имеет право оставлять такие метки. Та, чья боль была такой настоящей, такой огненной и оправданной.

– Скажи, – мой собственный голос донесся до меня со стороны, плоский, безжизненный, – как сделать так, чтобы я больше тебе не снилась? Ведь не спать… не спать я не могу вечно.

Он нахмурился, его темные, почти черные брови сошлись в строгую, озабоченную складку.

– Ты что? Конечно, спи. Зачем такие мысли? Ты все не так поняла, – он сделал еще шаг, и его сложенные крылья за спиной непроизвольно шевельнулись, нарушая равновесие воздуха в комнате. – Я могу все объяснить. Давай просто поговорим.

«Объяснить?» – мысль пронеслась с горькой иронией. Объяснить что? Что у него есть она, живая, страстная, прекрасная в своем гневе, а я – лишь призрак, наваждение, магическая цепь на шее, которую нельзя сбросить? – Не надо, – я отступила, чувствуя за спиной шершавую прохладу камня. – Беги за ней. Она… она явно лучше. Правильнее. Настоящая.

– Маша, прекрати! – в его голосе вновь блеснула сталь, но теперь она была хрупкой, надтреснутой болью. Он сделал решительный шаг, его рука потянулась ко мне, пальцы искали мои. – Не уходи. Выслушай меня. Пожалуйста!

Но я не хотела слушать. Я не хотела видеть этот алеющий след на его коже, эти величественные, чуждые крылья, эту комнату – свидетельницу его другой жизни. Я хотела только одного: проснуться. Вернуться в свою простую, пусть и скучную, реальность, где нет магии, нет крылатых мужчин и нет чувства, что ты разрушила что-то важное, даже не желая того.

Я ущипнула себя за руку. Сильно. Боль пронзила нерв, но мир не дрогнул. Тогда я вцепилась ногтями в нежную кожу внутренней стороны предплечья и рванула на себя, с такой силой, что в глазах потемнело и в висках застучало. Боль была острой, тошнотворной, реальной.

– Маша, нет! – его крик прозвучал не как приказ, а как отчаянная, испуганная мольба.

Мир вокруг поплыл. Каменные стены заволокло серой дымкой, свет свечей растянулся в длинные, дрожащие полосы. Его фигура, его испуганное лицо, темный контур сомкнутых крыльев – все смешалось, завертелось и стало проваливаться в быстро темнеющую воронку.

Я дернулась всем телом, как от удара током, и открыла глаза. Глухая, густая тишина маминой спальни. Плотная темень за окном, сквозь которую едва проступал силуэт спящего сада. Я лежала, судорожно прижимая к груди руку. Под пальцами, на влажной от пота коже, я нащупала четыре глубоких, огненных борозды – отпечатки собственных ногтей. Они горели, пульсируя болью, и эта боль была якорем, самым желанным и горьким доказательством: я здесь. Одна. В своей кровати.

А в ушах, сквозь звон тишины, все еще отдавалось эхо его крика, заглушенного и искаженного, словно доносившегося со дна глубокого колодца: «Маша, нет!»

Я перевернулась на бок, уткнулась лицом в прохладную наволочку и зажмурилась изо всех сил, но теперь сомкнуть веки было страшнее, чем держать их открытыми. Что, если он снова там, за тонкой пленкой сна? Что, если та девушка с изумрудными глазами и огненными волосами ждет его за той самой дверью, и в ее взгляде уже нет ярости, только ледяное, окончательное разочарование? И что я ему наговорила? «Она лучше».

Самое страшное, самое непростительное заключалось в том, что, глядя на нее, в этом не было ни капли сомнения. Она была созданием его мира – сильным, яростным, прекрасным. А я – всего лишь случайный, неуместный сбой. Ошибка, которая теперь навсегда вписана в серебряные розы на моем запястье.