Текст книги "Рябиновое танго"
Автор книги: Надежда Неделина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 20 страниц)
Глава 4
Наталья Николаевна не спала всю ночь. Она как заведенная ходила по квартире, бессмысленно переставляла вещи с места на место и все время смотрела на телефон.
«Машка ни за что не позвонит, да и мобильный ее дома», – думала она, но все равно ждала звонка дочери.
Около двух ночи нервы ее не выдержали, а рука сама потянулась к телефону. От волнения она все время сбивалась, но наконец у нее получилось набрать нужный номер. В трубке она услышала сонный голос своей подруги, но, не слушая ее, почти закричала в трубку:
– Рая, представляешь, почти два часа ночи, а она все еще не вернулась!
– Большое спасибо, дорогая, что сообщила, который теперь час. Я, конечно, понимаю, что ты волнуешься, но не понимаю, что может случиться с твоей образцово-показательной Машкой.
– Рая, мы поругались! Я боюсь, что она вытворит что-нибудь… из ряда вон…
– А на месте Машки, – перебила ее подруга, – я бы давно что-нибудь вытворила, чтобы ты поняла, что она уже не ребенок. Хватит ее воспитывать и учить! Когда в семь лет ты стала учить ее вязать, я промолчала. Потом ты стала учить ее шить, готовить, засадила ее за пианино, потом заставила изучать компьютер, отправила в математическую школу, постоянно посылала на все олимпиады. Я тоже молчала, но мне было жалко Машку, потому что у нее не было детства. Она везде и всюду должна была соответствовать твоим представлениям об идеальном ребенке.
– Вы как сговорились с ней. – Наталья Николаевна вставила свою короткую реплику в гневную речь подруги.
– Нет, не сговорились, это ты сама виновата – нечего было будить меня в два часа ночи. Так что, извини…
– А я рада, что разбудила тебя. Ты открылась мне с другой стороны.
– А я не хотела открываться, я хотела тебе глаза раскрыть, хотя в два часа ночи они у всех нормальных людей закрыты. Давно надо было это сделать!
– Ну спасибо тебе, верная и давняя подруга.
– Не за что! Я завтра зайду, а за Машку ты зря волнуешься. Она же завтра, то есть уже сегодня, уезжает, вот и прощается с подругами. Друзей-то ты не дала ей завести, – на прощание еще раз уколола Раиса Васильевна.
Поговорив с подругой и не выдержав своего же мотания по квартире, Наталья Николаевна легла в постель. Она неподвижно лежала с закрытыми глазами и «листала» свои воспоминания.
Приехав сюда из областного центра, уехав от своей любви, от родителей, она не сдалась, она выжила и одна вырастила дочь – красавицу и умницу. Ей никто не помогал. Родители все же простили ее, но умерли один за другим, когда Маше было три года. Вот тогда, оставшись совсем одна на всем белом свете, Наталья Николаевна представила, каково будет ее Машуне так же остаться одной, да еще такой молодой и неопытной. Представила и начала усиленно пичкать дочь знаниями, умениями и навыками. Маша впитывала все как губка, росла смышленой и послушной. За свои восемнадцать лет она ни разу не огорчила мать.
«Что же случилось? Почему мы перестали понимать друг друга?» – мучительно думала Наталья Николаевна, прислушиваясь ко всем звукам в доме и на улице.
Она не заметила, что почти рассвело, но услышала звук поворачиваемого в дверном замке ключа.
Наталья Николаевна выскочила в коридор в ночной рубашке, не набросив даже халата. В нормальной обстановке она бы никогда не позволила себе такого, но сейчас ее менее всего занимал собственный внешний вид.
– Маша! Где ты была?! – громко спросила она.
В ее голосе явно слышались боль, страх, обида и усталость.
– Как по-твоему, где могла быть Маша? Конечно, в лесу у трех медведей, – почти весело ответила ей дочь.
– Что? – побледневшими как мел непослушными губами прошептала Наталья Николаевна.
– Успокойся, мама, медведь был всего один и притом – пришлый. Так что никто ничего не узнает! – ухмыльнулась Маша.
– Что «не узнает»?! – почти закричала Наталья Николаевна.
– Ну, то, что я стала женщиной, – не усложняя, не стараясь ничего приукрасить, объяснила ей дочь.
– Маша, что ты говоришь? – теряя остатки сил, тихо спросила Наталья Николаевна.
– Я говорю правду, как ты всегда меня учила. – Маша смотрела в глаза матери.
– Но зачем? Зачем было так глупо… портить себе жизнь? У тебя ведь будет муж…
– Нет! – перебила ее Маша. – У меня не будет мужа! У тебя ведь его нет, а я твоя дочь! У тебя всю жизнь были только работа и ребенок, мужчины боялись на тебя даже смотреть. Ты, как скала, айсберг!
С широко раскрытыми глазами, безмолвно шевеля бескровными губами, Наталья Николаевна слушала обидные слова дочери. Потом неожиданно для себя изо всей силы ударила дочь по щеке.
– Я твоя дочь, я не могу быть другой, поэтому у меня не будет никакого мужа… Теперь скажи, что такая дочь тебе не нужна! – Маша как будто не заметила пощечины и с вызовом взглянула на мать.
– Нет, не скажу. Ты моя дочь, всегда будешь ею, но я жалею, что ты такая…
Маша ждала продолжения, но оно не последовало. Опустив голову, словно побитая собака, Наталья Николаевна отвернулась от дочери и ушла в свою спальню. Маша смахнула слезы, брызнувшие было из глаз, и уверенно направилась в ванную.
«Это святая вода смывает грехи? – думала она, с головой погружаясь в воду. – А что такое грех? А вот этого мы не проходили. Зато мы проходили «Что такое хорошо и что такое плохо?», а это, наверное, одно и то же».
Маша понимала, что сегодняшнее ночное происшествие не вмещается ни в какие рамки разумного и очень похоже на сумасшествие. Понимала она и то, что добропорядочной дочери не подобает так вести себя с матерью, которая посвятила этой дочери всю свою жизнь.
– Мамочка, но я в самом деле сошла с ума от его рук, его губ, его глаз, – шептала она, смывая водой слезы. – Наша с тобой ссора никак не повлияла на это, ну, может, она добавила мне решительности… Я вполне самостоятельна, и, настаивая на этом, я понеслась, закусив удила, я уже не могу остановиться…
Часов в девять, когда Маша, собравшись, уже готова была выйти из дома, позвонила Женька.
– Как ты, подруга? Как москвич? – радостно кричала она в трубку.
– Какой «Москвич»? Я же ушла пешком!
– Тундра! Конечно, ты ушла пешком, но с парнем из Москвы!
– Откуда ты знаешь?
– А я гуляла с его другом Андреем.
– Только не это!
– Это, это! Ты когда едешь?
– Я уже уехала. Пока!
– Я приеду к тебе в гости, только ты сообщи адрес! – кричала Женька.
– Сообщу, – пообещала Маша, думая уже совсем о другом.
«Что в этом такого, что он москвич! Я же еду в Химки. Москва – целая вселенная, и мы никогда не встретимся, – полагала Маша, даже себе боясь признаться в том, что хочет этой встречи. – Я боюсь с ним встретиться. Мне элементарно стыдно… Ну надо же было Женьке именно сейчас мне позвонить?! Уехала бы и не знала, что он из Москвы».
Маша нерешительно топталась в прихожей, боясь заговорить с матерью. Затем, собравшись с силами, все же заглянула в спальню:
– Мам, я поехала! Присядем на дорожку?
Так они делали всегда, когда кто-нибудь из них двоих уезжал из дома, так они делали и тогда, когда уезжали вместе. Но сегодня Наталья Николаевна даже не встала с кровати, чтобы проститься. Нарушая традицию, она наказывала не только дочь, но и себя.
– Приедешь – позвони. Ты деньги взяла? – тихо спросила она.
Маша кивнула и, решив, что материнского поцелуя она сегодня недостойна, махнула рукой и вышла из квартиры. Вышла, как она точно знала, в новую жизнь.
«Что это будет за жизнь?» – думала Маша, сидя в стареньком автобусе, который вез ее на железнодорожный вокзал в Таштагол, а вообще-то вез ее в неизвестность.
Маша неотрывно смотрела в окно, но почти не видела мелькающих за окном пейзажей, настолько она была погружена в себя. Неожиданно из окна пахнуло свежестью, и Маша увидела на автобусном окне капли дождя.
«Дождь в дорогу – это к счастью, – подумала она. – На душе так тоскливо, а сердце мое сейчас плачет, как это окно плачет дождем».
Звук захлопываемой двери болью отозвался в сердце Натальи Николаевны. Ей казалось, что вместе с дочерью ушло и счастье, ушло все, ради чего она жила все эти годы.
«Она вернется? Она должна вернуться», – спрашивала и тут же утешала она себя.
Эта неопределенность лишила ее последних сил, и она заплакала. Наталья Николаевна плакала в последний раз, когда Маше было пять и у нее была пневмония. Тогда она боялась за жизнь дочери. Сейчас она боялась за то, как эта жизнь у нее сложится.
– Тук-тук! Кто дома? Почему дверь открыта? Где ты, Маша, – радость наша?! Наташа, где вы все? – Наталья Николаевна услышала голос своей лучшей подруги – самого близкого ей человека на сегодняшний день.
– А нет уже нас всех! Я теперь на всю оставшуюся жизнь одна! – плакала навзрыд Наталья Николаевна, выходя из спальни. – Уехала моя Машка. Представляешь, она пришла утром и заявила, что стала женщиной!
– И вы опять поругались? – предположила Раиса Васильевна, стараясь говорить спокойным голосом.
– А ты как думаешь? Мне что, радоваться надо было? – всхлипывала Наталья Николаевна.
– Но ведь это когда-нибудь случается со всеми девушками, это неизбежно. Или я что-то не так понимаю? – спросила Раиса Васильевна, направляясь на кухню.
– Конечно, не так! Ей же всего восемнадцать! – От возмущения у нее почти высохли слезы.
Раису Васильевну это порадовало. Она еще никогда не видела свою подругу в таком состоянии. Одно то, что та вышла к ней в халате, надетом на ночную рубашку, говорило о сильном душевном смятении.
– Слава Богу, что ей восемнадцать! Она жива и здорова. Радуйся! И не изводи себя. Чайку нальешь, подруга? – неожиданно прервав поток увещеваний, спросила она. – А то давай по коньячку! Я сбегаю, или давай Глумову позвоним, – вспомнила она про мужа, – он принесет.
– Не надо никуда бежать, не надо никому звонить, у меня есть коньяк, – горестно вздохнула Наталья Николаевна.
– Замечательно! Давай посидим, поплачем вместе. Дети, когда вырастают, часто улетают из гнезда. Ты этого не знаешь? – Достав большие пузатые бокалы тонкого стекла, она плеснула в них немного коньяку. – Никогда не знала?
– Знала, конечно. Но сейчас мне так тоскливо, хоть волком вой. – Наталья Николаевна взяла свой бокал под донышко и легонько вращала его, нагревая налитый в него коньяк.
– А ты и повой! Я ведь выла, когда мой Антон уехал в Новокузнецк. – Раиса Васильевна пригубила коньяк.
– То-то и оно, что в Новокузнецк! Он же каждые выходные приезжал, и сейчас с детьми – все праздники у тебя. Счастливая ты, Райка, у тебя уже внуки есть!
– Вот те раз! Ты же не хотела, чтобы Машка становилась женщиной, а внуков моих вспомнила.
– Раиса, не утрируй! Я ведь не против того, чтобы она стала женщиной. Я против того, как она это сделала. А главное, зачем?
– Ты всегда все втискиваешь в какие-то свои рамки. А может, так у нее получилось? А может, любовь у них?
– Какая «любовь»? Он какой-то приезжий. – От досады Наталья Николаевна одним глотком осушила свой бокал.
– Ну значит, обстоятельства или характер. – Раиса Васильевна удивленно посмотрела сначала на бокал, потом – на подругу.
– Вот именно! Характер! – воскликнула та, как будто обрадовавшись найденному ответу.
– Знаешь, я иногда думаю, что внешне Машка похожа на меня: цвет волос, цвет глаз, с той лишь разницей, что она еще растет и цветет, а я уже усохла и съежилась и напоминаю мумию. Но характер-то у нее твой, дорогая! Что посеешь…
– Ты не мумия, а я не сеятель, я айсберг! Так сказала Машка.
– Ничего страшного, айсберги ведь тают…
Глава 5
Утром Андрей, глядя на Максима, только ухмылялся, а Вселдыч не обращал на него никакого внимания и не обмолвился даже словом. Поэтому и нравился Максиму друг отца: сдержан, справедлив, нелюбопытен, по-мужски надежен.
– Молодежь, давайте бегом! Нас могут отправить первым рейсом. Только бы погода не испортилась, – торопил он.
Они наскоро перекусили и отправились в аэропорт. Вселдыч либо знал местные условия, либо обладал хорошей интуицией. Они летели первым рейсом. Собравшийся было пойти дождь только напугал их, дождевую тучку быстро унесло ветром.
Вертолет Ми-8 был полон и летел не только в Мрассу, а еще в несколько точек.
– Небольшие таежные поселки находятся друг от друга в пятнадцати – двадцати километрах, а народу в одну точку летит мало, вот рейсы и объединяют, – пояснил Максиму Вселдыч.
Теперь Макс не отрывался от иллюминатора. Он уже не пытался скрыть своего удивления и восхищения. Внизу повсюду простирался дикий, труднопроходимый лес. Тайга без конца и без края. Она сплошь покрывала горы. Из-за обилия хвойных деревьев горы с высоты казались огромными колючими ежиками. Кое-где на вершинах Максим заметил снег. Эти горы смотрелись даже как-то нарядно, словно принарядившиеся в белые береты великаны. От красоты, величия и мощи природы захватывало дух.
Через тридцать минут вертолет сел в поселке со странным названием Талон. Пока одни пассажиры выходили, а другие входили, Максим успел на пять минут выскочить из вертолета и немного осмотреться. Летная площадка была окружена каменными отвалами, а к ним уже вплотную подступали горы. Со стороны поселка, на небольшом мостике через котлован, почти у самой летной площадки собрались местные жители. Полуголые грязные ребятишки играли с собакой, женщины в домашних халатах внимательно рассматривали пассажиров. Респектабельнее всех выглядели мужчины: они были в спортивных брюках, пиджаках, калошах на босу ногу, но в шляпах. По всему чувствовалось, что прилет вертолета – событие в жизни поселка.
– Тут и русские есть, и шорцы, и алтайцы, – подошел к нему Вселдыч. – А отвалы и котлованы эти от драги остались. Золото здесь мыли уже при Екатерине. Кстати, мы сейчас в Алтайском крае, а наш Мрассу отсюда всего в двенадцати километрах, но он уже относится к Кемеровской области.
Вселдыч летал в эти края всю свою семейную жизнь, поэтому мог рассказать много интересного. Но в вертолете говорить было невозможно. Поэтому Макс просто смотрел. Перед Мрассу они еще раз приземлились в поселке с почти американским названием Камзас. А в Мрассу Максим увидел все те же горы, те же отвалы. Люди, как показалось Максиму, тоже были похожи.
Гостей родственники Вселдыча встречали радушно. Внучка Андрюшеньку-душеньку не знали куда посадить, чем накормить. Вселдыча и тесть, и теща величали только по имени-отчеству и на вы. Анна Михайловна рада была подаркам и гостинцам, что передала дочь.
– У нас тут после закрытия драг совсем плохо стало со снабжением. Торгуют теперь больше частники, но это сплошные спекулянты. Еле двух пенсий хватает, – жаловалась она.
– Ладно, мать, не прибедняйся. Вот орех пошел, заработаем немного деньжат, рыба есть. Орех есть – зимой охота будет, мех и мясо, – хвалился тесть Вселдыча.
– Ой, правда! Разболталась я! Вы уж простите меня, старую, – рассмеялась Анна Михайловна. – Паша, помоги гостям устроиться! – обратилась она к мужу.
Когда Максим знакомился с тестем Вселдыча, тот представился:
– Пашка я, и не надо меня навеличивать!
Был он худ и жилист, казалось, что его темная кожа натянута на кости без всякой жировой прослойки. Для шорца он был довольно высок и большеглаз. Вселдыч, видя, что Максим наблюдает за Пашкой, пояснил:
– А он уже не чистокровный шорец, а метис. Они все тут перемешались: и шорцы, и алтайцы, и русские, и украинцы.
– Народ у нас – все больше пенсионеры, – услышав зятя, по-своему поняла его Анна Михайловна. – Молодежь-то в город едет. А если кто останется, то спиваются от безделья, – поведала Максу улыбающаяся Анна Михайловна.
Она щедро угощала гостей, щедра была и на улыбку.
– Андрюшка, тебе сколько пельменей положить? – смеялась она.
– Баб Ань, твоих – только десять! – смеялся и Андрей.
– Максим, у меня пельмени большие, шорские, вот Андрюша всегда над ними и смеется, – улыбнулась она Максу.
Максим не чувствовал себя здесь чужим, он чувствовал, что его принимают как родного.
Спать Андрей потащил его на сеновал. Запах трав здесь был настолько сильным, что напоминал лечебный бальзам, но дышалось очень легко. Засыпая, Максим видел треугольный кусочек неба, вырезанный крышей, яркие крупные звезды. Облизнув губы, почувствовал вкус рябиновых ягод. Он знал, что это ему только показалось, вздохнул и закрыл глаза. Может, и прошлая ночь ему только приснилась? Но сейчас он хотел, чтобы этот сон повторился.
В доме Анны Михайловны Макс заметил в себе странную особенность: у него, как у хорошей собаки, обострились обоняние и вкус. Утром, спустившись с сеновала, он, услышав какой-то новый для себя запах, спросил у Анны Михайловны, чем так пахнет.
– Так это картошка на плите варится! – рассмеялась она.
– Разве картошка пахнет? – удивился Макс.
– Картошка только что с огорода, молодая, да и без химии она у нас.
Но пахла здесь не только картошка. Запах свежего огурца разносился по всему дому. Максим удивлялся, как вкусны и ароматны помидоры, которые он собирал с хозяйкой.
Утром они пили удивительный по вкусу чай с медом. Мед стоял на столе в трехлитровой банке. Его наливали в простую глиняную миску и ели большими ложками или намазывали на хлеб. Вкус меда был ярким, необычным. Казалось, что мед сконцентрировал в себе не только нектар разных цветов, но и их запахи, чистоту горного воздуха, яркость неба, солнечные лучи, которыми светился, и даже пчелиное жужжание.
Позавтракав, Пашка с гордостью показал им приусадебное хозяйство – постройки, огород, животных. Макс с Андреем немного погуляли по поселку. Вернувшись домой, снова были усажены Анной Михайловной за стол. Она предложила им горячий, только что вынутый из печи хлеб, холодное молоко и все тот же солнечный мед. Максиму пришлось признаться ей и себе, что ничего вкуснее он в своей жизни еще не ел. Анна Михайловна только рассмеялась в ответ.
– Ты давай отъедайся, – заметил Вселдыч. – Если пойдешь с нами кедрачить, то силы тебе понадобятся. А если передумал и тебе уже хватило местной экзотики, то возвращайся домой с Андреем. Он через три дня отчаливает, ему скоро на занятия. Я его бабушке вез показать почти силой, потому как бабушка очень хотела на любимого внучка посмотреть, – улыбнулся он и отвесил сыну шутливую затрещину. – Ну так как, Макс?
– Нет уж, Вселдыч, назвался груздем…
– Вот и молодец! Не пожалеешь, будет что вспомнить!
«Да, что-что, а воспоминания у меня будут», – подумал Макс, облизывая губы, будто бы проверяя на них наличие этих самых воспоминаний.
Словно заботясь о том, чтобы Максиму было что вспомнить, Вселдыч затеял шашлыки.
– Макс, как у тебя с нервами? – улыбаясь поинтересовался он. – Мы с тестем идем на охоту. Слышишь, дичь блеет? Можешь с нами пойти, можешь со стороны посмотреть, – предложил он.
На охоту Максим пойти не решился, поэтому сел на крыльцо и со стороны наблюдал за действиями Вселдыча и Пашки. Они неспешной походкой внедрились в небольшую отару, мирно щипавшую травку недалеко от дома. Овцы косились на них, настороженно пряли ушами, но не разбегались. Дальше произошло то, чего не ожидали ни овцы, ни Максим. Пашка сделал резкий выпад в сторону, махнул рукой, в которой сверкнул нож, и к ногам его рухнул приличного размера барашек, у остальных овец сработал инстинкт самосохранения, и они бросились врассыпную. Вселдыч взял барана за задние ноги, Пашка – за передние, они понесли свой трофей на задний двор, где с проворством, достойным восхищения, освежевали его.
Андрей отказался наблюдать подобное зрелище, ссылаясь на то, что он еще хочет поесть шашлыков. Максиму же не хотелось в глазах мужиков выглядеть слабаком, поэтому он даже взялся им помогать. Он носил воду, посуду, по указанию Пашки сортировал куски мяса, потом с Вселдычем резал и мариновал его. Шашлыки затевались сразу нескольких видов: с косточкой и без, маринованные в красном столовом вине, маринованные в помидорах, маринованные в майонезе. Вселдыч не жалел лука и зелени.
Жарили шашлыки под вечер, сходив предварительно в баню. Макс с Андреем не выдержали усердия заядлых парильщиков и быстро сбежали от Вселдыча и Пашки. К тому времени, когда и они вышли из бани, угли были уже готовы, и распаренный, какой-то умиротворенный Вселдыч приступил к жарке мяса. И опять Максиму показалось, что вкуснее этих шашлыков он никогда не ел.
Он поделился всеми своими наблюдениями с Вселдычем. На что тот ответил:
– Бедные вы, дети! Вы настолько привыкли дышать смогом, есть продукты с химией, что настоящий вкус и запах вас уже удивляет. Хорошо, что есть вот такие идеально чистые места, где можно это хотя бы вспомнить!
– Так это только из-за экологии? – удивился Максим.
– А то! Ты видел с вертолета хоть одну заводскую трубу в радиусе двухсот километров? Где пасся этот баран? – Вселдыч потряс шампуром с мясом. – На чистой горной лужайке. Долго он шел до нашего стола? Его даже заморозить не успели, – дискутировал сам с собой Вселдыч. – Поэтому так вкусно. Жалко, что нельзя наесться про запас. В кедраче так не поешь, там все на скорую руку. Кстати, Макс, хочу тебя предупредить: будет трудно, кедрачить – не мороженое есть. Тем более для тебя, ты же тяжелее ложки ничего не поднимал.
– Обижаешь, Вселдыч! – подал голос Максим. – Я за тренировку столько тяжестей поднимаю, что тебе и не снилось!
– Нет, Макс, это другое. Завтра ты в этом убедишься. Завтра мы с тестем покажем тебе настоящую тайгу!
Утром они погрузили на гужевой транспорт, представленный Пашкиным конем Лешим, неподъемную для них поклажу. Потом простились с Андреем, который должен улететь домой за время их отсутствия, с Анной Михайловной, которая обещала их ждать, надели и на себя не очень легкие рюкзаки и отправились к месту предполагаемого урожая кедрового ореха.
По горам, по тайге добирались до него с каким-то молчаливым упорством часа три. Прошли за это время около шести-семи километров. Максим старался не отставать от остальных, но получалось это у него с трудом. Одолевали комары и мелкая мошка. Пришлось послушаться Вселдыча и применить антикомариное средство с красивым названием «Тайга».
– Зятек, станем на нашем старом месте. Я все инструменты в прошлый раз там спрятал, – впервые за все время пути подал голос Пашка.
А место было красивое: чистая большая поляна у подножия горы, с которой стекал, а потом и пересекал саму поляну небольшой, говорливый ручей. Неизвестно с каких времен здесь стояли грубо сколоченный стол и скамейки. Разгрузили Лешего, поставили палатку, разожгли костер.
– Сейчас перекусим и займемся делом, – непонятно для кого сказал Вселдыч, потому что это было понятно и без слов.
– Ох, зятек, люблю я с тобой в тайгу ходить! У тебя всегда харч хороший, – смеялся довольный Пашка, вытаскивая из банки сосиску и укладывая ее на кусок хлеба, обильно смазанный мягким сыром, все это запивая баночным пивом.
– А мне твой шашлык больше нравится, – усмехнулся Вселдыч. – Макс, ешь хорошо, и обязательно чаю Пашкиного попей, он поможет тебе восстановить силы.
Максим никогда не пил такого чая. Пашка залил кипятком какие-то травы, листья малины, смородины, кусочки чаги. Пока Максим пил чай, Пашка читал ему лекцию про «лазовые» и «нелазовые» кедры. Из его объяснений Макс понял, что если на кедр можно залезть – кедра «лазовая».
«Почему они говорят не кедр, а кедра? Может, по аналогии с названиями других деревьев: береза, сосна, пихта», – думал Максим, а Пашка тем временем на практике показывал, как это нужно делать.
Для своего возраста («поди, под шестьдесят») он делал это очень ловко. Забравшись на дерево достаточно высоко, он тряс макушку, руками и ногами стряхивал шишки с веток.
Для «нелазовой кедры» использовали и шест, и сколоченную кое-как лестницу, а совсем уж «нелазовой» доставались удары деревянной кувалды, которая называлась колотом, или довольно толстого бревна, которым мужики орудовали вдвоем, используя его как таран. Бить нужно было сильно, чтобы стряхнуть с дерева шишки.
– А не вредно это для дерева? – забеспокоился Максим.
– А боксеры себя и по головам, и по торсам молотят почем зря, а живы и относительно здоровы. Так чё тогда кедре сделается? – смеялся Пашка.
– Мы на это место лет шесть уже ходим, и пока я не вижу, чтобы деревья как-то изменились, – заметил Вселдыч.
Сбитые разными способами шишки нужно было до наступления темноты собрать в кучу, что они и сделали. К концу дня Максим не чувствовал ни рук, ни ног, но никто не собирался останавливаться. Наскоро поужинав, развели большой костер и приступили к другой работе. Теперь каждую шишку, попросту говоря, нужно было раздавить, чтобы из нее посыпался орех. Для этого шишку клали на деревянную наклонную ребристую доску и прокатывали по шишке ребристым же валиком. Если шишка была крепкая, нужно было хорошенько постучать по ней. Сердцевину шишки отбрасывали сразу в мусор, а «копейку» – крупную верхнюю чешую шишки вместе с орехами опять скидывали в кучу. Часов в девять стало совсем темно, не помогал и свет от костра. Вселдыч скомандовал:
– Отбой!
Максим думал, что уснет сразу, настолько он устал. Но сон не шел. Как-то тяжело, муторно было на душе, но Максим не понимал отчего. Он опять слышал десятки новых запахов: благоухал рядом куст смородины; шел смолистый дух от могучего кедра; пахло дымком от костра, хвоей от пола палатки; мох у входа в палатку тоже имел свой запах – запах земли и травы.
«Воздух такой густой, что его, наверное, можно резать ножом и употреблять кусками», – подумал Макс.
Нанюхавшись, он все же уснул, так и не вычислив источник своего беспокойства.
С рассветом мужики зашевелились. Пашка взялся приготовить нехитрый завтрак. И второй день как две капли воды был похож на первый, да и все остальные – тоже. Работа была трудной и нудной. Гора раздавленных шишек теперь пропускалась через крупное сито, потом «копейка» отсеивалась еще через одно сито.
– А отвеивать уже дома будем на электровентиляторе. Тогда орех сыпется перед ним, а самый мелкий мусор отлетает дальше.
– И это будет последняя операция в заготовке ореха? – поинтересовался Максим.
– Нет, его еще надо будет сушить. Лучше это делать на солнце, но можно и в печи. Но сам понимаешь, сушим мы только для себя, а для продажи только подсушиваем.
Во время работы Вселдыч постоянно посматривал в сторону Максима. Но Макс работал хорошо и ныть не собирался. Постепенно он втянулся в работу, у него появилось время для маленьких наблюдений. Тайга – не лес в Подмосковье, где он любил бывать с родителями. Она реально обитаема. Максим это видел и слышал даже на том небольшом ее пятачке, который они освоили. Их не очень боялись белки, кедровки – птицы, которые тоже кормятся орехом, бурундуки. Издалека Пашка показал Максиму рысь. А большая, нагулявшая за лето жирка «капалуха» – самка глухаря – послужила им пищей, из нее Пашка сварил отличный бульон. В зобу у нее тоже были орехи.
– Вишь, – смеялся Пашка, – все орешки любят!
Но в тайге были не только орехи. Пашка приносил ягоды брусники, грибы. Грибы он замечательно жарил на топленом масле, которое им дала Анна Михайловна, чтобы отмывать от кедровой смолы руки.
– А тут много! – показывал Пашка банку с маслом. – На всех хватит!
И опять смеялся.
«Ничего не портит ему настроения: ни усталость, ни монотонный тяжелый труд, ни таежный гнус. Он всюду успевает!» – думал Макс, поглядывая на Пашку.
– Да, веселый у меня тесть, – словно прочитав мысли Максима, улыбнулся Вселдыч. – Всю жизнь у него этому учусь. Знаешь, я ни разу не слышал, чтобы они с тещей ругались. Наверное, трудная жизнь учит радоваться мелочам. Есть банка тушенки в запасе – ему в радость, урожай ореха в тайге – счастье, зять приехал – и радость, и счастье. А мы в холе и неге живем, так еще умудряемся жизнь кому-нибудь портить.
Максим слушал рассуждения Вселдыча и полностью был с ним согласен.
«Да, Вселдыч сдержал свое слово и показал мне совсем другую жизнь, с другими ценностями и приоритетами. Жизнь, где надо не просто жить, а выживать. И выживать по возможности весело», – думал он.
Готовый орех ссыпали в мешки. Часть их Пашка спрятал, а часть – погрузил на Лешего, который за эти пять дней отдохнул вволю. Сами они несли немного похудевшие за эти дни рюкзаки с одеждой, спальниками и оставшейся провизией.
– О, щас придем и сразу в баньку! – мечтал Пашка по дороге. – Нюра, поди, уже ждет нас, баньку истопила, пельменей налепила, – говорил он о жене с такой теплотой в голосе, что разглаживались все морщинки его темного от природы и загорелого до черноты лица.
– Да, банька – это здорово! Ну, Макс, теперь-то я тебя выпарю! Век не забудешь! – мечтал о бане и Вселдыч.
– А я, пожалуй, многое из этой поездки не забуду. Спасибо, Вселдыч!
– А ты приезжай к нам еще, – предложил Пашка, – ты парень что надо!
И банька была что надо! Максим уже не выскочил из нее, как в первый раз с Андреем, а вкусил парилку по полной программе Вселдыча, чем заслужил его безмолвное одобрение.
И пельмени были удивительно вкусными, и удовлетворение от хорошо сделанного дела было полным. И ночь, проведенная на сеновале, – звездной, и заноза в сердце – вполне ощутимой.
«Конечно, я забуду ту ночь с незнакомкой. Все еще так свежо, живо в памяти, потому что было совсем недавно. Это как свежая царапина: пока не затянется, все будет беспокоить, напоминать о себе. Время… Мне нужно время, чтобы забыть… Мне нужно время, чтобы помнить…» – стоял Максим перед сложной дилеммой.
На следующий день они начали готовиться к рыбалке. Максим только наблюдал, а Вселдыч и Пашка готовились к ней со знанием дела. Собирали крючки, лески, сами мастерили мушек. Даже червей они копали по своей методе: в огороде, в зоне их предполагаемого ареала, они довольно глубоко вгоняли в землю лом и изо всех сил качали его из стороны в сторону.
– Землетрясение! – смеялся Пашка. – Щас полезут!
И черви лезли, рыбаки только успевали укладывать их в банку со мхом.
– Рыбаки, вы со своей рыбалкой даже поесть забыли. Идите-ка ужинать, – позвала их Анна Михайловна.
– Так, подожди есть, Максим, – остановил его за столом Вселдыч. – Эти котлеты из медвежатины, чтоб ты знал. Поэтому сам решай, есть их или нет. Есть еще ветчина, сосиски.
– Да ладно, назвался груздем… – напомнил ему Макс. – А где медведя-то взяли?
– Ну, не медведя, а только его переднюю лапу, – улыбнулся Пашка. – Это Нюра в счет долга у соседа взяла. Денег у него нету, а медведь есть, вот и рассчитался он с нами таким образом. Чё делать-то? Жить всем надо.
Максим начал есть котлеты немного с опаской, но, распробовав, перестал думать о том, что ест.
– Ну и как котлеты? – Вселдыч с интересом смотрел на Максима.
– Котлеты как котлеты! Мясо как мясо! – ответил Макс вполне искренне.
– Тогда ешь, и спать. Завтра рано вставать.
А встали не просто рано. Было еще темно, когда Максим услышал стук по крыше, под которой спал. Позавтракали в темпе и сели на мотоцикл, который как взнузданный конь стоял готовый к отправке. На нем ехали двенадцать километров до известного уже Максу Талона, где у Пашки жил брат. Из Талона около часа ехали уже двумя мотоциклами. А потом шли по тайге пешком до реки Белой, где, собственно, и началась рыбалка.
