Текст книги "Рябиновое танго"
Автор книги: Надежда Неделина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 20 страниц)
Глава 12
В жизни Натальи Николаевны с недавнего времени появилось два врага. Время их появления совпало с отъездом дочери в Москву. Эти враги не бряцали оружием, не грозили кулаками, не строили козней, не плели интриг, но они были. Незримо, неявно, но они существовали, жили с ней в самой непосредственной близости. Они жили в ее душе. Враги были малочисленны, но они были сильны и непобедимы. Обида и одиночество наступали одновременно. Они хотели изменить ее жизнь, сделать ее невыносимой.
Обида – противник в принципе ей хорошо знакомый. Восемнадцать лет назад этот враг номер один одержал над ней свои первые победы. Он победил тогда даже на двух фронтах: побежденными оказались ее родители и она сама.
Свою позднюю любовь она встретила случайно, когда уже и думать перестала о какой-то там любви. Ее – молодого талантливого педагога-новатора – часто приглашали на всевозможные торжественные собрания по случаю всенародных праздников. Он часто выступал на этих собраниях. Сидя в президиуме, она слушала его выступления, и именно грамотная, правильная речь вначале и привлекла ее внимание. Для советских времен грамотный, культурный руководитель – это почти нонсенс. Каждое такое собрание заканчивалось банкетом по случаю того всенародного праздника, которому было посвящено это собрание. На таком банкете они и познакомились.
Он сразу сказал, что у него есть семья, показал фотографию жены и двух чудесных дочушек. Но Наталью Николаевну это не остановило, потому что она влюбилась без памяти, без оглядки на все семейные и им подобные обстоятельства. После третьего банкета они оказались в спецквартире обкома партии, которая стала постоянным местом их встреч.
Перемены в ее жизни самым естественным образом попали в поле зрения ее родителей, потому что невозможно было не заметить ее цветущего и счастливого вида.
– Кто он? – последовал их четкий и конкретный вопрос.
Ни обманывать, ни хитрить они ее не научили. В их семье это считалось делом постыдным, поэтому родители услышали ее честный ответ о нем и о ней, об их взаимной любви.
– Как ты можешь разрушать чужую семью?! – негодовали родители. – Разве этому мы тебя учили? Разве так мы тебя воспитывали? Ты – главное творение нашей жизни! Получается, что мы создали некачественное творение, потратив на это лучшие годы? – обижались они.
В обиде они вспомнили, что из-за нее, собственно, не защитила докторскую и осталась «вечным кандидатом наук» мать. Узнав о беременности дочери и нежелании ее любовника признать ребенка, категорически отказались иметь незаконнорожденную внучку.
– Наташа, тебе же не двадцать лет! Ты уже можешь мыслить трезво и здраво! – приводили они свой довод.
– Вот именно! Мне уже далеко не двадцать! Я должна думать о своем будущем! – выставляла контрдоводы Наталья Николаевна.
Но все доводы разбивались о глухую стену обиды, которая в союзе с моральными советскими амбициями одержала свою первую победу над родительской любовью. Будучи отринутой и непонятой, не выдержала перед обидой и дочерняя любовь.
Много лет обида жила в душах Натальи Николаевны и ее родителей. Из-за нее разрушилась их семья, из-за нее они на долгие годы потеряли друг друга. Отступила обида лишь перед более сильным противником – страхом смерти. Серьезно заболев, ее отец возжелал примириться со всем миром, в том числе и с дочерью. Адрес ее самой лучшей институтской подруги родители нашли в старых письмах и написали ей. Примирение, хоть и поздно, состоялось, но обида оставила в душе Натальи Николаевны неизгладимый след. И вот через много лет история повторялась.
«Почему она меня не понимает? Почему она молчит? Я не сделала ей ничего плохого, я посвятила ей свою жизнь», – думала долгими вечерами Наталья Николаевна, и обида изводила ей душу.
К врагу номер один в такие вечера присоединялся враг номер два – одиночество. С ним Наталья Николаевна впервые столкнулась в день Машиного отъезда – двадцать четвертого августа. Этот день черными буквами отпечатался в ее сознании. Именно с этого дня она чувствовала одиночество постоянно. Она чувствовала себя одинокой не только в квартире, но и среди коллег, среди учеников. Острее, конечно, было тихое домашнее одиночество. Она не знала средств борьбы с этим новым врагом, потому что никогда прежде не была одна. Рядом всегда была дочь. Это было как нечто само собой разумеющееся. Казалось, что так будет всегда…
* * *
Начало весны Наталья Николаевна заметила только потому, что почтальон принес поздравительную телеграмму от Маши. Принес ее на день раньше праздника.
«Машка отправила ее заранее, она знает, что почта восьмого марта не работает», – заметила Наталья Николаевна для себя, как бы между прочим, не ставя в заслугу дочери ее внимание и предусмотрительность.
Особой радости телеграмма ей не доставила. Наталья Николаевна даже не заметила, что верх опять взяла обида: она одержала хоть и маленькую, но очередную победу. С этой телеграммой Наталья Николаевна проделала то же, что и с другими: прочитав ее несчетное число раз, красным карандашом внесла исправления и присоединила ее к стопке других бланков.
Сегодня она, почувствовав себя плохо, с утра отпросилась у директора школы «немного поболеть».
«Весь праздничный ажиотаж – собрание, концерт, поздравления учеников и коллег пройдут мимо меня. Но это и к лучшему. Праздничный настрой – это сейчас не мое. Мне нечему радоваться. Радоваться тому, что я женщина? Радоваться тому, что я родила дочь? А зачем я ее родила? И где теперь эта дочь?» – изводила себя вопросами Наталья Николаевна, сидя перед телевизором и пытаясь вникнуть в смысл монолога известного юмориста. Сразу ей это не удалось, как не сразу она расслышала и дверной звонок. Думая о том, кто бы это мог быть и что она никого не ждет, пошла открывать дверь.
– Сюрпрайз! – с порога закричала ее любимая подруга.
За ее спиной толпились дети, они шумели, улыбались.
– Дети, а нас, похоже, и не ждали! – весело заметила Раиса Васильевна. – Но это не собьет нас с верного пути! Смелые – вперед!
Наталья Николаевна выслушала немногословное поздравление детей. Они вручили ей крупную розу на длинном стебле.
– А это – подарок от меня! – Раиса Васильевна протянула ей большую коробку с тортом. – Чтобы было с чем чаек попить. Что ты в таком состоянии могла испечь? А это – для души. – На коробку торта она поставила синюю коробочку духов. – Твои любимые «Клима».
Поблагодарив всех, Наталья Николаевна рассадила детей на диван и стулья и поспешила на кухню, чтобы поставить чайник. Раиса Васильевна расставила на столе чайную посуду.
У Натальи Николаевны, как у завуча, давно не было классного руководства, а значит, не было и своего класса. Эти дети, что пришли поздравить ее с праздником, были ее кружковцами. Выходя за рамки школьной программы, она прививала им любовь к высокой поэзии, учила мыслить, уметь высказывать свое мнение. Сидя за столом, угощая их тортом, она видела их веселые лица, чувствовала общий веселый настрой за столом, но почти не слышала их веселых рассказов о школьном празднике.
«Ну почему Машка не может быть такой же добросердечной? Почему не может радоваться мелочам, как эти дети? Неужели я не дала ей этого, не вложила в нее это? Почему от своих кружковцев я слышу больше добрых слов, чем от родной дочери?» – обижалась на дочь Наталья Николаевна, сидя за праздничным веселым застольем.
– Ну дорогие мои, вы молодцы, что навестили недужную, но не будем злоупотреблять вниманием больного человека, – без дипломатии обратилась Раиса Васильевна к детям.
Наталья Николаевна, проводив детей, вернулась к подруге, которая в глубокой задумчивости по-прежнему сидела за столом.
– Знаешь, подруга, а ведь ты серьезно больна, и это не ОРЗ. У тебя душа больна.
– Значит, я душевнобольная? – Без тени улыбки на лице Наталья Николаевна внимательно смотрела на свою подругу.
– Ну может, не в такой степени, не так сильно все запущено. Мне бы очень хотелось, чтобы так и было, но предпосылки к этому у тебя есть. Ты хоть слышала, о чем говорили дети? Я не знаю, в каких облаках ты витала, но тебя с нами не было. Могу лишь предположить, что ты препарировала собственную жизнь, а в частности, свои отношения с Машкой. Так? Я угадала?
– Ты всегда отличалась сообразительностью, – едко заметила Наталья Николаевна
– Да это и нетрудно было сделать Я тебя сто лет знаю, а в последнее время просто не узнаю. И я могу назвать причину, почему ты так изменилась.
– Очень интересно! – насторожилась Наталья Николаевна. – Неужели это так заметно?
– Заметно, Наташка! Заметно, что обида на дочь, на весь белый свет поселилась в твоей душе и не дает тебе жить, не дает быть прежней. Ища новые и новые факты, подтверждающие твою правоту, ты подпитываешь свое уязвленное самолюбие, тем самым создавая благоприятные условия для того, чтобы обида жила, не затухала. И она живет, она как ржавчина разъедает твою душу, мучает ее. Ты сама знаешь, душа – хрупкая субстанция; она может не выдержать и заржаветь окончательно. И не знаю, сколько понадобится слез, чтобы омыть ее, смыть с нее ржавчину. Наташка, ты не должна этого допустить!
– Ну раз ты у нас такая мудрая, заботливая и внимательная, то скажи, как мне это сделать? – Наталья Николаевна с вызовом посмотрела в лицо подруги.
– Ты и сама прекрасно знаешь, как это сделать. Но я скажу, конкретизирую, так сказать: сначала ты должна понять дочь, а поняв, простить ее. Любой человек имеет право на свою жизнь и на свои собственные ошибки. Ты – тоже, я тебе уже говорила об этом. И твоя Машка не является исключением! Это тебе бы хотелось, чтобы она была во всем исключительной, но так не получилось. Не получилось, потому что она сама этого не захотела. Ты пойми это сейчас, не жди, когда Машка вернется и объяснит тебе это. Это может занять какое-то время, за которое обида изъест твою душу окончательно, не оставив в ней любви, ласки, прощения – всего того, что понадобится тогда твоей дочери. Останется только твой красный карандаш, но им-то ты точно ничего не исправишь, – вздохнула Раиса Васильевна и замолчала.
Рассматривая розу, которую она поставила в высокую узкую вазу, молчала и Наталья Николаевна. Она думала над тем, что услышала сейчас от подруги.
– Знаешь, дорогая, а ведь ты права. Не знаю, ржавеет ли моя душа, но какие то изменения в ней точно происходят. Перед вашим приходом я смотрела Задорнова, и мне было не смешно, а даже грустно, – вспомнила Наталья Николаевна.
– Ну, это еще не показатель! – заметила Раиса Васильевна, уже жалея подругу. – Когда я его слушаю, мне тоже иногда плакать хочется от радости, что есть среди нас хоть один умный человек.
– Но раньше я смеялась, – вздохнула Наталья Николаевна. – Раньше я вникала во все детские проблемы, я слышала каждого ребенка. А теперь я только смотрю и сопоставляю. Раньше я любила, когда мне дарят именно одну розу. Она была у меня символом гордости, независимости. А сегодня я вижу в ней, – Наталья Николаевна кивнула на розу, – символ одиночества. Я тоже, как эта роза, одна, одна-одинешенька.
– Ну, это уже другая тема, согласись? Трудная, но другая. И с ней ты тоже можешь справиться, если захочешь. Вот я сейчас докажу тебе это на примере этой розы. Ты посиди здесь, посмотри Задорнова, может, и услышишь что смешное, а я выйду на минутку.
Раиса Васильевна оставила подругу и решительно направилась в прихожую. Там она достала из сумочки телефон и набрала номер телефона мужа.
– Глумов, ты где? – без предисловий начала она.
– Еду по делам, но мне не хотелось бы говорить по каким, – ответил ей муж.
– А ты и не говори, я и так знаю: ты едешь в цветочный магазин.
– Вот так всегда! Провидица ты моя! Или ты маяк мне в джип подсунула?
– Ничего я не подсунула, просто я умею мыслить логически. Ну какие дела у тебя могут быть перед женским праздником, если ты еще жене цветов не дарил?
– А ты мне звонишь, чтобы сказать, что цветов тебе не надо, а нужна звезда с неба?
– Нет, я хочу сказать, что мне нужно много цветов – огромный букет роз. И не мне, а нашей Гончаровой. У нее хандра, тоска и меланхолия, а мне и одной розочки хватит, без звезды с неба.
– Скромница ты моя! Я тебя понял. Куда привезти розы?
– Вот за это я тебя и люблю, Глумов! У тебя никогда нет вопросов и проблем!
– Как! А за мою красоту?! – возмутился Алексей Иванович.
– Это само собой. Все! А я у Наташки. Жду!
Раиса Васильевна, подогрев чайник, вернулась к подруге.
– Что за заговор? – грустно улыбнулась та.
– Не заговор. Я хочу показать тебе, как просто бороться с предрассудками и всякими там символами. Давай еще попьем чайку, – предложила Раиса Васильевна.
– Попьем, – согласилась Наталья Николаевна, – только прежде я вручу тебе мой подарок.
– Обожаю подарки!
– Я его специально не упаковывала, зная, как ты расправляешься с упаковкой. Прими, пожалуйста, эту шкатулку для твоих драгоценностей.
– Лягушка! Какая прелесть!
– Трехлапая лягушка на золотом слитке сбережет твое счастье, здоровье и богатство. Но это не все, ты открой шкатулку.
Раиса Васильевна открыла шкатулку и на миг замерла от восхищения.
– Что это? Консервированный иней? Белые кораллы?
– Нет, это дополнение к моему новогоднему подарку – бусы из белого агата.
– Какие изящные! Спасибо, дорогая!
– Это тебе спасибо за науку – ты умеешь убеждать, за сочувствие, за дружбу!
– Ты еще заплачь, горемычная моя! Что толку мне учить тебя? Ты и сама все знаешь. А копить обиду – это ваше семейное. Ты ведь не могла этого забыть? Неужели ты повторишь ту ошибку, которую совершили твои родители, второй раз наступишь на одни и те же грабли? Это же глупо!
– Конечно, дорогая, это глупо. Кто бы это мог быть? – встрепенулась Наталья Николаевна, услышав дверной звонок.
– Сиди, я открою. Это Глумов.
Раиса Васильевна снова усадила вскочившую было с дивана подругу и вышла в прихожую.
– Встречай гостей, одинокая моя! – через минуту сообщила она и вытолкнула вперед мужа.
– Наташа! Этот букет я дарю второй красавице Горной Шории, то есть тебе! Я поздравляю тебя с праздником! Ты, конечно, прости меня, что называю тебя только второй красавицей, но если я повышу твой статус, то первая красавица выдерет у меня последние кудри! – смеялся он, вручая Наталье Николаевне огромный букет бордовых роз.
– Спасибо, Алексей, – улыбнулась она и укоризненно посмотрела на подругу.
– Ты укоряешь меня за второе место в конкурсе красавиц? – рассмеялась Раиса Васильевна. – Нет, Наташка, ты – первая! Говорю это честно, не кривя душой. А этот букет не будет у тебя символом одиночества? Так и все у тебя надуманно, радость моя. Я буду каждую неделю покупать тебе по букету, только бы ты не чувствовала себя одинокой. Ты не одинока, у тебя есть мы! У тебя есть дети и любимая работа. У тебя есть дочь! Ну уехала она временно в другой город, но ока же не умерла! Я специально говорю такие страшные слова, чтобы привести тебя в чувство. Она обязательно вернется, потому что здесь ее дом, потому что ты – единственный у нее родной человек на всем белом свете! Проводи нас, пожалуйста, а то Глумов смотрит на нас, как на зайцев в лыжных костюмах. Но мы ему ничего объяснять не будем. Имеем право, ведь завтра наш праздник.
«Как всегда, у Раисы между смешным и серьезным нет и шага. И как всегда, она права!» – думала Наталья Николаевна, закрывая за Глумовыми дверь.
С приподнятым настроением она перемыла чайную посуду, приняла ванну с морской солью. Затем она так тщательно намазала лицо и тело кремом, будто старалась защититься не от морщин и неминуемо надвигающейся старости, а от всех бед, хотела стать невзгодонепробиваемой и обидонепроницаемой хотя бы до появления на горизонте дочери.
Она долго не могла уснуть. Нежно пахли розы.
«Если бы у одиночества был запах, то разве оно пахло бы розами? Нет, я не одна! Не одна, потому что у меня есть дочь!» – решила она для себя раз и навсегда.
Глава 13
Жизнь Максима изменилась. Не сказать, чтобы круто и основательно, но изменилась. В его жизни появилась женщина. Со Светланой они встречались каждые выходные и иногда по будням. Чаще это были походы на эстрадные концерты, в кино и театры. Не отказывалась Светлана и от посещения хоккейных матчей, во время которых активно болела за ту команду, за которую болел Максим. После культурных мероприятий они иногда захаживали в ресторан или кафе. Заходили не с целью повеселиться и отдохнуть, а просто поужинать. Потом Макс на своей машине отвозил Светлану домой, на ее 13-ю Парковую. На прощание они целовались, но поцелуи их были дружескими, они не будили воображения и ничего не обещали. За два месяца такое времяпровождение и складывающиеся при этом отношения превратились почти в систему.
«Мне нравится общество Светланы. Она свой парень! Может, именно поэтому мне не хочется задержать ее в объятиях, целовать горячо и страстно? Она не вызывает у меня желания не расставаться с ней; она не интересует меня как женщина, с которой у меня мог бы быть секс. Она покладиста, уравновешенна, непретенциозна, но она не возбуждает мой мужской интерес, не привлекает как женщина. Наши отношения слишком будничные, размеренные, предсказуемые, в них нет яркости, праздника, безрассудства. А может, в моем возрасте этого уже не бывает? Четверть века – чай, не осьмнадцать лет! Может, все так и должно развиваться и это нормально?» – препарировал Макс свои отношения со Светланой, возвращаясь в одиночестве в свою квартиру.
Об этих отношениях он особо не распространялся, но из-за них его визиты в родительский дом стали редкими. Родители сами сделали вывод о том, что эти отношения все же есть.
– Макс, скоро Восьмое марта, ты приготовил подарок Светлане? – спросила его Наталья Борисовна, когда он все же навестил отчий дом в начале марта, спросила и замерла в ожидании ответа.
– Нет, мам, подарка я не приготовил. Но, зная тебя с утробы, я предполагаю, что ты хотела услышать не только это. Любя тебя, я удовлетворю твое любопытство, чтобы ты сама не занималась досужими домыслами. Да, я иногда встречаюсь со Светланой. Мы поддерживаем с ней дружеские отношения. Перевести их в какую-то другую категорию я пока не готов. Но я согласен с тобой, что подарок приготовить нужно.
– Надеюсь, это будет что-нибудь изысканное? – предположила Наталья Борисовна.
– Ты имеешь в виду Тиффани или Дамиани?
– Ну конечно, не того ювелира, у которого ты делал свой кулон.
– Мам, это я решу как-нибудь сам. Ты прости меня, конечно, но ты ведь не знаешь Светлану.
– Что значит «не знаешь»? Я знаю, что любая девушка мечтает о чем-то подобном.
– Может быть… я даже не знаю, как сказать… Понимаешь, мне кажется, что это не ее стиль. Светлана не так изысканна, элегантна, что ли…
– Макс, так ли ты должен говорить о девушке, с которой встречаешься? Я бы на ее месте обиделась…
– Мам, может, ты и права, – перебил мать Максим, – но это мое личное мнение. Ни больше, ни меньше.
– А подари-ка ты ей романтический ужин! – неожиданно предложил Анатолий Семенович, как всегда, безмолвно наблюдавший за беседой жены и сына и листавший какие-то журналы.
– Пап, спасибо за совет. Я подумаю, – пообещал Максим лишь затем, чтобы закрыть тему.
Светлана тоже думала о приближающемся празднике. Она даже надеялась, что в этот день в их отношениях с Максимом что-то изменится.
«Ну какие это отношения? Так, культурное времяпровождение! – с досадой думала она. – Я уже устала от культуры! Она уже из ушей у меня скоро полезет!»
Светлана считала, что только секс может связать мужчину и женщину по-настоящему, только при его наличии отношения межу ними имеют будущее.
«Правда, со Славкой у меня есть секс, но нет будущего, – тут же сомневалась она. – Я его не вижу в упор. Просто не хочу видеть. Я хочу видеть свое будущее с Максом. Но в наших с ним пионерских отношениях ничего не изменится, пока в них не появится что-то новое».
Под этим новым Светлана и подразумевала секс. Именно он должен был помочь ей достигнуть цели. Другого средства она придумать не могла. О том, что их взаимоотношения с Максимом нужно перестраивать, ей говорила не только ее интуиция, но и складывающиеся обстоятельства.
Первым и самым нудным из них Светлана считала Славика. Она не понимала, с чего вдруг он стал предъявлять к ней вполне конкретные претензии, какие может предъявить только самый нудный старый муж: поздно пришла, плохо убрала, ничего не приготовила поесть.
«Славка подозревает меня во всех тяжких. Самое смешное, что у меня даже изменить ему ни разу не получилось. С Юркой Катиным было, конечно, но это старая нержавейка, это не считается. Я мечтаю о том, чтобы это было с Максом, но мои мечты пока остаются мечтами», – по пунктам разбирала она отношения со своими любовниками, убирая кое-как квартиру одного из них.
Светлана считала, что нельзя сбрасывать со счетов и неожиданно возникающие обстоятельства, которые ее уже сложившиеся отношения с Максимом могли свести на нет. Раз начав обманывать, она вынуждена была всегда быть настороже. Например, однажды утром, спеша на работу, она совершенно случайно заметила одно такое обстоятельство. Пробегая мимо подъезда, у которого ее всегда высаживал из такси или из своей машины Макс и где она всегда оставляла букеты, подаренные им, она заметила у его двери двух мужчин в униформе. Какая-то невидимая сила остановила ее, словно приклеила к асфальту. Минут пять она прислушивалась к разговору этих мужчин и поняла, что они собираются ставить дверь с кодовым замком.
Весь рабочий день она думала о том, что ей делать: «Поменять место жительства? Найти другой подъезд, конечно, можно, но как объяснить это Максу? Переехать в родные Мытищи к какой-нибудь якобы заболевшей родственнице? А потом опять мотаться каждый день в Москву до тех пор, пока эта родственница не выздоровеет? Если сейчас позвонит Макс, как отказаться от встречи?»
Но Макс не позвонил, и Светлана после работы поспешила к дому, который Макс считал ее домом.
«И он не должен разувериться в этом!» – волновалась Светлана, подходя к знакомому подъезду.
Она сразу заметила новую дверь с кодовым замком. Не зная, что предпринять, что сделать, чтобы Макс не раскрыл ее вранья, Светлана села на скамейку, стоящую у подъезда. Она тупо смотрела на редких в этот вечерний час жильцов, проходящих мимо нее. У одних были ключи, другие просили открыть дверь по домофону. Светлана была в отчаянии и уже собиралась покинуть холодную скамейку, как неожиданно судьба сжалилась над ней.
Девушка заметила приближающуюся к подъезду пожилую женщину. Из-за своих необъятных размеров она подходила к подъезду очень медленно, а когда наконец подошла к двери, то стала громко кричать в домофон:
– Двадцать первая! Двадцать первая! Открывайся!
Дверь, естественно, и не думала открываться, а старушка уже нервничала.
«Это судьба! Если сейчас кто-нибудь впустит ее, то я потеряю предоставленный судьбой шанс!» – в панике думала Светлана.
Она резко встала и подошла к двери.
– Вы хотите зайти? – обратилась она к старушке.
– Конечно, милая! Я иду к себе в квартиру, а он меня пускать не хочет! – возмутилась та, стукнув кулаком по домофону.
– Так вы откройте дверь ключом или наберите номер квартиры и вас впустят оттуда, – предложила Светлана.
– Так я одна живу, кто же меня впустит? А про какой ключик ты, дочка, говоришь? Такой маленький, черненький, с круглой пипочкой? Мне его неделю назад принесли и еще деньги за него взяли. Я даже два купила, потому что у меня ведь склероз. Так ключи в кухонном шкафчике лежат, я и не подумала их взять. Что же мне делать, дочка? Как домой попасть? – Женщина почти жалобно смотрела на Светлану.
– Я вам помогу, но у меня к вам будет одно серьезное дело. Давайте присядем на минутку. – Взяв под локоть старушку, Светлана показала на скамейку, а старушка при этом подозрительно посмотрела на нее. – Возможно, это дело будет стоить денег, то есть я заплачу вам, – добавила девушка.
Во взгляде старушки появился интерес, и она уверенно прошла к скамейке.
– Меня зовут Светлана. Я живу в соседнем доме, – начала девушка, усаживаясь рядом с ней, – может, вы даже видели меня когда-то. Я работаю в ресторане солисткой ансамбля, – на ходу сочиняла Светлана, – и часто возвращаюсь домой ночью, меня подвозят домой поклонники. Ну вы понимаете: цветы, поклонники и ревнивый муж, поэтому в свой дом я идти не могу. Я всегда заходила на пару минут в ваш подъезд, чтобы спрятать букет и дождаться отъезда моего провожатого. Не могла же я у него на глазах выбрасывать букет в мусорку? – рассказывала Светлана старушке уже чистую правду.
– А! – радостно воскликнула старушка. – Так вот откуда букеты на наших почтовых ящиках! Я даже пару раз успевала вперед Федоровны из двадцать пятой подобрать букет. Она рано со своей собакой гуляет, вот она мне про букеты и рассказала.
Найдя словам девушки реальное подтверждение, старушка успокоилась и внимательно смотрела на Светлану, ожидая, когда та перейдет к денежному вопросу.
– Вот поставили вам эту новую дверь, и я теперь не смогу попасть в подъезд, а мой поклонник ведь думает, что я здесь живу. Не могли бы вы на время продать мне свой второй ключ? – Светлана быстро от объяснения перешла к делу. – Я вам хорошо заплачу, а когда у меня появится другой поклонник, то я верну вам ключ. Я оставлю вам номер своего телефона. – Светлана для убедительности достала из сумки свой телефон и выжидательно смотрела на старушку.
Та о чем-то мучительно думала и тоже внимательна смотрела на девушку.
– А сколько ты заплатишь? – раскрыла наконец она свои карты.
Светлана вынула деньги из сумочки и разложила их веером, понимая, что не может мелочиться, потому что это нужно для ее будущего. Старушка глазами жадно пересчитала купюры.
– Так это же моя пенсия почти за три месяца! – воскликнула она.
Светлана видела в ее глазах и жадный блеск, и сомнение.
– Да вы не сомневайтесь, ничего плохого я никому не сделаю, – пыталась она хоть как-то успокоить старушку.
– Да я понимаю, дело-то молодое. И я когда-то была молодой, и у меня были поклонники, и мне цветы дарили, опять же цветы-то твои я ведь видела, значит, ты не врешь. Меня Зинаидой Вячеславовной зовут, – неожиданно представилась она.
– Очень приятно! И конечно, я не вру. Вы и дальше сможете забирать мои букеты, – предложила Светлана, видя, что старушка все еще сомневается.
– А, ладно! Помогу тебе, девонька! Только как мне сейчас в квартиру-то попасть? И научи ты меня этим замком пользоваться, – попросила старушка, глядя на деньги.
– Конечно! – обрадовалась Светлана. – А деньги вы уже возьмите. – Она протянула ей купюры.
В один миг они оказались в сумке старушки. Глаза ее еще больше заблестели.
«Непонятно, отчего сияют ее глаза: от только что промелькнувших перед ними видений давней юности или мелькнувших перед глазами купюр? Да, руки у нее значительно проворнее ног!» – думала Светлана, медленно следуя за Зинаидой Вячеславовной.
– Сейчас мы наберем номер квартиры вашей Федоровны, и вы вот сюда, – девушка пальцем дотронулась до микрофона, – попросите ее открыть вам дверь, потому что забыли ключ, – объясняла Светлана, молясь про себя, чтобы неизвестная ей Федоровна была дома и умела открывать дверь из квартиры.
Она оказалась дома и дверь им открыла.
– Ты постой тут, – Зинаида Вячеславовна показала рукой на хорошо знакомые Светлане почтовые ящики, – я сейчас принесу тебе ключ.
Через пять минут желанный ключ был уже в руках у Светланы и она показала старушке, как им пользоваться.
– Раз мы с тобой знакомы, то я, пожалуй, скажу Федоровне, что это мои букеты на почтовых ящиках лежат, – не то спрашивала, не то разговаривала сама с собой Зинаида Вячеславовна.
– Конечно, скажите, – на всякий случай ответила ей Светлана и, попрощавшись, пошла к дому Славика.
«Ну вот! Останусь в глазах Макса честной женщиной! – радовалась она, передергивая плечами от озноба. – Замерзла как собака! Вроде март начался, а тепла не чувствуется. И душевного тепла тоже не чувствуется. Опять же Славик со своими пельменями! Может, Восьмого марта мне удастся что-то изменить? По крайней мере будет повод», – думала Светлана, поднимаясь по лестнице на пятый этаж.
Навестив родителей, Максим вернулся к себе в квартиру. По дороге ему вспомнилось предложение отца о романтическом ужине.
«А что? В этом что-то есть… – думал Макс, осматривая свою квартиру, в которой уже давно не было женщин, – в этом есть свои плюсы».
Плюсы Макс видел в том, что, приведя Светлану в свою квартиру, он не должен будет идти в ресторан, тащиться за полночь на какую-то там Парковую, а потом еще позднее возвращаться домой.
Но рядом со всеми этими плюсами Максу отчетливо виделся и огромный минус. Этот минус заключался в том, что у романтического ужина могли, а скорее, должны быть романтические последствия. К ним Максим готов не был.
«Да ладно! Я уже давно не девственник, да и верность мне хранить некому», – думал Макс, расхаживая взад и вперед по своей огромной комнате.
Он даже себе не хотел признаться в том, что женщин в этой квартире не было с момента его поездки в Сибирь, что он все еще помнит незнакомку и что в принципе все еще хранит ей верность.
«И где она, эта незнакомка? Она, наверное, уже давно забыла меня, а я не знаю даже ее имени. Капитанская Дочка, почему я не могу забыть тебя? Может, ты меня околдовала? Может, пора применить такое действенное средство, как клин клином? Ну пора, так пора!» – решил для себя Макс.
Приняв решение, он тут же взялся за составление подробного плана предстоящего романтического ужина. Ему необходимо было предусмотреть все: продукты, скатерть, салфетки, свечи, культурную программу. Макс понимал, что не должен ударить в грязь лицом, впервые приглашая Светлану к себе.
– В конце концов, у меня есть вторая спальня! – вслух воскликнул Макс, обозначая для себя пути к отступлению и признаваясь себе в собственной трусости.
Когда строили его квартиру, Максим сам занимался ее планировкой и дизайном. Родители, узнав, что вся его квартира превратится в одну огромную комнату, пришли в ужас.
– Макс! Не сходи с ума! – возмущались они. – А если мы захотим остаться у тебя ночевать? Ты положишь нас с собой в твою огромную кровать?!
Так они выторговали в его квартире небольшую отдельную спальню, которая тут же стала называться родительской спальней. Именно на нее и рассчитывал Максим в том случае, если так и не сможет разрушить чары незнакомки; если их романтический ужин со Светланой завершится не романтически, а как у старых, давно надоевших друг другу супругов, расходящихся на ночь в отдельные спальни.
Шестого марта после работы он заехал поздравить мать, чем несказанно удивил ее.
