Текст книги "Затерянный мир Кинтана-Роо"

Автор книги: Мишель Пессель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)

6. Последние защитники древних майя

Мне действительно удалось переночевать в заброшенном маяке в нескольких сотнях ярдов от южных ворот города. Там в полном одиночестве жил индеец по имени Шооль. Он не был ни чиклеро, ни индейцем Чан-Санта-Круса, а пришел сюда из штата Юкатан. Шооль говорил немного по-испански. За руинами он стал присматривать случайно, когда служивший здесь прежде индеец сошел с ума. Как узнал я позднее, у индейцев существует поверье, что каждый, кто проведет ночь в Тулуме, непременно потеряет рассудок. Бывший сторож (индеец Чан-Санта-Круса) жил в маленькой ветхой хижине у подножия Кастильо и следил, чтобы в городе никто ничего не воровал и не портил статуй. Когда этот сторож исчез, сеньор Гонсалес пришел к Шоолю, жившему уже в то время на старом фаро (маяке), и попросил его приглядывать за руинами.

Как я ни старался расспросить Шооля, мне так и не удалось узнать, почему он все-таки пришел сюда, на побережье. Скорее всего он искал работу на кокале Танках.

Я рассказал Шоолю о своих планах, однако он не мог мне ничем помочь. Побережья он не знал, а во внутренние районы и вовсе не пошел бы, так как боялся индейцев Чан-Санта-Круса, наверное, больше, чем я.

У меня не было достаточно сил, чтобы немедленно отправиться в путь, поэтому я остался еще на день в Тулуме и теперь уж как следует осмотрел каждое здание. Внутри городской стены большинство построек было очищено от растительности, а некоторые даже немного реставрированы.

Купаясь на узкой полосе пляжа между двумя высокими обрывами, я заметил в скале, на вершине которой возвышался Кастильо, небольшой грот, где стояла миниатюрная часовенка с деревянными крестами. Шооль полагал, что часовню соорудил здесь бывший сторож.

Вернувшись в конце дня на маяк, я сел с Шоолем ужинать и снова с удивлением подумал о том, как легко переносят майя одиночество. Так же как Мигель в Аке, Шооль жил совсем один и не страдал от этого. Редкое качество для нашей западной цивилизации. Если у нас человек живет в полном уединении, его считают святым, отшельником или же отчаянным мизантропом. Интересно, какие мысли занимают этих одиноких обитателей побережья? Этого я пока не знал.

На следующее утро я сказал Шоолю, что хочу пойти в ближайший индейский поселок, и попросил его проводить меня. Шооль вежливо отказался. Никакие деньги не могли изменить его решения. Он произнес только одну фразу:

– Я могу показать, где начинается тропинка.

Видя, что уговоры на индейца не действуют, и даже немного испугавшись такого категорического отказа, я решил идти один, рассчитывая добраться до деревни брата Бенансио еще засветло.

Шооль связал мои мешки, приделал к ним более крепкий ремешок, который можно было бы надеть на голову, и проводил меня до посадочной площадки. Здесь он показал на узкую тропинку, уходящую в джунгли.

– Вот эта тропа ведет к деревне. Всего четыре лиги.

Это означало примерно пятнадцать миль.

Я попрощался с Шоолем и отправился в путь. Сначала все шло хорошо. Тропа шириной в три фута была ясно видна, и идти по ней было нетрудно. Она петляла среди деревьев, огибая иногда озерко грязной воды с пальмами вокруг. Прямой солнечный свет не проникал сквозь густую листву. Я шел как бы по узкому темному туннелю со странным зеленым освещением. Через полчаса от тяжелой ноши у меня заныла шея, и я решил передохнуть. Но не тут-то было! Не успел я остановиться, как меня облепили тучи комаров. Пришлось отправляться дальше и идти как можно быстрее. На мою мазь комары просто не обращали внимания!

Все чаще попадались ямки с грязной водой. Скоро их уже нельзя было обойти, приходилось шлепать прямо по вонючей теплой воде. Тропа все сужалась и наконец пропала среди мелких луж. Я стоял по щиколотку в воде, гадая, куда же идти дальше. Два раза принимал я за тропинку простой просвет между деревьями и вынужден был возвращаться обратно. Через некоторое время я очутился вдруг у развилки. Этого я уж никак не ожидал. Обе тропы были совершенно одинаковые, пришлось долго раздумывать, по какой из них идти. В конце концов я решил свернуть налево. Но оказывается, все мои раздумья и терзанья были напрасны, потому что скоро тропы встретились снова.

Шагая один среди зарослей, я мог не торопясь рассматривать растения по краям тропы и внимательно прислушиваться к голосам джунглей. Яснее всего раздавалось странное кваканье множества лягушек, такое же, какое я слышал в Чичен-Ице. Временами по лесу разносился пронзительный, почти человеческий крик. Это заявляла о себе птица чачалака. Название ее на языке майя дает наглядное представление о крике птицы. Размером чачалака с крупную куропатку, индейцы охотятся на нее ради мяса. Своим громким криком эта довольно смирная птица очень помогает охотникам. Изредка передо мной мелькала голубая юкатанская сойка, птица с красивым ярким оперением. Древние майя очень высоко ценили эту птицу, используя ее перья для своих огромных и сложных головных уборов. В древности из птичьих перьев изготовлялась также особая мозаика, уникальный вид искусства Нового Света, в котором майя заметно выделялись своим мастерством. Они вплетали тысячи перышек в основу из хлопчатобумажной пряжи. С такой блестящей, нарядной тканью не мог сравниться никакой шелк. К сожалению, сейчас это искусство совсем забыто.

Больше всего я старался смотреть на землю, но змей, слава богу, ни разу не видел. Через три часа тропа настолько сузилась, что приходилось раздвигать в стороны ветки.

Вскоре встретилась еще одна развилка, а потом тропы стали без конца пересекаться, все время сбивая меня с толку. Каждый раз я старался выбирать тропинку пошире и, как оказалось, не ошибся. Когда я уж совсем было решил, что сбился с дороги, где-то впереди раздался крик петуха, и через несколько минут я увидел деревню.

На полянке было разбросано с десяток маленьких овальных хижин, обращенных задней стороной к лесу. Двери всех хижин выходили на общую площадь, где стояли еще две хижины побольше, одна овальная, с белеными стенами, другая прямоугольная. В центре деревни был вырыт маленький колодец.

Когда я вышел из темного лесного туннеля на поляну, две индеанки, заметив меня, схватили детей и скрылись в хижинах. Я остался один посреди деревни. Нигде не было видно ни души, хотя я знал и даже чувствовал, что из каждой хижины сквозь щели в стенах за малейшим моим движением следит множество любопытных глаз.

Не зная, что делать, я опустил на землю свою ношу и довольно неуверенно прошелся по поляне в надежде кого-нибудь увидеть. Но никто не показывался. Тогда я направился к одной из хижин и, остановившись в нескольких ярдах от нее, отважился не очень громко позвать:

– Канче!

Это было имя единственного человека, который мог бы меня теперь выручить. Не получив ответа, я попробовал подойти к другой хижине, на этот раз еще ближе. Сквозь щели в стенах было видно, как кто-то движется там внутри. Я снова позвал:

– Канче!

Тогда из темного дверного проема высунулась обнаженная мускулистая рука и показала через поляну на одну из трех хижин за низкой каменной оградой. Я подошел к этой хижине и, не дожидаясь приглашения, нагнулся и вошел в нее. Внутри было почти совсем темно. Распрямившись, я оказался лицом к лицу с двумя довольно неприятными с виду индейцами. Они были обнажены до пояса, на прямые плечи падали длинные черные волосы. Меня охватил страх. Я только и смог повторить: «Канче», сомневаясь теперь, поймут ли меня и существует ли на самом деле этот Канче. В ответ индейцы лишь показали на маленькую дверь в задней части хижины. Не смея больше вымолвить ни слова, я, будто преступник, в полном смятении вышел через этот проход во двор. Позади оказалась еще одна хижина, видимо совсем новая. Жерди ее стен были желтыми, а крыша из пальмовых листьев не успела приобрести обычного рыже-серого оттенка, как у всех старых крыш.

Навстречу мне вышел молодой, очень красивый индеец с длинными волосами и тоже обнаженный до пояса. У меня отлегло от сердца, когда я увидел на его лице широкую, приветливую улыбку. Индеец сказал «Канче» и пожал мою протянутую руку.

Это был именно тот человек, кого я искал. Слава богу, он оказался в деревне. Я стал рассказывать ему, как встретился с его братом, как тот попросил меня зайти в деревню и передать, что он сам в скором времени собирается прийти сюда. Однако скоро я сообразил, что все мои разговоры бесполезны, так как Канче испанского языка в общем-то не понимает. Тогда я постарался объяснить ему все снова жестами и с радостью увидел, что на этот раз Канче меня понял.

Улыбка на его лице стала еще приветливее, и кивком головы он пригласил меня в свою хижину. Как и у всех хижин в деревне, дверей у нее не было, то есть вход ничем не закрывался. Потом я узнал, что это ведется со времен древних майя. Так же как теперь у индейцев Чан-Санта-Круса, воровство во все прошлые времена жестоко наказывалось, и поэтому в дверях нужды никто не видел. Вход обычно закрывают лишь невысокой, примерно до колена, сплетенной из прутьев загородкой, чтобы в хижину не забредали свиньи и цыплята.

Канче торжественно представил меня своей жене, красивой хрупкой женщине с грудным ребенком на руках. У них было еще двое детей – маленькая девочка трех лет, одетая в чистенький миниатюрный уипиль, и четырехлетний мальчик, бегавший нагишом по земляному полу. Жена Канче да и все остальные в деревне совершенно не знали испанского языка.

Вскоре миссис Канче вышла из дома и вернулась с небольшим калебасом воды. Когда я наконец утолил жажду, Пабло Канче предложил мне отдохнуть. Для меня был спущен сверху гамак из суровой хенекеновой ткани. Канче забрался в другой гамак, и вот мы с ним, тихонько покачиваясь, ведем неторопливую беседу. Канче говорит, что я могу жить у него, сколько захочу. Мне повезло, что я застал его дома, ведь он как раз собирался за кукурузой на свою мильпу (выжженный участок в джунглях, где индейцы выращивают кукурузу). Теперь мое появление изменило его планы, и он послал жену за кукурузой в соседний дом.

Дом Пабло Канче в самом деле был совсем новый, так как хозяин его женился только четыре года назад, а, по древнему обычаю майя, ему полагалось первые четыре года после женитьбы жить в доме тестя. Это была как раз та большая соседняя хижина, куда пошла теперь жена Канче с большим калебасом для кукурузы.

Дом Канче строили всей деревней. В нем нет ни одного гвоздя, а высокая крутая крыша искусно собрана из длинных с развилкой жердей, которые, замысловато перекрещиваясь, образуют изящный рисунок под рядами ловко уложенных листьев веерной пальмы.

Крыши хижин майя всегда изумляли чужестранцев. Для такой крыши нужно много тысяч пальмовых листьев. Сначала листья сушат, обрезают черешки, а пластинку листа рассекают в двух местах, так что веер распадается на три отдельных пучка, прикрепленных к короткому остатку черешка. Лист затем складывают, как обычный веер, и средний пучок накидывают поверх тонких деревянных перекладин, привязанных к стропилам крыши наподобие планок для крепления черепицы. Два других пучка расщепленного листа пропускают под перекладину. Таким образом листья заходят один за другой и не могут выпасть. Их укладывают так плотно и такими узкими рядами, что крыша получается очень толстая. Часто друг друга перекрывают семь или восемь листьев. Если смотреть на крышу изнутри, видны только аккуратные ряды коротко обрезанных черешков. Жерди, которые не могут крепиться естественными развилками, связывают лианами. В разных видах лиан майя прекрасно разбираются и по сей день. Многие из них, прежде чем пустить в дело, они вымачивают в воде. Вода размягчает лиану, которая, высыхая, сильно сжимается. Такой скрепляющий материал исключительно прочен, он никогда не рвется. Хижина майя может опрокинуться набок или даже перевернуться вверх дном, но ее стены и остов крыши никогда не распадутся.

Внутри дома Канче на двух поперечных жердях были подвешены гамаки всей семьи. Днем их поднимают повыше и подвязывают. В одном углу между тремя большими камнями, обмазанными известью, был разложен маленький костер. С крыши свисали веревки, к которым привязывались круглые плетеные корзины, где держали продукты.

В хижине была и кое-какая мебель, если можно так назвать чурбаки, предназначенные для сидения. Индеец никогда не забудет предложить гостю сесть, хотя нам такой низкий и твердый кусок дерева, может быть, и не покажется удобным стулом.

Несмотря на то что в хижинах не было окон, внутри они были очень светлые. Их стены из тонких жердей, вбитых в землю на расстоянии дюйма друг от друга, пропускали много света и воздуха. Кроме того, эти щели позволяли женщинам незаметно следить за всем, что происходит в деревне, и приглядывать за детьми, играющими у хижин.

Пабло Канче и его жена составляли очень красивую пару. Но вообще должен сказать, что европейцу трудно оценить красоту майя, так как у них довольно непривычная для нас внешность и очень своеобразные черты лица.

У Пабло было типичное лицо майя, однако его черты отличались большим изяществом. Благородный орлиный нос, узкий подбородок и сглаженная челюсть (без всякого выступа она плавно поднимается от подбородка прямо к уху). Лоб хотя и покатый, но высокий и великолепно очерченные, слегка косящие глаза. Кожа у Канче смуглая, цвета загара, а длинные черные волосы придают ему немножко пижонистый вид. Бороды, как и у всех чистокровных индейцев, у него нет.

Жена Канче была исключительно изящная женщина. Замечательная фигура, тоненькие щиколотки и запястья. Темные волосы, не черные, а скорее темно-каштановые, широкой красной лентой собраны в узел наподобие султана. В ушах небольшие колечки с подвешенными к ним маленькими золотыми шариками – тип сережек, которые я заметил почти на всех женщинах майя на Юкатане. Как и у всех соседок, ее безукоризненно чистый уипиль был довольно простенький.

То небольшое количество тканей, какое попадает в индейские деревни, приносят туда обычно чиклеро, или же за ними ходят к дону Хорхе Гонсалесу в Танках. Однако индейцы Тулума почему-то очень редко бывают в Танкахе. Сбором чикле они не занимаются, предпочитая разводить кукурузу и промышлять дичь. Тем и живут.

В доме Канче я прожил три дня три дня настоящих праздников и самого сердечного гостеприимства.

После того как я отдохнул с дороги и поел лепешек, Канче торжественно повел меня знакомить со всеми жителями деревни. Он держал меня за руку и заходил по очереди в каждый дом.

Я удивился, что в деревне почти ни одна женщина ни разу в жизни не видела иностранца. Теперь все они с любопытством трогали мою бороду и чуть возбужденно смеялись. Я быстро стал героем дня. Пабло Канче в каждом доме объяснял причину моего прихода в деревню. Говорил он очень оживленно. К счастью, в деревне было всего десять хижин. Мужчин я почти не видел, потому что большинство из них, как объяснил мне Канче, ушли на свои мильпы.

Способы выращивания кукурузы у майя остались такие же, как и много столетий назад. Индейцы уходят в джунгли, строят там маленькую хижину и живут в ней, пока не расчистят участок, вырубая кустарник и не очень большие деревья. Деревья они срубают на высоте пяти футов от земли. Когда повалят все стволы, вырубка поджигается. Расчистку производят в конце сухого сезона, как раз перед началом дождей. Из-за того что вырубку приходится выжигать, мильпы нельзя устраивать вблизи деревень. Часто они бывают расположены на очень большом расстоянии от жилья. В Тулуме, например, до некоторых участков надо идти целый день. Когда вырубка выгорает, индейцы начинают сеять кукурузу прямо среди обугленных остатков пней. Земля здесь везде каменистая, приходится выбирать места, где побольше почвы, и бросать туда семена. Хотя почва и кажется на вид неплодородной, однако урожаи тут бывают хорошие. Именно благодаря излишкам урожая древние майя имели возможность строить многочисленные города, храмы и святилища, которые покрывают всю их страну.

Когда мужчины ходят на мильпу, они обычно остаются там ночевать, а во время посева и сбора урожая живут на участке дней по десять. Я пришел в деревню в самом начале сезона дождей, поэтому-то там и было так мало мужчин.

Каждый год индейцы расчищают участки на новом месте, чтобы почва могла отдохнуть и опять покрыться дикой растительностью. Вторично тот же участок можно использовать не раньше, чем через двадцать лет. Все это требует организации и строгого порядка в ежегодном определении места, где можно производить посев. В Тулуме человеком, выбирающим участки для всех жителей деревни, был как раз тесть Пабло Канче, вождь деревни и второе лицо после жреца.

В Тулуме до сих пор сохраняется почти такое же общественное устройство, как у древних майя. Только этой да еще трем другим деревням индейцев Чан-Санта-Круса удалось избежать (едва ли надолго) влияния современной цивилизации. Здесь, в Тулуме, индейцы продолжают вести независимый образ жизни. Когда я спросил у Канче об индейцах Чан-Санта-Круса, он с гордостью ответил, что из них состоит вся деревня и что они одержали победу над мексиканцами, а теперь на долгое время наступил мир. Для подтверждения своих слов Канче повел меня к седовласому, старцу, жрецу деревни.

Когда мы вошли в хижину, старик сидел в углу и что-то помешивал в глиняном горшке длинной толстой палкой. Он готовил из душистого пчелиного воска священные свечи для храма, расположенного в центре деревни (хижина с побеленными стенами). На следующий день в храме должна была состояться церемония, вот он и готовил для этого свечи. Вся деревня относилась к жрецу с глубоким почтением, и только ему, как многозначительно сообщил мне Канче, разрешалось носить короткие волосы. Два часа просидел я терпеливо в хижине жреца, пока Канче переводил мне, как мог, на испанский все, что говорил старик на языке майя. Я узнал, что верховный жрец Чан-Санта-Круса живет в деревне Чумпом, одном из трех других независимых индейских поселений Кинтана-Роо. Там же живет Главный Вега – не кто иной, как «заложник», взятый когда-то индейцами Чан-Санта-Круса, чтобы обучать их грамоте. В то время он был слишком мал и не справился бы с такой задачей, но теперь индейцы окружили его почетом, и ему так хорошо жилось, что после мирного договора 1935 года он ни разу не пытался вернуться на Косумель. Прежде он был вождем деревни Чумпом, а после смерти генерала Майо стал касиком (племенным вождем).

Я с удивлением узнал, что индейцы Чан-Санта-Круса имели свою особую религию, своих жрецов и поклонялись трем достопамятным крестам, сыгравшим такую роль в войне с мексиканцами. Верховный жрец оказывался служителем революционных крестов, а сама религия представляла собой удивительную смесь язычества древних майя и христианства. Как и в древности, у каждой семьи в Тулуме был свой домашний бог, изображенный в виде креста. Вокруг деревни, в тех местах, где начинались тропки к мильпам, чуть в сторонке от них стояли четыре святилища, где каждая семья помещала свой крест, чтобы отвращать злых духов. Святилища мне показал Канче. При этом он совершенно искренне сказал, что я не могу быть дурным человеком, иначе бы боги наслали на меня лихорадку и помешали бы добраться до деревни.

Обычно жители Тулума всегда держат при себе личные крестики. Они называют их «домашними святыми» и надевают на себя, когда ходят работать на мильпу, или засовывают в поклажу, если отправляются в другую деревню.

Кресты индейцев Чан-Санта-Круса имеют обычную форму, только верхушка у них расходится веером, образуя широкий треугольник. Почти на все кресты, которые мне приходилось видеть, было наброшено покрывало, как это обычно делается в Мексике. Хотя индейцы используют крест как религиозный символ, но на этом, собственно, и кончается у них сходство с христианством. Религия их в своей основе языческая.

Раз в год индейцы Чан-Санта-Круса собираются на особую церемонию. Длится она неделю. Во время церемонии индейцы берут три знаменитых креста Чана, которые теперь хранятся в деревне Чумпом, и несут их в деревню Тулум. Расстояние надо пройти немалое, поэтому священная процессия делает на полпути остановку в небольшом поселеньице. Когда она прибывает в Тулум, там устраивается грандиозный пир, длящийся целую неделю. Каждое утро жрецы Чумпома и Тулума закалывают свинью. Все восемь дней, пока кресты Чана находятся в Тулуме, жители деревни ходят на берег к развалинам древнего города и устраивают там небольшую церемонию – перед теми крестами, которые я видел в скале у подножия Кастильо.

На праздничную неделю в Тулуме собираются почти все индейцы Чан-Санта-Круса. Все они спят в большой общественной хижине в центре деревни. Вооруженные стражи охраняют участников церемонии и священные кресты, которые, как я понял, приносят сюда вместе с «сокровищем». Вероятно, это какие-нибудь драгоценные культовые украшения.

Религия индейцев Санта-Круса имеет в некотором роде политическое значение, она помогает индиос сублевадос сохранять дух независимости.

С таким переводчиком, как Канче, было трудно получить от жреца Тулума более или менее подробное описание той странной религии, какую он проповедовал. Жрец то и дело просил Канче сказать мне, что «сейчас у индейцев Чан-Санта-Круса время мира, чужестранцы могут приходить сюда, их не убьют». Он пояснил, что до тех пор, пока они не победили в войне, им приходилось убивать всех пришельцев, таких, как я.

– Но теперь, когда мы победили Мексику, мы, конечно, со всеми друзья.

Мне еще не приходилось слышать такого трогательного заявления, совершенно неправдоподобного для двадцатого века. По всей вероятности, жрец был среди тех индейцев, которые в 1922 году встретили у Тулума Морли, и, как знать, сколько он мог убить потерпевших кораблекрушение матросов или заблудившихся исследователей. Жрец вспоминал битвы, когда он сражался в армии генерала Майо, и я не мог не восхищаться отважными индейцами, которые так долго боролись за свою независимость.

В отличие от большинства юкатанских майя индейцы Чан-Санта-Круса не держались теперь отчужденно с иностранцами. Они с гордостью объявляли о своем благородном происхождении и охотно рассказывали всем о своей победе над мексиканцами и о заключении с ними мира по своей доброй воле.

К сожалению, число индейцев Чан-Санта-Круса неуклонно сокращается, кроме того, они часто покидают свои деревни и уезжают в другие места. Об уменьшении населения можно судить хотя бы по Тулуму. Тут пустует уже шесть хижин, их владельцы или умерли, или уехали отсюда навсегда. В общем от некогда могущественных индейцев осталась теперь лишь ничтожная горстка. Совершенно очевидно, что по интеллекту жители Тулума стоят гораздо выше своего жалкого экономического положения. Их благородное гостеприимство, изысканная вежливость, их гордость не соответствуют всей окружающей обстановке. Уединенность и независимость этих индейцев помогли им сохранить многие особенности древних майя. Больше всего на меня произвело впечатление их спокойствие. За все время своего пребывания в деревне я ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь повысил голос. Казалось, майя просто не знают, что такое вопли и крики. Детей своих они воспитывают в такой же спокойной манере. Дети очень редко плачут и почти никогда не подымают шума и визга. Сам язык майя отличается очень спокойными интонациями.

В такой же мере поразительна сдержанность майя и в области чувств. Приветствия их никогда не бывают шумными, а выражение любви в семье сводится лишь к ласковому слову. Большая сдержанность чувствуется и во всех манерах майя. Однако такое спокойное поведение объясняется вовсе не апатией, как могло бы показаться с первого взгляда. Наоборот, индейцев майя отличает живой ум и большая любознательность. Это я сразу почувствовал, когда пытался ответить на многочисленные вопросы Пабло Канче, которому хотелось узнать побольше о стране, откуда я пришел: хорошо ли там растет кукуруза; какие разводят фрукты; какие во Франции джунгли, сырые или сухие; много ли там дичи для охоты. На эти вопросы порой было трудно ответить, но все они свидетельствовали об искреннем и сильном стремлении к познанию.

По характеру вопросов, которые задает человек, вполне можно судить о его интеллекте. Крестьяне Центральной Мексики наивно спрашивали меня, за сколько дней можно дойти до Франции, а для индейцев майя были вполне постижимы и большие расстояния, и возможность существования мира, не имеющего к ним никакого отношения. Когда я объяснил Пабло Канче, что джунгли у нас сведены и уступили место полям и городам, по его вопросам было видно, что он вполне разобрался в смысле моих слов и в воображении мог без труда перенестись в неведомый европейский мир.

Вскоре центром всеобщего внимания стал мой фотоаппарат. Все индейцы по очереди подходили ко мне и смотрели в видоискатель, что доставляло им огромное удовольствие. Но одна женщина слишком перепугалась, когда увидела, насколько уменьшился в аппарате мир. Объяснить им, как получаются фотоснимки мне было довольно трудно, у меня даже не было с собой карточек. Я всячески старался растолковать Канче, как там в аппарате все устроено, но ему, кажется, ясно было лишь мое намерение сделать снимки, и он вежливо объяснял каждому, что надо стоять тихо и не бояться.

Подружиться с Канче мне удалось очень быстро. Нам оказалось совсем нетрудно вести интересные и длинные беседы. Скоро я увидел, что его восприятие окружающей действительности мало чем отличается от моего. Мы говорили с ним о лесных тропах, охоте и особенно о еде. Еда с момента моего прибытия на побережье стала для меня главной заботой. Нетрудно было догадаться, что вопрос этот очень важен и для индейцев. Послушав, с каким воодушевлением они говорят о еде, многие сочли бы их за обжор. Но надо помнить, что вся жизнь индейцев направлена на добывание пищи. Им приходится беспрерывно заниматься охотой и обработкой земли. В самой деревне оказалось удивительно много плодовых деревьев: апельсины, лимоны, гуава, мармеладное дерево и одна из разновидностей саподильи с большими розовыми плодами. В древности майя, должно быть, тоже употребляли много фруктов. Кажется, это утверждают и ранние испанские хроники.

Среди разнообразных плодовых деревьев, окружающих хижины, было очень много кресченции (калебасовое дерево). Ее плоды, похожие на большой стручок, суженный посредине, как у арахиса, заменяют чаши и кувшины. Мякоть этих плодов несъедобна, но зерна, напоминающие огромные арбузные семечки, индейцы собирают и сушат. Они имеют нежный вкус, как у фисташки или миндаля, и считаются лакомством.

Из фабричных товаров в деревне можно было увидеть только белую ткань, из которой шьются уипили женщин и широкие, мешковатые брюки мужчин, да еще, конечно, ружья и мачете. Ружья большей частью были очень старые, с самодельными патронами, которые изготовляли из пороха, вымененного в каком-нибудь поселке чиклеро. Время от времени некоторые индейцы отправлялись в двадцатидневное путешествие через джунгли в штат Юкатан и покупали там порох на деньги, вырученные от продажи цыплят. Однако такие вылазки в пределы цивилизованного мира были очень редки. Большая часть предметов фабричного производства передается тут по наследству, они достались индейцам скорее всего во времена сражений с мексиканцами.

Мужчины в деревне ходили обнаженные до пояса и носили типичные для майя белые брюки длиной по щиколотку. Вечерами после работы некоторые надевали особые рубашки, каких теперь уже почти не встретишь в центральных районах Юкатана. Длиной всего до пояса, со сборчатыми рукавами рубашки эти не заправляются в брюки, а широкими складками свободно спускаются к талии. Меня поразила чистота одежды на всех людях. Если даже она была сильно поношенная, вся в заплатах, или из плохонького материала, все равно ее отличала безукоризненная чистота. Живя у Пабло Канче, я заметил, что жена его меняет свои уипили по нескольку раз в день. Сам Канче каждый вечер купался за занавеской, специально для этого протянутой в одной половине хижины. Все индейцы, приходя друг к другу в гости, а также всякий раз перед едой и после еды умываются и моют руки. Детей купают каждый вечер и держат их всегда в чистоте, хотя задача эта не из легких при такой куче ребятишек.

Индеанки майя стирают белье каждый день. Корыта у майя вырезаны из куска бревна вроде маленькой долбленой лодки.

Другая ежедневная обязанность женщин – размалывание кукурузы для лепешек. Зерна давят каменной скалкой на большом плоском камне с углублением посередине. Предварительно кукурузу замачивают в воде, добавляя туда известь, чтобы удалить с зерен верхнюю кожицу и придать лепешкам особый привкус мела. Благодаря этой извести у индейцев сохраняются идеальные белые зубы. Известь майя выжигают в квадратных ямах глубиной около ярда. На дно их закладывают дрова, а сверху куски известняка. В прежние времена из извести изготовляли цемент и штукатурку, которыми древние майя покрывали свои постройки. Сейчас индейцы иногда используют известь для побелки. Ею выбелены стены маленькой хижины-храма в центре деревни.

С наступлением вечера из густых джунглей появлялись тучи комаров и набрасывались на людей. Я с удивлением заметил, что самого маленького из детей Канче комары не кусают, хотя этот трехмесячный младенец лежал в гамаке матери совсем голенький. Как я узнал, Грудных детей майя по каким-то неизвестным медицине причинам комары не трогают.

После захода солнца миссис Канче еще раз приготовила еду – тортильи и очень острое тушеное мясо, окрашенное в ярко-красный цвет какими-то красными зернышками. Это было мясо чачалаки, Канче подстрелил ее за несколько дней до моего прихода. Я увидел, что индейцы в деревне питаются более разнообразно, чем обитатели одиноких кокалей на побережье. У тех совсем не было фруктов и едва хватало кукурузы. К тому же индейцы Тулума ели довольно много меда, все они держали ульи, сделанные из выдолбленного бревна, закрытого с обеих сторон круглыми камнями. Я с удивлением узнал, что у пчел майя нет жала!

Индейцы Чан-Санта-Круса ведут, вероятно, такой же образ жизни, как бедные слои населения в обществе древних майя. У них такая же пища, одежда, те же обычаи при вступлении в брак и рождении ребенка. Даже основы их нравственных убеждений почти не изменились. Что меня особенно поразило и на что обратил внимание еще Ланда, это целомудрие женщин и большая стыдливость всех майя, как мужчин, так и женщин. В присутствии другого человека они не только не могут сделать что-нибудь неэстетичное, но даже не посмеют завести разговор об этом. Тут они стоят намного выше бедного мексиканского населения.