Текст книги "Затерянный мир Кинтана-Роо"

Автор книги: Мишель Пессель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)

Особенно сдержанны майя в половом отношении. Хотя от прежних времен осталось много эротических статуй, все письменные источники отмечают, что поведение майя во всех делах, касающихся секса, отличается предельной корректностью. Исходит ли это от особо строгих законов морали, трудно сказать. Многие думают, что такая сдержанность объясняется очень слабым обменом веществ. Некоторые даже считают, что майя могут вступать в половые отношения только весной, однако я не имел возможности проверить, насколько правдивы такие слухи. Может быть, это и соответствует действительности, но причина, видимо, заключается не в слабом обмене веществ, а в прежних религиозных предрассудках, требующих, чтобы дети рождались в определенные благословенные богами месяцы года.

Однако же майя имеют много детей, а в доколумбовы времена они прилагали все усилия, чтобы обеспечить благосклонность богини плодородия Иш Чель, святилище которой находилось на Косумеле. Индейцы в Тулуме прекрасно ухаживали за детьми и не жалели сил для их благоденствия. Все маленькие дети у них отлично воспитаны.

Живя у Канче, я обратил внимание еще на одну странную особенность: у майя не существует определенного времени для сна. Они могут засиживаться допоздна, среди ночи поспят всего лишь час-другой, а потом отсыпаются в дневное время. Сон у них не связывается с тишиной, как у нас. Люди могут сколько угодно разговаривать рядом с гамаком спящего. Возможно, это объясняется тем, что живут майя в очень тесном помещении, поэтому и привыкают спать при шуме.

После ужина двух старших детей Канче уложили спать в одном гамаке. Если ночью в хижине бывает холодно, под гамаками разводят небольшой костерик. Когда дети были уложены, Канче вымылся и позвал меня с собой в хижину тестя.

К моему удивлению, там собрались все мужчины деревни, вернувшиеся со своих мильп. Все они сидели на корточках вдоль круглой стены просторной хижины, а посредине, как будто наблюдая за всеми собравшимися, лежала в гамаке женщина. Это была жена вождя, теща Канче. Мужчины сидели молча, лишь изредка обращаясь к женщине. Когда кто-то появлялся в хижине или, тихонько подымаясь, выходил из нее, он протягивал женщине большой палец для поцелуя. Таким же приветственным жестом мужчины обмениваются и при встречах друг с другом.

В мерцающем свете масляной лампы блестевшие лица мужчин с их пронизывающими глазами выглядели довольно свирепо, особенно из-за длинных волос. Я сразу вспомнил, что передо мной индейцы Чан-Санта-Круса, опасное племя, которое вплоть до 1935 года наводило ужас в Кинтана-Роо и владело большей частью своих древних земель. Мне трудно было разобраться во всей этой церемонии в хижине, где мое появление осталось как бы незамеченным. Я молча присел рядом с Пабло Канче и стал следить за медленной, странной, едва слышной беседой. Темные фигуры сидящих на корточках мужчин, их тускло поблескивающие лица… Огромное почтение к старой женщине, ее торжественный вид, когда она тихонько раскачивалась в гамаке над головами сидящих мужчин, навели меня на мысль, что я присутствую при религиозной церемонии. Я даже подумал: «Уж не эта ли женщина истинный вождь деревни?» Но потом догадался, зачем собрались здесь люди. По древнему обычаю, мужчины всегда должны собираться накануне религиозного праздника. А ведь старый жрец сказал мне, что готовит свечи на завтрашний день, значит, сегодня канун какого-то большого праздника.

Некоторые мужчины курили маленькие самодельные сигары. Когда я вошел, мне тоже предложили сигару. Как заядлый курильщик, я, конечно, не отказался от нее и начал курить. У сигары был странный травянистый вкус. Только на другой день выяснилось, что курил я марихуану, наркотик, растущий повсюду в Кинтана-Роо в большом количестве. Как мне объяснил Пабло Канче, марихуану очень редко курят ради опьянения, гораздо чаще ее употребляют для того, чтобы набраться новых сил во время длинных переходов через джунгли из одной деревни в другую, что у майя случается нередко.

Я был ужасно разочарован. Мне ни разу в жизни не приходилось пробовать наркотиков, и я думал, что они обязательно должны вызывать галлюцинации, у меня же ничего подобного не было. Когда закончилось это странное собрание, я мечтал лишь о сне, так как было уже очень поздно, а за день мне пришлось порядком намаяться.

В хижине Канче я повесил в темноте свой гамак рядом с другими гамаками, но заснуть, однако, не мог. Передо мной снова проходили все события минувшего дня. Сквозь щели в стенах я видел деревню, освещенную бледным светом луны, – маленький оазис среди океана джунглей. И мной на минуту овладело странное чувство. Мне представилось, что я неразрывно связан со всей этой жизнью, что я тоже майя, живущий здесь, среди необозримых джунглей. Никогда прежде я не ощущал с такой силой смысла существования, смысла жизни, жизни первобытных людей всех времен..

Утром, как только взошло солнце, меня разбудил Пабло Канче и велел быстрее идти к храму. На ночь я никогда не раздевался, поэтому через секунду был уже на ногах и поспешил к выбеленной хижине в центре деревни. Рядом с хижиной росли три высокие сосны, три «священных» дерева, которые Канче показывал мне еще вчера днем. К храму сходились почти все жители деревни, прихватив с собой калебасы, наполненные густым кашицеобразным напитком, который они называли атоле. Вход в хижину был украшен двумя огромными ветками пальмы. Прежде чем войти внутрь, Канче велел мне снять сандалии. Как и в магометанскую мечеть, в храм майя нельзя входить в обуви. У входа уже стояло шесть или семь рядов сандалий, типичных сандалий майя, представляющих собой просто кожаную подошву с ремешками из хенекена. Сбросив обувь, я вошел в хижину. Возможно, до меня в этот храм не входил ни один белый человек.

Внутри маленькой хижины было темно. Занавеска и низкая деревянная перегородка разделяли ее на две половины. В первой половине уже стояли люди, они передавали жрецу по другую сторону занавески свои кувшины с атоле. Позднее я узнал, что это был обряд освящения напитка. Он устраивается каждые две недели, а по большим праздникам освящается также и пища. Меня провели за занавеску, в сокровенную, так сказать, святая святых. В этом темном помещении стоял стол (алтарь), сделанный из большого куска дерева, укрепленного на треножнике – отрезке ствола с тремя суками в виде ножек. Такие же естественные треножники с небольшими дощечками наверху были расставлены вдоль всей стены. На них помещались душистые восковые свечи, которые жрец при мне готовил накануне.

На столе, служившем алтарем, стояло с полдюжины небольших крестов с характерными треугольниками. Некоторые из них были покрыты белой или красной тканью. Посередине комнаты стояло три грубо отесанных деревянных креста, рядом с ними кресты каждой из десяти семей деревни и, наконец, еще три креста – те самые три креста Чан-Санта-Круса, символы индейского восстания. Перед крестами на столе размещались сосуды – разрезанные пополам калебасы, поставленные на сплетенные из прутьев кольца. В сосуды был налит атоле, принесенный жителями деревни. Старик в своем жреческом облачении – простые, без пояса, белые штаны до колена и типичная для майя широкая вышитая рубашка – произносил молитвы, которым вторили все люди по обе стороны занавески. У стены были сложены маленькие плоские барабаны и похожие на портшез штуковины, на которых в праздники носят по деревне кресты Чан-Санта-Круса. Барабаны составляют часть оркестра, сопровождающего эту торжественную процессию.

После многих молитв на языке майя, обращенных к христианским святым, Сан-Лоренсо и Санта-Рите, а также к богу майя Канче Балам, жрец стал по очереди брать в руки сосуды и, чуть-чуть отпив из каждого, передавал остальное присутствующим в храме взрослым и детям, которые принесли с собой собственные сосуды, чтобы пить из них на церемонии.

Это была странная смесь христианского богослужения и языческих ритуалов. После ритуального питья атоле жители деревни вернулись домой, где продолжали пить какой-то другой, своеобразный напиток из перебродившей кукурузы и меда. У Канче такого напитка было заготовлено вдосталь, и он просил меня разделить с ним компанию. Жидкость оказалась приятной на вкус. Когда я ее выпил, желая доставить удовольствие хозяину, голова у меня закружилась, я стал быстро пьянеть, так же как Пабло Канче и все остальные жители деревни. В конце концов после многих довольно бестолковых попыток показать, как мне понравился напиток и какие успехи достигнуты мной в языке майя, я плюхнулся в свой гамак и молниеносно уснул.

Когда я проснулся, было уже около трех часов дня. Миссис Канче приготовила еду. Это подкрепило меня и опять поставило на ноги. Как всегда, ел я один, а миссис Канче передавала мне одну за другой горячие тортильи.

Окончательно придя в себя, я постарался поподробнее расспросить Канче о деревне, в особенности же разузнать, есть ли тут поблизости древние руины. С этим мне пришлось порядком повозиться, потому что Канче никак не мог понять, что я подразумеваю под словом «руины». Когда же он наконец это понял, я услышал обнадеживающий ответ:

– Здесь их много.

Мы вышли с ним из деревни, миновали покрытый пальмовыми листьями алтарь, куда индейцы ставили своих идолов, чтобы отгонять злых духов, и пересекли маленькую полянку в джунглях. Канче сказал, что это кладбище. Среди высокой травы и небольших деревьев виднелись могилы, на каждой крупными камнями выложено по два концентрических круга. Это было простое, но полное особого смысла кладбище индейцев, вся жизнь которых, как и их могилы, уместилась на одной лишь крохотной полянке среди всепоглощающих джунглей. От кладбища мы свернули на узкую тропинку и, пройдя несколько сот ярдов, оказались у невысокой каменной стены, ведущей к остаткам маленького разрушенного храма с провалившейся крышей. Заглянув поверх стен внутрь, я увидел среди груды камней обломки идола. Канче сказал, что это священная статуя.

По пучкам засохших цветов и листьев, разбросанным вокруг, можно было заключить, что индейцы все еще поклоняются идолу. Я хотел подобрать и рассмотреть обломки, но Канче запретил мне к ним прикасаться: ведь они были священны.

Осмотрев как следует маленький храм, я спросил у Канче, есть ли тут еще руины, но он явно не хотел говорить об этом. Лишь после очень долгих уговоров он наконец сообщил, что есть и другие развалины, только далеко отсюда. Место это называется Чунйашче, что на языке майя означает «ствол сейбы». Там много построек, и некоторые такие высокие, что, взобравшись на них, можно увидеть море. Канче уверял меня, что они даже выше Кастильо. Именно там останавливается на ночь ежегодная процессия со священными крестами на пути из Чумпома в Тулум.

Видимо, развалины эти находились к югу от Тулума и довольно далеко от берега. Я принялся уговаривать Канче пойти туда, но он отказывался. Это очень далеко, идти надо два дня. Вечером я снова пристал к нему с уговорами, и он наконец сдался.

Я решил воспользоваться случаем, чтобы спросить Канче, сможет ли он быть моим проводником, когда я пойду дальше на юг. Путь мне предстоит еще долгий, поэтому я очень нуждаюсь в его помощи. Канче согласился проводить меня лишь чуть подальше Чунйашче, до того места на берегу, которое называется Капечен, что означает «четыре сенота». Там живут индейцы, его знакомые.

Уходить я решил через два дня, а пока старался узнать как можно больше о Тулуме. Видимо, до меня никто из иностранцев не бывал в этой удивительной деревне, так что теперь я не собирался терять здесь зря время. Канче обрадовался, что я хочу побыть у него еще немного, а мой интерес к делам деревни ему явно очень польстил.

На следующий день уже без всяких церемоний он водил меня по домам знакомиться с теми, кого не было дома при первом нашем посещении. Хотя я и чувствовал себя, как лев в зоопарке, все же мне нравились эти визиты. Матери показывали мне своих больных детей, и, когда я дал таблетку одному ребенку, у которого, видно, была дизентерия, индейцы стали обращаться ко мне со всеми своими болячками и хворями. Они описывали симптомы, а Пабло Канче переводил все это на свой необыкновенный майя-испанский язык, который я теперь хорошо понимал. К тому же я уже усвоил с десяток самых необходимых фраз на языке майя и несколько десятков отдельных слов.

Благодаря маленькой врачебной практике я завоевал огромную популярность. В тот день женщины допоздна приходили в хижину Канче и приносили мне в подарок свежие яйца, а я отдавал их миссис Канче, к полному ее восторгу.

Всю вторую половину дня я делал пометки в своей маленькой записной книжке, а Канче тем временем просто сгорал от любопытства. С присущей ему пытливостью он расспрашивал, смогу ли я научить его читать, и, чтобы показать всю серьезность своего намерения учиться, он подошел к маленькому деревянному сундучку, стоявшему у стены, торжественно извлек оттуда журнал и показал его мне с величайшей гордостью, как бесценное сокровище. Это был пожелтевший грязный номер популярного мексиканского журнала за 1944 год. Целых две недели я не видел в глаза ни строчки и теперь с восторгом набросился на старый журнал. Что это было за чтение! Я не мог сдержать улыбки, читая в своем гамаке о высадке войск союзников в Нормандии. Как удивительно было читать этот старый журнал в такой далекой стороне! Я почти перестал понимать, действительно ли тут написано о прошлом, или, может быть, затерянный среди первобытных индейцев, я читаю научную фантастику о далеком будущем.

Заметив, какой интерес вызвал у меня журнал, единственное печатное произведение в Тулуме, Канче снова подошел к сундуку и на этот раз вернулся с еще более удивительными сокровищами – маленькой жестяной коробочкой с гвоздями, фотографией какого-то негра и тремя гваделупскими монетами по десять сантимов. На мой вопрос, откуда эти вещи, Канче сказал, что нашел их на берегу. Затем, как бы желая похвастаться богатствами деревни, Канче вышел из хижины и вернулся с соседкой, которая держала в руках большую глиняную банку с надписью на крышке: «Графитовая мазь». Ее тоже нашли на берегу. В общем это были сокровища из внешнего мира, прибитые к берегам Кинтана-Роо, почти единственные посланцы цивилизации. Кроме банки графитовой мази соседка принесла кусок спасательного плота и коробку таблеток без надписи. Она утверждала, что таблетки хорошо помогают от болей в желудке.

Подобрали их тоже на берегу. В Тулуме оказалось немало разных предметов, принесенных к побережью Кинтана-Роо через Юкатанский пролив.

После обеда я пошел еще раз повидать старого жреца и порасспросить его подробнее о странной религии индейцев. Однако Канче не знал испанских слов, относящихся к такой сложной области, как теология, поэтому мне пришлось ограничиться самыми элементарными вопросами. Я выяснил, что в основном в обязанности жреца входило устройство церемонии с освящением питья, которую я уже видел день назад, и более сложные церемонии, где благословлялось не только питье, но и еда. В эти дни, так же как в ежегодную праздничную неделю, когда приносят кресты из Чумпома, индейцы наедаются до отвала. Канче всегда вспоминал эти дни с большим удовольствием и очень сожалел о них. Я уже говорил, с какой жадностью относятся к еде люди на побережье, что вполне естественно в таких краях, где человек не всегда имеет возможность поесть досыта. Если индейцу повезет на охоте или он забьет свинью по случаю праздника, ему никогда в голову не придет отложить что-то про запас (да это и невозможно в тропиках, где нельзя хранить мяса), и люди тогда наедаются сверх всякой меры. Умеренность, на мой взгляд, всегда была добродетелью тех, кто живет в полном достатке.

Сколько я ни старался, мне не удалось получить ни единого доказательства, что индейцы помнят или знают хоть что-нибудь о своем великом прошлом, если не считать имен их древних богов. Ни одной песни, ни одной мелодии не осталось от тех далеких времен, и, несмотря на всю свою гордость просто от сознания, что они майя, жители деревни были бы очень удивлены, если б им рассказали историю их великих предков.

Начинается эта история с незапамятных времен, а завершается в те дни, когда гибнут и рассеиваются последние гордые майя. Приходится с грустью признать, что никакие внутренние войны не смогли бы так быстро уничтожить древнюю культуру, как соприкосновение с европейской цивилизацией.

Все увиденное мною в Тулуме целиком завладело моим воображением, и я даже на время забыл, что впереди меня ждет еще двести миль неисследованной территории. Это расстояние как-то надо было преодолеть. Канче не мог дать мне полезного совета, потому что не знал этих районов. В тридцати милях к югу от деревни кончалась земля, населенная индейцами Чан-Санта-Круса, а дальше шла совершенно безлюдная полоса.

И все же меня ничто не пугало. Разве я не сумел уже завоевать доверие и дружбу страшных индиос сублевадос? У меня была полная уверенность, что и дальше все пойдет хорошо.

Канче соглашался проводить меня до Чунйашче и оттуда до местечка Капечен, где на несколько месяцев поселилась небольшая группа индейцев. Я надеялся, что кто-нибудь из них сможет проводить меня дальше. Правда, Канче предупреждал, что сейчас, в дождливый сезон, сильно вздулись лагуны и, может быть, они преградят мне путь, так как стали очень глубокие – человеку там будет с головой.

Я собрал свои вещи, среди которых была и голубая куртка, ставшая теперь от плесени серой, упаковал хенекеновый мешок и лег спать. Это была моя третья ночь в деревне.

Канче разбудил меня до восхода солнца, когда было еще совсем темно. Ночью прошел сильный дождь, все было мокрым. Мы молча вышли из деревни и углубились в мрачные джунгли. Мне было грустно оставлять этот удивительный уединенный мир индейцев Чан-Санта-Круса, ставший теперь и моим миром, оазис доброго гостеприимства среди джунглей, а также среди современного мира цивилизации, поселение, еще так крепко связанное с землей и такое далекое от искусственных сложностей современного общества с его джунглями телеграфных столбов и неоновых реклам.

Канче нес мои вещи, и все же я едва поспевал за ним даже бегом. Его быстрый, как у рикши, шаг объяснялся именно его ношей, а вовсе не спешкой. Потом я и сам убедился, что при легком беге нести груз гораздо легче, так как у человека не распрямляются колени и он не испытывает толчков, обычных при ходьбе, и это намного ослабляет напряжение, когда ноша закреплена ремнем, надетым на голову.

Мы продвигались через узкий зеленый туннель под мерные взмахи мачете, которым Канче быстро и ловко обрубал ветки, преграждавшие нам путь.

7. Цитадели исчезнувшего мира

Мы шли на юг, все время удаляясь от берега. Насколько я понял, нам предстояло провести ночь среди джунглей – на мильпе, где Канче и его родственники (тесть и брат) выращивали свою кукурузу. До этого участка было около двадцати пяти миль, идти туда надо было почти весь день.

Пробираться через джунгли становилось все труднее. Ровная местность сменилась теперь вереницей холмов и понижений из кораллового известняка, где каким-то образом ухитрялись расти огромные деревья. Среди них были и саподильи, дающие чикле. Пабло Канче показал мне надрезы на их стволах, откуда вытекает сок. Рядом подымались колоссальные сейбы. Их мощные корни извивались по выступам известняка, как гигантские змеи. С деревьев свисали толстые лианы, спускавшиеся откуда-то сверху, с большой высоты, где сияло солнце. А мы шли сквозь полумрак узкой тропинки.

Изредка Канче делал остановки, и мы присаживались отдохнуть. Мои сандалии теперь уже настолько истрепались, что ходить в них стало очень трудно. Каждые пять минут разболтавшиеся ремни соскальзывали с ног, приходилось останавливаться и кое-как прилаживать их.

У Канче была с собой эскопета – старенькое ружье с ложей, подвязанной хенекеновой веревкой. Два раза Канче осторожно садился на мешки, делал мне знак остановиться и начинал выслеживать какую-то дичь. Я, разумеется, ничего не видел. В одном месте бесшумно, как кошка, он стал пробираться сквозь заросли, пока не скрылся из виду. Потом я услышал оглушительный выстрел, и через несколько секунд появился Канче, торжествующе показывая мне большую черную птицу с ярко-желтым клювом. Это был крупный экземпляр редко встречающегося юкатанского фазана. Никогда еще я не смотрел на убитое животное с таким вожделением. Добыча вполне могла поспорить с черепахами! Канче быстро ощипал птицу, бросая перья на тропинку. Себе он оставил только хохолок из синевато-черных перышек, украшавший голову птицы. Раньше я уже видел такие хохолки, развешанные в хижинах, а в Пуа даже прибитые на столбе, только не знал, что это такое. Индейцы сохраняют все свои охотничьи трофеи: связки перьев, зубы диких свиней, шкуры небольших ягуаров. В нашем извращенном цивилизованном мире, где охота сведена к простой игре, трофеи оставляют главным образом для того, чтобы ими можно было потом похвастаться, но у майя, как и у многих первобытных народов, охотник сохраняет символ убитого им животного, чтобы показать свое почтение к нему и тем самым отвести дурное предзнаменование. Во времена древних майя, так же как и теперь, это был способ снять чувство вины за убийство как с охотника, так и с воина. Убитому животному оказывают почтение и сохраняют часть его тела, чтобы отогнать его дух, жаждущий мести.

Закинув за спину еще дымящуюся тушку огромной птицы, Канче двинулся дальше. Тропинка казалась мне теперь бесконечным ручейком, по которому я плыл, не раздумывая, механически переставляя ноги с камня на камень. Оглядываясь по сторонам, я заметил, как все время меняются джунгли. В одном месте они были сухие и не очень высокие, в другом – буйные и непроглядные, но в общем, чем дальше мы уходили, тем гуще и влажнее становился лес, выше деревья, обильнее лианы, а подлесок превратился в сплошную, непроницаемую стену. Оказавшись у развилки, мы свернули налево и пошли по узенькой тропинке. Тропа направо вела к Чунйашче. Сейчас мы держали путь к мильпе Канче, которая находилась в глубине джунглей, в стороне от дороги, соединяющей Чумпом и Тулум.

Джунгли тут были особенно густые, а тропинка настолько сузилась, что ее мог заметить только опытный глаз. Мы петляли между стволами деревьев, поднимались на каменистые холмы, встречая иногда в углублениях среди камней маленькие естественные колодцы. У одного из них мы остановились напиться. Сначала я пить боялся, потому что вода в колодце была покрыта толстым слоем пенистой слизи. Канче отодвинул эту пленку в сторону и стал пить не очень свежую на вид воду. После шестичасовой ходьбы пить мне, конечно, хотелось ужасно, и я рискнул последовать примеру Канче. К моему удивлению, вода оказалась свежей и очень вкусной. На этой последней остановке мы сели перекусить. Несколько штук холодных лепешек были не очень-то роскошным пиром, однако я не чувствовал потом голода до самого вечера.

Около четырех часов дня, совершенно измученные, мы увидели наконец большую поляну – целое море обугленных пней, среди которых кое-где поднимались огромные деревья. Это была Хонсо-Пок, мильпа Пабло Канче. Выглядела она унылой и неприютной. Среди черных пней виднелись маленькие зеленые побеги, больше похожие на сорную траву, чем на кукурузу. Отдельные участки мильпы были обнесены невысокой оградой из земли и веток веерных пальм, что не позволяло игуанам и другим мелким животным и насекомым объедать побеги. Когда мы вышли на мильпу, Канче издал тот странный крик, какой я впервые услышал на «Лидии», и декоре откуда-то с другого конца расчистки донесся ответный гортанный возглас.

Мы пошли в ту сторону и встретились со старым индейцем. Это был двоюродный брат Канче. Он с улыбкой поздоровался с нами и повел по узкой тропинке к хижине. Она представляла собой лишь крышу на четырех столбах. Под крышей висело два гамака и курился дымок небольшого костра, у которого сидела молодая, полная и совсем миниатюрная женщина. Вот тут и жил Канче и все его родственники, когда приходили работать на мильпу. Эта открытая хижина была единственным пристанищем и признаком человеческого жилья на многие мили вокруг.

Вскоре мы уже ели теплые тортильи, а полная женщина принялась резать на мелкие куски фазана, подстреленного нами по дороге.

После еды Канче позвал меня посмотреть «санто де мильпа», то есть «святого полей». Спустившись по узенькой тропке, мы подошли к провалу вроде грота среди выходов твердых горных пород. На дне провала я увидел лужицу воды. Это было не что иное, как сенот, откуда брали воду люди, работавшие на мильпе. Канче вошел в грот и с гордостью показал мне четырехугольный каменный алтарь у края сенота. К своему удивлению, на алтаре я увидел искусно вырезанную, из камня голову на длинной шее.

Идол прекрасно сохранился. От волнения я почти не мог слушать Канче, который объяснял мне, что идол этот священный, он охраняет мильпу, чтобы на ней хорошо росла кукуруза и чтобы никто не болел, пока работает в джунглях, Я лихорадочно соображал, как бы получить эту скульптуру, ведь она наверняка представляла значительный интерес для археологов Мексики. Если идол тут останется, его непременно разобьют или украдут.

Я прибег к довольно бесчестной уловке. С сомнением посмотрев на скульптуру, я сказал, что она не может быть священной, и попросил разрешения рассмотреть ее поближе. Канче не возражал. И вот я взял в руки замечательного идола. Это была голова без волос с огромными круглыми глазами. Надо лбом возвышалась диадема, а у основания длинной цилиндрической шеи виднелось большое отверстие.

Голова была вырезана из твердого тяжелого камня, похожего на мрамор. Меня прежде всего и поразило, что это не юкатанский известняк. Кроме того, в чертах ее не было никакого сходства с теми изображениями майя, которые я видел прежде в Паленке и на Юкатанском полуострове. Трудно сказать, откуда появился этот странный идол. Был ли это след иной цивилизации, более ранней, чем культура майя? Я видел только одно: идол не был подделкой.

Канче сказал мне, что голову эту нашел его тесть в земле у сенота рядом с тем местом, где он теперь стоит. Никакие слова не могли поколебать веры Канче в священные и чудодейственные свойства скульптуры. Как я ни старался его уговорить, было совершенно ясно, что Канче ни за что на свете не расстанется со священным идолом. Весь вечер проспорили мы с ним при мерцающем свете маленького костра. Было, наверно, не меньше десяти часов, когда я наконец забрался в свой гамак.

Из гамака я мог свободно обозревать необъятные таинственные джунгли, подступающие к хижине со всех сторон. На бледном небе вырисовывались темные контуры огромных деревьев, залитых лунным светом. Я думал об этой древней священной земле богов майя и о том уединенном месте, где я спал, таком пустынном, таком далеком от внешнего мира – мира, в котором я всегда жил, но который казался мне теперь чем-то нереальным, бледным воспоминанием, сном. Он был где-то там, за пределами мира джунглей, и странно, что я не тосковал о нем. Глядя на другие гамаки под крышей, я опять воображал себя индейцем майя. Наконец я заснул под благословенной охраной маленького загадочного идола с круглыми глазами, который и по сей день оберегает поля кукурузы и помогает индейцам в их битве за пищу против упорно наступающих джунглей, – странного каменного лица из глубокого сенота в безвестном районе Кинтана-Роо.

Когда я утром проснулся, солнце уже взошло. Из джунглей медленно подымался легкий туман. Отрываясь от верхушек гигантских деревьев, он исчезал в голубом лучезарном небе.

Мне на всю жизнь запомнится это великолепное утро. Тихо струящийся туман и маленькая открытая хижина, где я провел ночь, – приют в глубине сурового леса, маленький плацдарм человека среди необозримого океана всесокрушающей растительности.

Наскоро позавтракав, мы отправились в путь. Канче шел впереди с моими вещами на спине. Голову его охватывал широкий ремень, на боку висел мачете, а в руке он легонько сжимал ружье. Мы пробирались через густые заросли, оставив позади себя древнего идола стеречь мильпу. Под его строгим надзором должна расти кукуруза, чтобы дать пищу детям Канче, самому последнему среди бесчисленных поколений майя, этого загадочного народа, который вдали от нашей цивилизации, вне пределов христианского мира создал в джунглях собственную удивительную вселенную, питаясь кукурузой и поклоняясь своим богам.

Мысли мои были прерваны выстрелом, за ним последовал второй. Это Канче, застыв вдруг на месте, удачно подстрелил пару чачалак. Их зловещие, панические крики продолжали звучать у меня в ушах. Я обрадовался дополнительному запасу пищи и тут же с удивлением подумал, что у меня уже выработался особый условный рефлекс на те вещи, которые еще недавно были для меня лишь развлечением, игрой. Помню, как далек я был от малейших гастрономических соображений, когда в пятнадцать лет подстрелил свою первую дичь, или позднее, когда мне столько раз приходилось стрелять по мишеням или ходить на охоту исключительно ради удовольствия.

Через несколько часов мы подошли к огромному сеноту шириной около двухсот футов. Края этого глубокого провала в известняках со всех сторон круто обрывались к воде. Сенот казался глубоким зеленым глазом среди джунглей. Теплая вода была прозрачна, и в глубине можно было увидеть плавающих рыб, загадочных рыб сенотов, живущих, можно сказать, под землей. Напиться из сенота мы не могли, так как вода была слишком глубоко.

Обогнув сенот, Канче привел меня к заброшенному навесу из пальмовых листьев, под которым стояло несколько примитивных скамей – простые бревна, положенные на колья с развилкой. Это был маленький лагерь, где во время сезонов сбора чикле когда-то жили чиклеро и варили здесь свой латекс, белый сок саподильи.

От этого полуразрушенного лагеря мы двинулись дальше на юг прямо через джунгли. Тропы здесь не было, и Канче непрерывно взмахивал мачете, прокладывая дорогу напрямик к Чунйашче. Удивительно, каким образом он определял направление. Двигались мы очень медленно, так как без конца приходилось прорубать себе путь в непролазной чаще молодых пальм, обходить поваленные стволы и огромные деревья, но все же через час мы уже выбрались на какую-то узкую тропу (именно ее и разыскивал Канче) и пошли по ней быстрым шагом.

К полудню я совсем выдохся. Умирая от жажды, я без конца задавал Канче один и тот же вопрос:

– Много еще идти?

– Не очень, – коротко отвечал он мне всякий раз.