Текст книги "Бабье царство: Дворянки и владение имуществом в России (1700—1861)"

Автор книги: Мишель Ламарш Маррезе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 25 страниц)

Исторический спор: семейное право против имущественного права

С середины XVIII в. правовому статусу замужних женщин и тендерным отношениям в России было присуще одно глубокое противоречие. В его основе лежало несоответствие между положением замужних женщин в семейном и в имущественном праве. Обычай, семейное право, религиозное мировоззрение единодушно предписывали личное подчинение женщин мужьям. Власти, как гражданские, так и церковные, провозглашали, что жена должна жить со своим мужем и покоряться ему, даже если он с ней жестоко обращается. В то же время имущественное право видело в замужней женщине самостоятельную личность и гарантировало ей полный контроль над любым имуществом, ей принадлежащим. Неудивительно, что эти принципы приходили в столкновение, причем нередко от этого страдала женская самостоятельность. Как проницательно заметила британская наблюдательница обычаев русского общества, «замужняя женщина хоть и имеет полную власть над своим состоянием, но не властна над своею судьбою»^{190}.

Очевидно, что контроль дворянок над земельными владениями был реален лишь в той мере, в какой суды были готовы примирять эти противоречия и защищать права замужних женщин[84]84
  В Англии начала Нового времени сочли, что введение обособленной собственности не годится в качестве средства защиты имущества жен, потому что мужья с легкостью убедят своих супруг подчиниться их желаниям. Staves S. Married Women's Separate Property in England, 1660—1800. Cambridge: Harvard University Press, 1990. P. 84.


[Закрыть]. Но еще с XIX в. историки, за немногими исключениями, утверждали, что право женщин свободно отчуждать имущество есть юридическая фикция, что эта привилегия не может быть реализована в рамках брака в императорской России. Исследователь Н.В. Рейнгардт писал, что поскольку власть мужей над женами в русском гражданском праве неограниченна, то и экономическая независимость дворянок – это всего лишь видимость^{191}. Рейнгардт утверждал, что не существует препятствий, способных помешать мужьям получать от жен доверенности на имения и распоряжаться их землями с выгодой для себя. Тем, кто думал, что правовой статус русских женщин выше, чем в Западной Европе, Рейнгардт отвечал, что западноевропейское право гарантирует женщинам больше личных свобод, а закон о совместном имуществе супругов дает женщинам более надежную защиту от злоупотреблений их собственностью со стороны мужей. Ученый признавал, что русским женщинам порой удается защитить свое имущество от мужей, но лишь в тех случаях, когда им удается обойти закон^{192}. Более того, он отметил, что принцип обособленного имущества жен действует, только если он не входит в противоречие с интересами государства. Поэтому женам должностных лиц запрещено заниматься коммерцией, а женщины, которые ведут предпринимательскую деятельность не от своего имени, не имеют права подписывать долговые обязательства без согласия мужей^{193}.

Другие авторы оспаривали эту пессимистическую оценку Рейнгардта. Как отметил М.Ф. Владимирский-Буданов в своем основательном обзоре истории русского права, законодательство XVIII в. примечательно тем, что в нем нет положений, посвященных отношениям мужа и жены, которые лежали бы в сфере религиозной идеологии. Он указал, что правила, запрещавшие раздельное проживание супругов, были приняты в то время, когда власти империи начали переселение крестьян и стремились предотвратить разрушение крестьянских семей. Более того, Петр Великий решительно освободил женщин всех сословий от обязанности следовать за мужьями в ссылку, а это значит, что государство установило определенные пределы власти мужей над женами.

Владимирский-Буданов писал также о том, что в XVIII в. не существовало постановлений, в которых говорилось, что жены обязаны подчиняться своим мужьям. Указ 1782 г. впервые в истории гражданского права прямо предписывал женщинам покорность, и лишь в 1830 г. составители Свода законов добавили слова о том, что женское послушание должно быть абсолютным. Если бы этот закон применялся на практике, то, по мнению Владимирского-Буданова, он не только являлся бы посягательством на имущественные права женщин, но и препятствовал бы им подавать в суд на своих мужей. Между тем женские права в этом отношении никогда в России не ограничивались^{194}. К.Д. Кавелин, напротив, полагал, что статья, предписывавшая женам покорность, была не просто рекомендацией, но имела реальную законную силу; поэтому брак с неизбежностью сурово ограничивал личную свободу женщин^{195}.

Н.М. Карамзин был убежден, что эта новая тенденция к подчинению женщин возникла в российском праве под иностранным влиянием, и обвинял М.М. Сперанского в подражании Кодексу Наполеона при составлении проекта российского Гражданского уложения 1809 г.^{196}

С середины XIX в. разительное противоречие между личными и имущественными правами замужних женщин в российском законодательстве не только привлекало растущий интерес правоведов, но и обострялось по мере приближения к концу императорского периода истории России. В 1880-х гг. члены комиссии по составлению нового Свода законов подробно обсуждали эти досадные несоответствия в правовом статусе женщин, причем многие из них выступали за ограничение власти мужей над женами. Один депутат утверждал, что институт брака в России все еще подчинен принципам Домостроя, заложенным в XVI в., что исключает возможность активного контроля замужних женщин над имуществом. Суды, по его словам, ставили себя в невозможное положение, разбирая споры между супругами по поводу принадлежности приданого: хотя имущественное право гарантировало женщинам независимое владение, судебные власти нередко искажали смысл закона, объявляя, что в браке мужья выступают опекунами приданого своих жен^{197}. В кругах правоведов и чиновников с опытом судебной практики преобладало мнение, что у замужних женщин мало шансов управлять и распоряжаться своими имениями, если мужья им этого не разрешают.

Раздельное имущество и нотариальная практика

Естественно, что большинство данных, свидетельствующих о значении раздельного владения имуществом, происходит из судебных дел о тяжбах между супругами. Нотариальные же материалы служат важнейшим источником информации о том, какую роль играло раздельное имущество в сравнительно дружных семьях, а также позволяют оценить, насколько тщательно соблюдало дворянство юридические формальности. Анализ мужских и женских подписей под имущественными сделками показывает, что владение со стороны женщин имуществом во время брака существовало далеко не только на бумаге. При продаже имений и заключении любых других имущественных сделок присутствие сторон было совершенно необязательным: дворяне обоих полов часто посылали своих представителей подписывать соглашения и документы вместо себя. Так, отпуская крепостных на волю, владельцы почти никогда не являлись лично в учреждения, выполнявшие нотариальные функции по имущественным сделкам (см. в наст. изд. Приложение 1), а поручали дело управляющему или деревенскому старосте.

Но если бы женщины являлись лишь формальными владелицами имущества, можно было бы ожидать серьезной разницы в количестве мужчин и женщин, присутствующих при продаже недвижимости. Женщины могли не присутствовать лично при нотариальном оформлении сделки, когда они продавали или приобретали имущество: женам было проще поручать представительство мужьям, чем ездить по делам самим. В сущности, так было бы удобнее всего, если бы, в соответствии с предположениями ученых, женщины возлагали все решения по поводу управления собственностью на мужей или других родственников мужского пола. Однако подписи под купчими записями говорят о том, что и мужья, и жены были верны не только букве, но и духу закона о раздельном имуществе. И покупая, и продавая собственность, мужчины и женщины лично присутствовали на продажах почти в равных пропорциях. Как видно из данных (табл. 3.1), в XVIII в. помещики обоего пола засвидетельствовали подписью почти 90% покупок и продаж деревень. Более того, когда в XIX в. уровень присутствия женщин при заключении сделок снизился, то вместе с ним пошло вниз и личное участие мужчин в их оформлении. По всем уездам и за весь период наблюдений поведение дворянок оказывается удивительно сходным с поведением мужчин-помещиков: и те и другие одинаково не желали доверять уполномоченным лицам дела, связанные с недвижимостью.

Состав лиц, подписывавших документы вместо неграмотных дворянок, еще ярче подчеркивает стремление супругов строго соблюдать официальное разделение их имущества. До XIX в. многие дворянки были не в состоянии заверить документ своей подписью^{198}. Но, как ни странно, подписи мужей и родственников не являются самыми многочисленными в имущественных сделках неграмотных женщин: в среднем 22% женщин в XVIII в. просили мужей подписывать за них купчие, но куда чаще они обращались к священникам или чиновникам с просьбой засвидетельствовать их сделки (см. табл. 3.2). Судя по нотариальным записям, бывало, что неграмотные дворянки просили чиновников расписаться за них даже тогда, когда их собственные мужья тоже приезжали в контору по своим делам. Так, в 1777 г. в Тамбове прапорщик Извольский лично присутствовал при оформлении его женой в провинциальной канцелярии залога тридцати душ крепостных. Сам Извольский отдал в заклад 20 десятин земли, так что вместе супруги получили 1500 руб. – вероятно, на уплату долгов. Извольский подписался под своей закладной, а жена его Елена попросила секретаря заверить ее закладную^{199}. К тому же дворяне обоего пола, как оказалось, не склонны были просить своих супругов заключать за них сделки, когда речь шла о продаже собственности[85]85
  В составленной мною подборке примерно из 6 тыс. купчих и закладных на имения с крестьянами я обнаружила только девять случаев, когда мужчины выступали представителями своих жен. См.: РГАДА. Ф. 615. Оп. 1. Ед. хр. 11576. Л. 32-33; Ед. хр. 11578. Л. 7; Ед. хр. 11579. Л. 14-15; Ед. хр. 11581. Л. 36-37; Ед. хр. 11592. Л. 35, 54-55; ГАВО. Ф. 92. Оп. 5. Ед. хр. 21. Л. 194-195, 309-310; Ф. 92. Оп. 5. Ед. хр. 682. Л. 62-63. Примеры случаев, когда мужчины посылали жен вместо себя к нотариусу (хотя некоторые из дам были неграмотны), см.: РГАДА. Ф. 282 (Юстиц-коллегия). Оп. 1. Ед. хр. 394. Л. 354-356, 227-231; Ф. 615. Оп. 1. Ед. хр. 2045. Л. 64-65; Ф. 615. Оп. 1. Ед. хр. 11569. Л. 11; Ед. хр. 11577. Л. 22-23; Ед. хр. 11578. Л. 7; ГАТО. Ф. 67. Оп. 1. Ед. хр. 27а. Л. 29-30; ГАВО. Ф. 92. Оп. 5. Ед. хр. 21. Л. 50-51; Ф. 92. Оп. 2. Ед. хр. 682. Л. 77-78.


[Закрыть]. Определенно супруги были заинтересованы в общем финансовом благополучии, хотя бы ради детей, но если они не могли сами присутствовать при сделке, то скорее готовы были обратиться к третьему лицу с просьбой похлопотать об их интересах. Эти особенности нотариальной практики не оставляют сомнений, что представительство замужних дворянок в их собственных делах считалось само собой разумеющимся, даже если их участие сводилось просто к личному присутствию в момент сделки.

Таблица 3.1.

Присутствие дворянок и дворян при продажах имений в 1750-1860 гг.[86]86
  ж – женщины, м – мужчины. Каждая цифра означает процент женщин или мужчин, присутствовавших при заключении сделок продажи своего имущества. Количество сделок указано в скобках. Источник: см. Приложение 1.


[Закрыть]

Таблица 3.2.

Подписи представителей неграмотных дворянок (1750-1860 гг.)[87]87
  м – муж, р – родственник мужского пола, о – официальное лицо (чиновник или священник). Все подписи, не входящие в эти категории, принадлежат женщинам-родственницам. Каждая цифра показывает процент неграмотных дворянок, за которых расписались представители данной категории. В скобках приведено количество неграмотных женщин, участвовавших в продажах имений. Источник: см. Приложение 1.


[Закрыть]

Душевладение и проблема браков между крепостными

Несмотря на всю ту защиту, которую обеспечивал институт обособленного имущества замужним женщинам и их родным семьям, перед российскими судами, охранявшими границы между собственностью мужа и жены, все-таки возникала масса юридических дилемм. Важно отметить, что правовые конфликты по поводу выяснения статуса имущества, принадлежащего мужу и жене, были по преимуществу характерны для XVIII в.: они возникли в его начале и усилились после указа 1753 г., предоставившего замужним женщинам власть над их имениями. Хотя российское право начала Нового времени признавало замужних женщин собственницами приданого, управление имуществом супругов традиционно было их общим делом. Выше мы видели, что до второй четверти XVIII в. приданое вручалось жениху. В начале Нового времени супруги совместно решали вопросы отчуждения приданого жены и выделяли приданое дочерям из своих общих владений («из обща»). К тому же и жены, и дети несли ответственность по долгам мужей и отцов^{200}.[88]88
  М.Ф. Владимирский-Буданов полагал, что в России с XIV по XVII в. существовала какая-то форма совместной собственности, а, по мнению В.И. Сергеевича, раздельное имущество сосуществовало с некой системой совместного имущества. См.: Владимирский-Буданов М.Ф. Обзор истории русского права. С. 449—456; Сергеевич В.И. Лекции и исследования подревней истории русского права. 2-е изд. СПб., 1899. С. 366—369.


[Закрыть]

В процессе постепенного перехода имущественных прав от семей к индивидам судебные власти в России сталкивались со все новыми трудностями в исполнении закона о раздельном имуществе. Задолго до того как женщины получили право контроля над своим состоянием, дворянские семейства уже прекрасно осознавали, что существует опасность обмана со стороны родни по мужу. В течение XVIII в. их опасения вылились в форму невероятно подробных росписей приданого, в которых не только значились количество земли и численность крестьян, данных за невестой, но и бесконечно перечислялись иконы, платья, хозяйственные принадлежности, корсеты… Такие списки оказывались незаменимыми в имущественных спорах, в которых предметом разногласий служила каждая подушка и каждая кастрюля. Типичный случай произошел в 1761 г., когда подполковник Свечин представил в Сенат восьмистраничный список приданого своей жены, которую обвинял в супружеской неверности, и попытался завладеть ее имуществом. Свечин перечислил по пунктам каждую вещь из жениного приданого и отметил, в чьем владении она находится в данный момент – его или ее. Если вещь была продана, то он отмечал, кем именно. Некоторые вещи, в том числе несколько предметов нижнего белья и лисья шуба, как отметил Свечин, были «изношены женою»^{201}.

Но куда сложнее, чем поделить движимое имущество, было установить, кому принадлежат крестьяне в ситуации, когда крепостные мужа и жены вступали в брак и у них рождались дети. Проблема принадлежности крепостных иллюстрирует те сложности, которые были связаны с сохранением раздельной собственности супругов в повседневном обиходе. Она показывает также, что, дабы пожать плоды раздельного владения имуществом, дворянки были вынуждены оберегать правовые границы, отделявшие их поместья от владений мужа. Существование целого ряда документов о юридических договоренностях, в том числе запись полученных в приданое деревень на имя жены и тщательное перечисление состава приданого в росписях, твердо внушало мужчинам и женщинам, что они не могут игнорировать раздельность своих имений. В то же время мужья довольно часто управляли обоими имениями и женили своих крестьян на крепостных своих жен. Причем, если дворянка не самым пристальным образом следила за своими владениями, это могло привести к существенным потерям как для нее самой, так и для ее детей.

В росписи приданого, как правило, включались крепостные женщины, и естественно, что между крестьянами, принадлежавшими супружеским парам, заключались браки. Это обстоятельство никого не тревожило, пока существовал брак между владельцами крепостных, но, как только один из супругов умирал, начинались серьезные проблемы. Соборное уложение 1649 г. запрещало владельцам разлучать жен и мужей. А раз женатых крестьян нельзя было поделить, то перед овдовевшим барином или барыней вставал затруднительный вопрос: собственностью которого из супругов теперь считаются крепостные муж с женой и их дети?

Вдова Акулина Воейкова, обратившаяся в Вотчинную коллегию в 1737 г., стояла на том, что владелица – она. После смерти мужа в 1735 г. Воейкова вступила в длительный спор со своим зятем, князем Никанором Мещерским, по поводу раздела мужнина имения. Воейкова не оспаривала права дочери на шесть седьмых имения, но настаивала, что имеет полное право на одну седьмую часть недвижимого имущества своего мужа, как и на возврат своего приданого. По словам Воейковой, Мещерский отдал ей менее одной десятой части собственности, причем забрал себе всех умелых и работящих крестьян, оставив ей «самых нищих, и увечных, и мертвых». Кроме того, зять причислил к своей доле всех ее крепостных женщин, которых муж когда-то выдал замуж за крестьян из собственных деревень.

В 1744 г. Воейкова представила свое дело в Сенат, после того как Вотчинная коллегия постановила, что крепостных женщин ей должны вернуть, а их мужей и детей зачесть в счет ее прожитка. Тем самым сокращалась та доля имущества, которая полагалась вдове из имения мужа. Сенат же, напротив, нашел решение Вотчинной коллегии противоречащим одной статье Соборного уложения, гласившей, что если женщина умирала, не оставив потомства, то принадлежавших ей крестьянок следовало возвращать ее родной семье. Если же эти крестьянки были выданы замуж, то их мужьям полагалось отправляться вместе с женами, невзирая на то, кому они принадлежали первоначально. Поэтому Сенат постановил, что Воейкова вправе требовать возврата своих крестьянок вместе с семьями в качестве исходного приданого сверх одной седьмой части владений мужа^{202}.

В XVIII в. регулярно происходили подобные конфликты из-за принадлежности крестьянских семей разным владельцам-супругам. В 1751 г. в Вотчинную коллегию пожаловалась вдова Акулина Коверина. Она заявила, что ее муж выдал нескольких ее крепостных девок за собственных мужиков, и потребовала вернуть их вместе с семьями. На это ее деверь отвечал негодующим письмом, где говорилось, что Коверина не принесла в приданое ни одной крепостной крестьянки, и более того, его покойный брат выдал за ее крестьян десять собственных девок, и все они теперь принадлежат его невестке^{203}. Последовала череда жалоб с обеих сторон; два года спустя Вотчинная коллегия вынесла решение в пользу Ковериной, признав ее права на седьмую часть имения мужа и на всех ее крепостных женщин с их потомством^{204}.

До середины XVIII в. дворянские вдовы явно оказывались в выигрыше благодаря тому, как суды истолковывали их право требовать назад своих крестьянок вместе с их семьями. Но такое положение вещей куда меньше устраивало мужчин, которые чувствовали, что их обирали, лишая части наследства. В 1767 г. дворянские собрания представили свои жалобы вниманию Екатерины II, указывая на то, что при действующих правилах мужчины несут убыток в крестьянах и что при разделе имущества следует дать право владельцу крепостного мужа требовать себе всю его семью^{205}.

Члены Сената, вынося впоследствии решения по поводу принадлежности крепостных, повторяли логику рассуждений провинциальных дворян-депутатов. В течение второй половины XVIII в., по мере того как законодатели пересматривали свои взгляды на отношение женщин к имуществу, они также во многом лишили прежней защиты замужних женщин-помещиц. Предоставив женщинам в 1753 г. полноправие в отношении собственности, Сенат был вынужден заново рассмотреть проблему принадлежности крестьян супружеским парам.

При пересмотре одного дела в 1799 г. Общее собрание Сената обсуждало принципы, влиявшие на прецеденты решений о принадлежности крестьян от 1744 и 1762 гг. В 1744 г. было вынесено решение в пользу жены и ее родственников, потому что «в прежния времена приданое имение справливалося не за одною вышедшею замуж, но и замужем ея, и по тому почитал он себя владельцем женина имения, мог приданых ея женщин выдавать за своих людей». Чтобы предотвратить ущерб имуществу жены и ее рода, Сенат тогда постановил, что крепостных крестьянок с потомством надлежит возвращать жене и ее родным. Но после 1744 г. в регистрации приданого установились новые обычаи. Теперь чиновники записывали деревни только на имя жены, и женщины стали управлять и распоряжаться своими имениями, не спрашивая разрешения у мужей, так что мужчины более не могли присваивать собственность своих жен. Следовательно, решили сенаторы, будет несправедливо вместо одной крестьянки отдавать жене целую семью.

А потому они предложили новые основания для раздела имущества в будущем. Если мужья и жены сговаривались поженить своих крестьян, то отныне при разделе имущества действовал такой принцип: крестьянская семья принадлежит владельцу крепостного мужа. Поэтому если муж выдавал своих крепостных женщин за мужиков, принадлежащих жене, то владелицей отныне считалась жена, и наоборот^{206}. Словом, получив право контролировать собственные имения, женщины, хотели они того или нет, брали на себя и бремя защиты своего состояния от притязаний со стороны мужей.

Сделки между супругами

Установление принадлежности крестьян было не единственным затруднением, с которым сталкивались суды, пытаясь уладить имущественные отношения между супругами во второй половине XVIII в. Исходя из той удобной посылки, что женщины теперь в самом деле могут решать, как им использовать свою собственность, законодатели постепенно лишали их той защиты, которую некогда распространили на жен, принуждаемых отдать свое состояние. Разобравшись с последствиями, ожидавшими супругов-помещиков, которые женили между собой своих крепостных, суды принялись за решение вопроса о том, можно ли мужьям и женам продавать или закладывать друг другу имущество. Блюстители закона возражали против этого не на том основании, что не могут же муж и жена, являясь единым существом, оформлять взаимные контракты (так считалось кое-где в Западной Европе). Их смущало другое – постулат об обязанности женщин слушаться своих мужей, который первоначально являлся одним из догматов церковного права, а затем был сформулирован и в гражданских сводах законов. Сначала суды выражали вполне обоснованное понимание того, что мужья способны, пользуясь слабостью своих жен, заставлять их уступать свою собственность на невыгодных условиях. Но к XIX в. забота властей о беззащитных женах постепенно сменилась твердой уверенностью в том, что замужние женщины должны сами защищать собственные интересы.

Хотя имущественные сделки между супругами, судя по нотариальным документам, были сравнительно немногочисленны, вопрос, разрешать ли им продавать друг другу недвижимость, тревожил сенаторов и в XIX в. Суды издавна ощущали, что существует вероятность насильственных продаж земли принуждаемыми к этому женами. Чтобы свести к минимуму подобную угрозу, в XVII в. продавцов обоего пола опрашивали в суде при оформлении купчих записей, закладных или завещаний[89]89
  Сначала закон требовал судебного допроса продавца, а позднее решили, что достаточно подписи самого продавца или его родственника. См.: ПСЗ-1. Т. 2. № 763 (19.06.1679); Т. 2. № 909 (05.04.1682).


[Закрыть]. Впрочем, самым эффективным препятствием намерениям мужа переписать собственность жены на свое имя служил надзор со стороны родственников жены. В указе 1679 г., запретившем мужчинам продавать вотчины их жен, содержалась ссылка на родственников «вдов и девиц»; эти люди утверждали, что их родственниц мучили до тех пор, пока те не соглашались на отчуждение своих земель^{207}. Лишь гораздо позднее, в XVIII в., женщины привыкли обращаться в суды от собственного имени с жалобами на то, что их обижают и обирают.

Лишь во второй половине XVIII в., после того как женщины приобрели власть над своим состоянием, вопрос о законности сделок между супругами занял серьезное место в сенатских дебатах. Весьма показательно, что первое обсуждение статуса таких сделок в Сенате, состоявшееся в 1763 г., было инициировано не супругой, павшей жертвой принуждения, а потомками владельца имения, поспорившими из-за права его выкупить. В резюме этого дела главное внимание уделялось праву членов одного рода продавать имущество другому роду; в конце концов Сенат постановил, что продажа имущества мужьями женам неприемлема. Основанием этого решения послужил указ 1748 г., запретивший мужьям и женам претендовать на наследственную седьмую часть владений своих супругов при их жизни. Продажа женами имущества мужьям была, по мнению сенаторов, еще нежелательнее, так как женщина, не имея права возражать мужу, могла по его требованию отступиться от своего имущества^{208}.

В последующих судебных постановлениях власти то исходили из неопределенности правового статуса имущественных сделок между супругами, то подчеркивали необходимость защищать жен от жадных мужей. Как ни странно, женщины оказывались в проигрыше и тогда, когда они покупали недвижимость у своих мужей, и тогда, когда у них обманом выманивали их поместья. В 1780 г. Наталья Сухотина пожелала зарегистрировать в Вотчинной коллегии имение, купленное ею у мужа, но там отказались удовлетворить ее ходатайство. Авторы этого решения утверждали, что ни в Соборном уложении, ни в позднейших узаконениях не содержится прямого разрешения на сделки между супругами. Исходя из резолюции Сената от 1763 г., Вотчинная коллегия постановила, что не может регистрировать никакие имущественные сделки между мужьями и женами. Впрочем, вопрос о том, вернет ли муж Сухотиной ту сумму, которую она ему заплатила за имение, не обсуждался^{209}. Подобным же образом в 1805 г., когда жена титулярного советника Иванова подала в суд на мужа, не вернувшего ей 2 тыс. рублей, взятые в долг, Сенат отказался передать в ее руки имение, которое Иванов дал жене в заклад, объявив, что согласно судебному решению 1763 г. сделка их была незаконной. С другой стороны, Сенат позволил Ивановой требовать через суд возврата суммы, одолженной мужу^{210}.

Хотя судебные власти и штрафовали женщин за участие в имущественных сделках с мужьями, они все же не упускали из виду их уязвимое положение. В 1801 г. сенаторы слушали дело об имении тамбовской дворянки Марии Мосалевой, заложенном ею мужу за 10 тыс. рублей. Кончилось тем, что Сенат вынес решение в пользу ее двоюродных братьев на том основании, что перед смертью сама Мосалева подала в суд на своего мужа, причем утверждала, что это он принудил ее составить закладную, а потом завладел ее имением, так и не заплатив деньги^{211}. Случай Мосалевой был вполне типичен для дворянок, многие из которых, как она, умирали, не дождавшись правосудия.

Ходатайства женщин о разводах в XVIII в. были полны подобных обвинений: эти женщины описывали, как мужья непрестанно избивали их до полусмерти, как таскали за волосы по полу, как морили голодом – и все ради того, чтобы заставить их расстаться со своим имуществом^{212}. В одном ужасающем документе 1758 г. Ульяна Головнина рассказывала, как муж не только избивал ее до синяков, но еще и приехал однажды вечером в ее деревню и пригрозил переломать ей руки-ноги и поджечь дом, если она откажется отписать на него свое поместье^{213}.

Пока Сенат обсуждал правовые тонкости разрешения супругам вести дела между собой, в губерниях, куда не доставала рука центральной власти, продолжались имущественные сделки между мужьями и женами. Убедившись, что пресечь это невозможно, Сенат в конце концов пересмотрел свои прежние постановления и объявил, что резолюция по делу 1763 г. представляла собой всего лишь решение по конкретному спору, а не общий принцип и что в российских законах нет никаких оснований запрещать супругам продавать друг другу имущество[90]90
  До середины XIX в. сделки между супругами были редкими, но иногда они появляются в нотариальных записях. См. гл. 4, табл. 4.17.


[Закрыть]. Последний спор по этому вопросу состоялся в Сенате в 1825 г. между министром юстиции и членами комиссии по составлению Свода законов. В своей аргументации почти все сенаторы вообще не касались проблемы власти мужа над женой и настаивали, что постановление 1763 г. так и не было возведено в ранг закона. Министр юстиции решительно возражал, указывая на то, что Вотчинная коллегия сформулировала тогда свое мнение как руководство для решений по всем будущим сделкам между супругами. В ответ члены комитета выдвинули собственное понимание проблемы: по их мнению, она заключалась не в пользе или вреде продажи имущества между супругами для участников сделки, а в том, существует ли в российских законах какое-нибудь положение, позволяющее запретить эти сделки. Пересмотрев статьи Соборного уложения и «Жалованной грамоты дворянству», комитет заключил, что не обнаруживается никаких причин, препятствующих переходу собственности от супруга к супругу. После долгого обсуждения, в котором ни слова не прозвучало о незащищенном положении женщин, трое из четырех сенаторов на Общем собрании признали, что отныне сделки между мужьями и женами надлежит разрешить^{214}.

Если учесть, что прежние решения опирались, хотя бы отчасти, на убеждение, что жен следует защищать от жестоких мужей, это был странный вывод[91]91
  Ослабление бдительности российского имущественного права к случаям принуждения со стороны мужей находит параллель в событиях того же периода в Соединенных Штатах. М. Салмон, проследившая рост популярности обособления имущества замужних женщин в начале XIX в., считает, что в глазах законодателей «женщина, владевшая обособленным имуществом, не заслуживала такой же защиты, как женщина, им не владевшая». См.: Salmon M. Women and the Law of Property in Early America Chapel Hill, 1986. P. 107-108.


[Закрыть]. Но постановление Сената находилось в общем русле российского имущественного права с его тенденцией предоставлять женщинам минимальное покровительство. С середины XVIII столетия закон делал мало различий между тем, как использовали свое имущество мужчины и женщины. Когда на оба пола возложили равное бремя защиты своих интересов, это стало логическим следствием повышения статуса женщин в имущественном праве. Так, в начале XIX в. российские чиновники столкнулись с парадоксом, который по сей день сбивает с толку юристов: если закон не проводит различия между полами, это никоим образом не означает, что у женщин появляются равные возможности в осуществлении их законных прав.